|  Максим Осипов
|
|  Грех жаловаться
 -------

   Максим Осипов
   Грех жаловаться

 

   Предисловие

   Есть очевидная причина прочесть эту книгу. В первых трех очерках Максим Осипов рассказывает о своей работе в провинциальной больнице, о помощи или противодействии пациентов, начальства, публики, о соединении собственной и местной жизни – и мы наблюдаем в реальном времени («в реальном времени, в ситуации, которая меняется от того, что ты делаешь и говоришь») и развитие ситуации, и, главное, наблюдаем самого автора – человека умного, знающего, наблюдательного, бесстрашного. Бесстрашного не только в жизни, но и в тексте – в прямом и твердом, но без лишней резкости, назывании вещей («у больных, да и у многих врачей сильнее всего выражены два чувства – страх смерти и нелюбовь к жизни», «Темные они, – говорят мне добрые люди. Я бы сказал иначе – плохие. Оттого и темные, что плохие, не наоборот») и (может быть, одно из самых смелых заявлений сегодня) в признании интеллигентских мерок как единственно значимых – «по меркам интеллигентного человека (а какие еще есть мерки?)».
   Конечно, нам хочется узнать, что этим человеком руководит, – и мы прочтем его «Манифест в форме диалога». Конечно, хочется узнать, как человек, который, судя по очеркам, понимает людей точно в ту меру, в какую нужно, не залезая в реальные или воображаемые глубины чужой души («О чем думают мои пациенты? Загадка. Дело не в образованности. Вот он сидит передо мной, слушает и не слушает, я привычно взволнованно говорю про необходимость похудеть, двигаться, принимать таблетки, даже когда станет лучше, а ему хочется одного – чтобы я замолчал и отпустил его восвояси»), – хочется узнать, как он все-таки эти глубины себе представляет, – и мы прочтем две его беллетристические повести и увидим, как герои главного сюжета русской классической литературы (мертвый он и живая она) трансформируются под трезвым и наблюдательным взглядом автора, – но увидим и как сам его взгляд трансформируется под действием этого сюжета.
   И есть вторая причина – менее очевидная, но не менее важная. Кто нам расскажет о нашей общей действительности, кого мы готовы выслушать, кому поверить? Рассказ просто свидетеля об этой действительности нас давно уже раздражает – а что тут делает посторонний? – потому что вся эта наша действительность, на всей территории – есть наше частное, между жертвами и обидчиками, дело, посторонних нам тут не надо. Есть другой способ рассказа об этой действительности – рассказ жертвы, но он взывает о помощи, – а мы ее дать не можем, ведь мы сами жертва, так зачем нам еще чужие жалобы? Лишь обличителей мы готовы слушать бесконечно – и с ними отождествляться, лишь бы козел отпущения был общий у автора и у нас, у читателей: иностранцы – у патриотов, инородцы – у фашистов, власть – у либералов, интеллигенция – у всех.
   Но Осипов никого не обличает – а его рассказ мы слушать готовы. Мы видим ту же самую знакомую нам по тысячам книжных и журнальных жалоб и обличений действительность, но видим глазами человека, который ее меняет, проще говоря – в ней работает. И она приобретает странно-новый оттенок. Те же констатации, которые в устах жертв нас бесплодно мучат, а в устах свидетелей раздражают, здесь получают спокойный тон не диагноза даже, а описания условий работы. Мы привыкли к тому, что фрагменты мира освещены страданием, но, похоже, в смеси с апатией даже и этот свет тускнеет. Работа бросает на свою часть мира свет гораздо более ясный и резкий, по крайней мере, новый для нас.
   И как сам автор вежливо, но твердо – а иногда с большим для себя риском (хотя нигде не подчеркнутым) отстраняется от любого не рабочего «мы», от любых слияний – с либерально-журналистской «элитой», с местным начальством, с бандитами и, самое главное, с тем, что он называет «пустота», «алкоголизм», то есть с небытием внутри самого себя, – так и его очерки не позволяют читателю праздных отождествлений. Согласиться с рассказчиком, сказать «да» на его беспощадно-трезвые констатации может только тот, кто и на свой кусок мира смотрит не как пассивная жертва или обличитель, а как работающий человек.
   Григорий Дашевский

   101-й километр

 

   В родном краю

   Уже полтора года я работаю врачом в небольшом городе N., районном центре одной из прилежащих к Москве областей. Пора подытожить свои впечатления.
   Первое и самое ужасное: у больных, да и у многих врачей, сильнее всего выражены два чувства – страх смерти и нелюбовь к жизни. Обдумывать будущее не хотят: пусть все остается по-старому. Не жизнь, а доживание. По праздникам веселятся, пьют, поют песни, но если заглянуть им в глаза, то никакого веселья вы там не найдете. Критический аортальный стеноз, надо делать операцию или не надо лежать в больнице. – Что же мне – умирать? – Ну да, получается, что умирать. Нет, умирать не хочет, но и ехать в областной центр, добиваться, суетиться – тоже. – Мне уже пятьдесят пять, я уже пожил (пожила). – Чего же вы хотите? – Инвалидности: на группу хочу. В возможность здоровья не верит, пусть будут лекарства бесплатные. – Доктор, я до пенсии хоть доживу? (Не доживают до пенсии неудачники, а дожил – жизнь состоялась.)
   Второе: власть поделена между деньгами и алкоголем, то есть между двумя воплощениями Ничего, пустоты, смерти. Многим кажется, что проблемы можно решить с помощью денег, это почти никогда не верно. Как с их помощью пробудить интерес к жизни, к любви? И тогда вступает в свои права алкоголь. Он производит такое, например, действие: недавно со второго этажа выпал двухлетний ребенок по имени Федя. Пьяная мать и ее boyfriend, то есть сожитель, втащили Федю в дом и заперлись. Соседи, к счастью, все видели и вызвали милицию. Та сломала дверь, и ребенок оказался в больнице. Мать, как положено, голосит в коридоре. Разрыв селезенки, селезенку удалили, Федя жив и даже сам у себя удалил дыхательную трубку (не уследили, были заняты другой операцией), а потом и катетер из вены выдернул.
   Третье: почти во всех семьях – в недавнем прошлом случаи насильственной смерти: утопление, взрывы петард, убийства, исчезновения в Москве. Все это создает тот фон, на котором разворачивается жизнь и нашей семьи, в частности. Нередко приходится иметь дело с женщинами, похоронившими обоих своих взрослых детей.
   Четвертое: почти не видел людей, увлеченных работой, вообще делом, а от этой расслабленности и невозможность сосредоточиться на собственном лечении. Трудно и со всеми этими названиями лекарств (торговыми, международными), и с дозами: чтобы принять 25 мг, надо таблетку 50 мг разделить пополам, а таблетку 100 мг – на четыре части. Сложно, неохота возиться. Взвешиваться каждый день, при увеличении веса принимать двойную дозу мочегонных – невыполнимо. Нет весов, а то соображение, что их можно купить, не приходит в голову, дело не в деньгах. Люди практически неграмотны, они умеют складывать буквы в слова, но на деле это умение не применяют. Самый частый ответ на предложение прочесть крупный печатный текст с моими рекомендациями: «Я без очков». Ну раз без очков, то значит, сегодня ничего читать не собиралась, это и есть неграмотность. Еще одна проба: поняли, куда Вам ехать, поняли, что надо на меня сослаться? – Вроде, да. – А как меня зовут? Зло: – Откуда я знаю?
   Пятое: оказалось, что дружба – интеллигентский феномен. Так называемые простые люди друзей не имеют: ни разу меня не спрашивал о состоянии больных кто-нибудь, кроме родственников. Отсутствует взаимопомощь, мы самые большие индивидуалисты, каких себе можно представить. Кажется, у нации нет инстинкта самосохранения. Юдоль: проще умереть, чем попросить соседа довезти до Москвы. Жены нет, а друзья? Таких нет. Брат есть, но в Москве, телефон где-то записан.
   Шестое: мужчина – почти всегда идиот. Мужчина с сердечной недостаточностью, если за ним не ходит по пятам жена, обречен на скорую гибель. Начинается этот идиотизм уже в юношеском возрасте и затем прогрессирует, даже если мужчина становится главным инженером или, к примеру, агрономом.
   Мужчина, заботящийся о близких, – редкость, и тем большее уважение он вызывает. Одного из них, Алексея Ивановича, я лечу – он добился, чтобы жене пересадили почку, продал все, что у них было, потратил сорок тысяч долларов. Обычно иначе: Бог дал – Бог взял, девять дней, сорок.
   Противны выбившиеся в люди. На днях приходила одна такая с недавним передним инфарктом. Мужним воровством построила рядом с нами большой каменный дом. Во мне она видит равного или почти равного и потому сначала жалуется, что ее растрясло, «хотя машина хорошая, Вольво», а потом ведет такой разговор: «Мне сейчас надо внука отправить на Кипр к дочери, она там учится. Кипр, знаете, очень испортился, слишком много голубых». И все в таком роде. Кстати, обстановочка, в общем, асексуальная, не то что в иных московских клиниках, где тяга полов прямо-таки разлита в воздухе.
   Еще одно: у нас почти не лечат стариков. Ей семьдесят лет, чего вы хотите? Того же, чего и для двадцатипятилетней. Вспомнил трясущуюся старушку в магазине. Кряхтя, она выбирала кусочки сыра, маслица, колбаски, как говорят, половчее, то есть подешевле. За ней собралась очередь, и продавщица, молодая белая баба, с чувством сказала: «Я вот до такого точно не доживу!» Старушка вдруг подняла голову и твердо произнесла: «Доживете. И очень скоро». В Спарте с немощными обходились еще рациональнее – что осталось от Спарты, кроме нескольких анекдотов? Создается впечатление, что мы экономим какие-то ресурсы, усилия для лечения молодых, это неверно. Старика пытаются лечить, если он социально значимый (отец начальника электросетей, мать замглавы администрации).
   Вообще же старушки интереснее всех. Недавно полночи ставил временный кардиостимулятор; когда наконец все получилось, пожал руку своему помощнику, и тогда полубездыханная прежде старушка тоже протянула мне руку: «А мне?» – и крепко пожала.
   Вечная присказка: «Хорошо вам говорить, Максим Александрович». На деле это значит – хорошо вам, Максим Александрович, вам не лень делать то или другое.
   Роль Церкви в жизни больных и больницы ничтожна. Нет даже внешних атрибутов благочестия, вроде иконок на тумбочках. Все, однако, крещеные, у всех на шее крестики, в том числе у страшного человека по имени Ульрих. Ульрих расстрелял своими руками шестьдесят восемь человек (националистов на Украине, бандитов после амнистии 1953 года и так, «по мелочи»), водитель, ветеринар, целитель, внештатный сотрудник госбезопасности (вероятно, врет). Имеет табельное оружие, пистолет Стечкина (опять-таки, если не вранье). Удар полтонны, на днях выбил взрослому сыну передние зубы. Должен быть порядок. Порядок должен быть, а кто его не будет соблюдать, того остановим кулаком или, если понадобится, пулей. Пенсия две семьсот. Как же госбезопасность, не помогает? Нет, это добровольно. Говорить с Ульрихом страшно: того и гляди, возьмется за Стечкина. А сумасшествие (бывшая жена занимается черной магией, офис в Москве, вредит ему и все в таком духе – карма, дыхательные аппараты, магниты) – следствие совершенного зла, а не наоборот. Но такие больные – исключение, в основном люди миролюбивы.
   Идиотизм власти (областной, московской) даже не обсуждается, обсуждаются только способы ее обмана. Из-за этого происходят истории, для описания которых нужен гений Петрушевской. Вот одна из них: есть распоряжение, что ампутированные конечности нельзя уничтожать (например, сжигать), а надо хоронить на кладбище. Несознательные одноногие граждане своих ампутированных ног не забирают, в результате в морге недавно скопилось семь ног. Пришлось дождаться похорон бездомного (за казенный счет и без свидетелей) и положить ему эти ноги в могилу.
   Что же хорошего я вижу? Свободу помочь многим людям. Даже если помощь останется невосприня-той – дать возможность помощи. Отсутствие препятствий со стороны врачей, администрации. Хочешь палату интенсивной терапии – пожалуйста. Хочешь привозить лекарства и раздавать их – то же. Хочешь положить больного, чтобы мать-алкоголичка оставила его в покое, – клади. Помогает и отсутствие традиций. В отличие от других провинциальных городов N. не живет традициями.
   Ксенофобии тоже, в общем, нет, хотя на днях пришлось содрать с двери магазина типографским способом напечатанную листовку «Сохраним N. белым городом». При том что, по моим наблюдениям, все, кто хочет что-то сделать для больницы, – приезжие. Есть большая терпимость, в том числе, увы, к совершенно нетерпимым вещам, вроде торговли героином, и совсем нет осуждения. Ясно, что москвичи воры, ну и пусть.
   Есть уважение к книгам, знанию, опыту жизни в большом мире, но нет зависти. Что с того, что больные не соглашаются на операцию на сердце, – а кому ее хочется себе делать? Да тут еще областные светила объяснят, что делать ничего не надо. Каждый такой случай воспринимается как врачебная неудача, неэффективное действие, провал. Поэтому и приходится вешать дипломы на стенку, а главное – стараться, напрягаться, отдаваться разговору и вообще встрече с человеком.
   Радует если еще не жажда, то уже готовность к деятельности у людей, которых недавно, казалось, остается только закопать. Еще – ощущение герметичности происходящего (все попадают в одну больницу): становится известно продолжение любой истории, что добавляет ответственности.
   Есть радость встречи: недавно лечил худенькую веселенькую девяностолетнюю Александру Ивановну (отец-священник погиб в лагере, мать умерла от голода, осталась без образования, была воспитательницей в детском саду), человека, более близкого к святости, я не встречал. Говорю ей: у вас опасная болезнь (инфаркт миокарда), придется остаться в больнице. Она весело: птичий грипп, что ли?
   На днях получил привет от своего прадеда, умершего вскоре после моего рождения: обратил внимание на красивое и редкое имя больной – Руфь. «Руфь-чужестранка», – сказал я ей, и она ответила: «Только один врач отметил мое имя и очень меня за него полюбил, я и дома у него бывала». Этот врач – мой прадед, после лагеря он жил на 101-м километре, до смерти – в городе N. Теперь на 101-й километр не посылают, надо об этом побеспокоиться самому.
   Еще, конечно, нравится ощущение своего города, нравится, когда раскланиваются на улице. Молодец среди овец? Пусть, это лучше, чем овца среди овец. Тем более что скоро появится еще молодец, а там, глядишь, и еще.
   Из сказанного ясно, что я счастлив работать в городе N.
   апрель 2006 г.

   Прошел еще один год моей провинциальной жизни, многое изменилось, в большой мере – из-за обещанного выше молодца, моего молодого друга и коллеги. Вдвоем мы так ловко справляемся, что больных стало не хватать. Смертность в больнице уменьшилась вдвое. Возможностей помочь становится все больше, свободу никто не ограничивает, грех жаловаться. Анонимный олигарх подарил нам чудесный аппарат. Работа становится врачебнее, ближе к идеалу, хотя еще очень далека от него. Исчезает сентиментальность (когда навязывают роль благодетеля и вообще хорошего человека). Если бы этого не случилось, то пришлось бы рассматривать город N. как последнее пристанище доктора Живаго, как уступку энтропии. (Не всякий, кто Москву оставил, – Кутузов.) С другой стороны, первичная радость встречи (с людьми, с городом) прошла, приветов от прадеда больше не поступало, взгляд на окружающее стал более трезвым, а оттого – мрачным. Из-за попыток экспансии на соседние с N. районы все чаще приходится видеть начальство – районное, областное, московское. Это, как говорит коллега, «не добавляет». В отличие от зла, всегда образующего положительную обратную связь (страх – удушье – еще больший страх – еще большее удушье), осмысленная деятельность сопровождается все возрастающими трудностями.
   Медицина. Медицинская помощь на Руси, как и прежде, очень доступна, но не очень действенна: Верите ли, – сказал доктор ни громким, ни тихим голосом… что я никогда из корысти не лечу… Конечно, я бы приставил ваш нос, но это будет гораздо хуже. Предоставьте лучше действию самой натуры. Мойте чаще холодною водою, и я вас уверяю, что вы, не имея носа, будете так же здоровы, как если бы имели его. Так примерно лечат и теперь: за пять лет в России меняется многое, за двести – ничего. Врачи и больные по-прежнему отлично подходят друг другу. И вдруг появляемся мы, и пошло-поехало: один принимает много варфарина, не делая анализов, просто когда плохо себя чувствует, – у него тяжелое кровотечение, другой после протезирования клапана бросает принимать варфарин – у него тромбоэмболия бедренной артерии (можно сказать, повезло). Причина в обоих случаях – алкоголизм и мужской идиотизм. Мужской идиотизм, в частности, проявляется так: подавляющее большинство мужчин в ответ на вопрос «На что жалуетесь?» отвечают с раздражением: «Да вот, послали к кардиологу».
   Главная проблема нашей медицины – отсутствие лечащего врача. Больной слушает (если вообще слушает) последнего, к кому попадет. В больнице назначили одно, в поликлинике другое, в областной больнице третье, а в Москве сказали, что надо делать операцию. Кого слушать? Того, кто понравился, кто лучше утешил, кто взял больше денег? Или того, у кого громче звание? Как может профессор (академик, главный специалист, заслуженный врач) говорить глупости? Если Бога нет, то какой же я после того капитан? – это из «Бесов». Врач тоже не понимает, в какой роли находится: то ли он что-то решает, то ли так, должен высказать мнение. В теории лечащий врач – участковый, но он служит в основном для выписывания рецептов и больничных листов, часто пьет и презирает свою работу и себя. (Чехов в записных книжках еще называет уездного врача неискренним семинаристом и византийцем, это не вполне понятно.) Участковый врач давно отвык принимать решения («да» и «нет» не говорите, черный-белый не берите) и обращается с больным так: «Сердце болит при быстрой ходьбе? – А куда вам торопиться?» Как ни странно, такой ответ устраивает.
   Не хватает не больниц, не лекарств – нет линии поведения, нет единой системы апеллирования к источникам научного знания, нет системы доказательств и нет потребности в этой системе. Конечно, кое-кому удается помочь, каждый раз как бы случайно. Важно ведь именно превращение искусства в ремесло – в этом и состоит прогресс. А так – да мало ли что вообще в стране делают? Вот легкие недавно в Петербурге женщине пересадили – можно ли сказать, что у нас делается пересадка легких? Сколько человеку жить, надо ли бороться с болезнью всеми известными науке способами, решает не сам человек, а начальство (например, официальное противопоказание к вызову нейрохирургической бригады – возраст старше семидесяти лет), потом все кричат: «Куда только смотрит государство!» А государство – это милиционеры, что они понимают в медицине? Они и не могут иначе измерить ее, как числом амбулаторных посещений, продолжительностью госпитализации, количеством «высокотехнологичных» исследований и т. п. В общем, до революции в Тульской области был один писатель, теперь – три тысячи.
   Отсутствие людей, способных выдерживать линию – в лечении больных, в разговоре, в самообучении, – заметно не только в районном городе, но и в областном, и в Москве. Недавно мы с коллегой были в двух главных областных больницах, одна – победнее – нам скорее понравилась (врачи тяжело работают, читают медицинские книги – к сожалению, только по-русски), другая же не понравилась совсем. Обе больницы, кстати, judenfrei, что лечебным учреждениям совсем не идет (гибель отечественной медицины так и начиналась – с дела врачей; массовая эмиграция, уход активных людей на западные фирмы – это уже все было потом). Доктор Люба, красотка с длиннющими ногтями («Мы – клинические кардиологи», то есть делать ничего не умеем), ждет, что ее через год станут учить катетерной деструкции аритмий. Все это результат применения сталинского тезиса «Незаменимых у нас нет». (Я – министру, по возможности кротко: «А у нас есть».) Если уж непременно надо сталинское, взяли бы лучше «Кадры решают все». Как я не научусь играть «Мефистовальс», купи мне хоть новенький «Стейнвей», так и Люба не справится с аритмиями, даже когда спилит ногти. Начальству этого не понять: научим, в Москву пошлем, если надо – в Европу, в Америку. Не выйдет, на льдинах лавр не расцветет, никто в Америке не станет учить русский язык, чтобы потом рассказать Любе про аритмии (она английский «проходила в институте»). Потом мы ехали по пустой заснеженной дороге, было щемяще красиво, коллега немножко рассказывал из генетики, точнее – молекулярной биологии, а я смотрел по сторонам и думал: какие именно бедствия нас ждут? Какие бедствия ждут красивую пьяную женщину, без дела стоящую на перекрестке? Трудно сказать, какие-то – ждут. Может она образумиться, протрезветь и вернуться к детям или встретить хорошего человека?
   Деньги. Главный миф, в реальность которого верят почти все, – о решающей роли денег. Сплетня – двигатель провинциальной мысли – однообразна и скучна и вся сосредоточена на деньгах. Вокруг моего пребывания в городе N. ходят нелестные слухи, все они сопряжены с какой-то экономической деятельностью (несуществующей). В советское время слухи были бы иными: неприятности в Москве, желание ставить опыты на людях, связь с тайной полицией (такое обвинение еще страшнее), заграницей, жажда славы, семейные неурядицы – теперь такое никого не интересует. Кроме сребролюбия есть же еще сласто– и властолюбие, но об этих пороках забыли. Главный слух: москвичи купили больницу, скоро все будет платное. Какой бы легкой ни была рука, протянутая к людям, им все чудится, что она ищет их карман.
   Идея денег в умах людей, особенно мужчин, производит большие разрушения. За деньги можно все – вылечиться самому, вылечить ребенка, мать. По этому поводу много тихого отчаяния. Причина гибели – невысказанная – такая, например: мать умерла, денег на лечение не было. Знаю точно: дело не в деньгах, лекарства почти все доступны небогатому человеку. Отчаяние подогревается телевизионным: «Тойота, управляй мечтой». А ты, ничтожество, не можешь заработать, на худой конец – украсть (чтобы мать вылечить, можно и украсть). Настоящие мужчины управляют мечтой, о них всегда думает Тефаль, об их зубах заботится «Дирол с ксилитом и карбамидом» (кстати, карбамид – это по-английски мочевина, ничего особенного). Деньги, конечно, нужны, на многое не хватает, но главная беда иная, внеэкономическая.
   Пустота. Оля М. поступила в больницу с отравлением уксусной эссенцией, с ожогом пищевода. (Осенью больница превратилась в разновидность «Англе-тера»: один прямо в палате удавился, другой выбросился из окна, третья дважды пыталась вешаться – все за два месяца.) До этого Оля пробовала резать себе вены. Ей двадцать восемь лет, выглядит на пятнадцать, работает уборщицей в столовой. Выросла в детском доме в Людиново, Калужская область. Живет в двухкомнатной квартире с мужем-алкашом, свекром-алкашом, чистенькой семилетней дочкой (с бантом, приходила навестить мать, перед этим первый день пошла в школу) и со свекровью, которая явно привязана к внучке. Попытался поговорить, но не очень получилось. Велел алкашу-мужу вернуть ее паспорт, запер в сейф. Это было единственное мое осмысленное действие. Предлагал переехать (сам не знал куда, но что-нибудь бы придумал) – не хочет. Лежит скучает, ничего не читает, хотя говорит, что умеет. Подарил ей Евангелие – вернула (прочла, наверное, первое слово – Родословие… и бросила). Устроил ее разговор с отцом К. – замечательным священником, он приезжал ко мне лечиться из Москвы, – бесполезно, говорил один он, но Оля, по крайней мере, поплакала. Собрали ей шмоток, потом невесть откуда появился новый мужчина, будет жить с ним, выписывается веселенькая.

   Через два месяца поступает снова, была пьяная (говорит – только пива выпила, не похоже), разрезала себе живот, поранила переднюю стенку желудка, зашили. Уже выглядит грубее. Стонет от боли: «Блин, покашляла». По виду – классическая жертва, но дальше может совершить почти любое зло, например зарезать мужа, или девочку, или вот меня. Проще всего объявить Олю душевнобольной (хотя бреда и галлюцинаций у нее нет, а вопрос, что такое душа, считается в психиатрии неприличным), но разве это что-нибудь объясняет? Смотришь на Олю – и ясно, что зло не присуще человеку, а вступает, входит в него, заполняя пустоту, межклеточные промежутки. Зло и добро – разной природы, а сродство у пустоты именно со злом. (Недавно история Оли М. получила продолжение. В больницу поступил ее пьяница-муж. Получил резаную рану живота с повреждением тонкой кишки и подвздошной артерии. Говорит: ручка от мясорубки соскочила, он ударился о стол, на котором лежал нож и т. д.)
   Случаются встречи и менее тяжкие. В городе N. намного лучше, чем в Москве, относятся к гибнущим людям, в частности – к бездомным. Недавно скорая в лютый мороз выехала забрать «криминальный труп». «Похоже, Саша Терехов наконец преставился», – так выразилась фельдшер. Пока ехали, живой труп сел в такси и явился в больницу имитировать одышку. Госпитализирован на «социальную койку», утром исчез. Другой бездомный, из давно обрусевших немцев, с тяжелой аортальной недостаточностью, живет в больнице уже три месяца, поскольку его некуда выписать. Внешне он из бомжа-алкаша превратился в человека приличного вида, с бородкой, палкой, не пьет. В больницу за это время поступала его бывшая жена, он просил и ее задержать на подольше: к ней ходят детки (их общие). Взял семьдесят рублей на конверт, будет писать в Германию, немец все-таки, есть куда написать. В некоторых московских больницах имеется такая практика: через трое суток госпитализации сажать бродяг в автобус и отвозить подальше от больницы, есть и сотрудники, которые за это отвечают.
   Остается и смешное, хотя оно все менее заметно, поскольку повторяется. На днях больная принесла мне в подарок трехлитровую банку с огурцами, нахваливает огурчики, я благодарю. Вдруг: «Максим Александрович, а как мы насчет банки договоримся?»
   Активного, деятельного зла я не вижу совсем, только пустоту. В больничном сортире – обрывки кроссворда (и больные, и сотрудники помногу решают кроссворды): «жалкие люди», слово из пяти букв. Женским почерком аккуратненько вписано: НАРОД (по мысли авторов кроссворда, правильно – «сброд»). Всегда старался избегать этого слова, еще до приезда в N., но по многим поводам сильно заблуждался (Бродский о Солженицыне: «Он думал, что имеет дело с коммунизмом, а он имеет дело с человеком»). Нельзя относиться к так называемому «народу» как к малым детям: в большинстве своем это взрослые, по-своему ответственные люди. Во всяком случае, никакого ощущения потери, неосуществленных возможностей при тесном знакомстве с ними не возникает. Они и правда готовы жить лет пятьдесят—шестьдесят, а не столько, сколько на Западе, моста и правда «не было и не надо», они и правда предпочитают Киркорова Бетховену: на устроенный нами благотворительный концерт пришли почти исключительно дачники. (Кстати сказать, ненависть к классической музыке – при огромных в ней успехах – феномен необъяснимый. Моему товарищу-музыканту, попавшему в психиатрическую больницу, не разрешали пользоваться портативным проигрывателем – чтобы не слушал классическую музыку, которая сама уже есть шизофрения. Остальным больным – разрешают, потому что они слушают «нормальную» музыку, т. е. умца-умца.) Самый актуальный рассказ Чехова – «Новая дача», все-таки не «В овраге». Выбирают люди из своей среды – в условиях совершенно реального самоуправления – Лычковых.
   Начальство (те, кому нельзя сказать «нет»). Простой советский человек и простой советский секретарь райкома были очень разными людьми. Сохраняется это деление и теперь. Лычков, съевший всех, кто ему мешал, да еще законно избранный, очень глуп, конечно, по меркам интеллигентного человека (а какие еще есть мерки?), но кое-что чувствует тонко. Говорю с ним, а в глазах у меня написано: «Мне так нужна твоя подпись, что я даже готов с тобой выпить». Выпить он не против, но не на таких условиях.
   С начальством сопряжено множество историй, ни одна не порадовала, две – удивили. Первая история: я попросил крупную западную фирму выписать счет на томограф (обещали купить благотворители) по его настоящей цене – за полмиллиона, а не за миллион, без отката. Меня долго уговаривали: на разницу вы сможете купить еще приборов (ну да, а те тоже дадут откат – и так далее – до простынок). Оттого и появился в русском языке очень емкий глагол проплатить, то есть пропитать все деньгами. Затем выяснилось, что купить без отката нельзя, будет скандал: начальство окажется в ложном положении. Стало быть, не только можно ездить на красный свет, но это еще и единственная возможность куда-нибудь доехать.
   Вторая история случилась, когда я обратился к влиятельным знакомым-врачам с просьбой защитить меня от начальства. «Нет проблем. Скажи, кому звонить, все устроим». Спрашиваю, каким именно образом. «Честно говоря, мы обычно угрожаем физической расправой» (с помощью некогда оздоровленных бандитов). Быстро сворачиваю этот разговор и завожу другой: про инфаркты, инсульты и прочие милые вещи.
   Все это сильно меня опечалило, но потом я стал смотреть на дело иначе. Трудность не в том, что «ничего в этой стране нельзя сделать» (оказалось же, например, что в ней можно сделать революцию), а в том, что мой язык им так же не понятен, как мне – их. «Больной, что означает – не в свои сани не садись?» – «А я и не сажусь не в свои сани»; это из учебника по психиатрии. Так же и мы с начальством. «Вы же человек государственный», – говорю я одному крупному деятелю. А он мне: «Государство – понятие относительное».
   И тут – два пути. Первый – учить новый язык, что сложно и неохота, да и так он похож на родной, что можно потом все перепутать. Тут не только «я вам наберу», «повисите, пожалуйста», «это дорогого стоит», «обречено на успех», «будет востребовано», «нет правовой базы», «плохая экология», «недофинансирование», «реализация нацпроектов» – дело в системе понятий, способах доказательства. Сказанное мной, как кажется, совершенно не соответствует услышанному в ответ. У начальства то же впечатление, я думаю. Второй путь – нажимать на все кнопки подряд, как в незнакомой компьютерной программе, иногда это приносит успех. Вот и займемся.

   март 2007 г.

   Грех жаловаться

   Продолжаю свои записки.
   «Труда, как и любви, не бывает слишком много», – сказал как-то отец Илья Шмаин, тоже живший (и служивший) в нашем городе. Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий, / Скрипучий поворот руля…
   Прошло еще полгода, многое внешне поменялось к лучшему, но отчаяние временами охватывает с прежней силой: ладно бы речь шла об искусственном сердце или о новом литературном направлении, а то – обычные вещи, а даются страшным трудом и как бы случайно. O, Lord, deliver me from the man of excellent intentions and impure heart, – избави мя, Боже, от человека благонамеренного, но нечистого сердцем, – произнесли бы наши недруги, если бы читали Элиота, «Полых людей». Понимаю: наслушались болтунов с нечистыми руками и сердцем. Деятель подозрителен, сердобольный наблюдатель гораздо понятнее.
   Мечта, однако, оказалась действенна. Ею, одной мечтой, мы получаем и приборы, и лекарства, и прочее, нужное для работы. Дружба – интеллигентский (и только в этом смысле русский) феномен – сработала, и теперь у нас есть почти все, с чем мы в состоянии справиться. Так что – попробуем.

   Чтобы пробиться к жизни, не абстрактно-народной, а собственной, необходим простор, в Москве его не хватает. «Этот город я сдал», – говорит знакомый художник. Здесь всё не в меру человека, и не как в огромном храме, совсем наоборот. Жить в провинции, если есть что делать, много лучше. До работы – две минуты, а если поторопиться – полторы. Лунной зимней ночью видно далеко кругом, да и времен года в средней полосе России куда больше четырех. Главное, что отравляет жизнь провинциала, – безысходность. Вид за окном останется неизменным до конца твоих дней, известно место на кладбище, где будешь лежать, исхода нет. Не попробовав жизни в большом городе, утешения в этом постоянстве не найти. Хорошо еще, что исчезли похоронные процессии, так пугавшие в детстве: открытый гроб несут через город, духовики фальшиво играют Шопена.
   Переезд из провинции в Москву – дело как будто естественное и правильное и носит массовый характер: у нас в городе почти нет людей от двадцати до сорока, кроме тех, кто стоит с пивом посреди улицы. Переезд же из Москвы в провинцию, напротив, индивидуален, плохо воспроизводим, в этом его дефект, если взглянуть на дело глазами западного человека, для которого воспроизводимость – главное доказательство бытия, а маргинал – чаще всего неудачник.
   Взгляд на Москву снаружи выхватывает всякие мелочи: по мере приближения к ней расстояние от дороги, на которое мужчины отходят помочиться, становится все меньше (это уже не ветхозаветные мочащиеся к стене): чего стесняться? – никто никого не знает, все чужие. Издалека Москва представляется гигантским полипом (как строится Москва-красавица!), местами со злокачественным перерождением. При ближайшем рассмотрении, однако, в ней находятся люди, готовые отдавать время, деньги и силы, чтобы устроить нашу больницу такой, какой мы ее задумали.

   Нажимать на все кнопки подряд было ошибкой: наше тихое, безмолвное житие враз нарушилось, и не стало в нем ни благочестия, ни чистоты. Началось все с разговоров с прогрессивным журналистом. «В России, – говорит, – всё лучше, чем кажется». Ага, good to know. Улыбается, мы-то с ним – элита. Сейчас нас поддержит государство. И стали к нам в город ездить чиновники – с непрошеными проверками (как еще в мирное время может заявить о себе государство?) и так, показаться.
   Начальство почему-то решило, что раз чего-то нет в областном центре, то и у нас быть не должно (министр – мне: «Да я тебя в область возьму!»). Маленькие начальники, надо сказать, еще и очень неухожены, некрасивы физически. Что делали эти мальчики в детстве: мучили животных, были старшинами в армии? Венец эволюции – особый биологический вид, совершенно равнодушный к наличию в жизни содержания. Слово, взгляд, рукопожатие – все бессмысленное. Чиновники, особенно пожиже, полагают, что нет большего счастья, чем занять их место. В этом шизофреническом, вымышленном мире говорят о вещах несуществующих, но силой разговоров получающих какое-то демоническое полусуществование. Одно теперь хорошо – нет проклятой идеологии (на памятнике Ленину написано углем: «Миша, это Ленин», никто не стирает), мыслями моими они управлять не хотят.
   Большой начальник (сейчас уже бывший, их часто меняют) словоохотлив. О себе говорит в третьем лице («Такой-то вам обещает…»), как будто быть начальником – его сущность. Другое дело: И гибну, принц, в родном краю… – принца можно заколоть, его нельзя снять. В противовес риторике советских времен (подвиг простого труженика и прочее) теперь о «народе» начальник говорит с гадливостью или со снисходительным презрением: «Пришла бабушка в поликлинику…» Какая она тебе бабушка, сынок? Вот, в соседней области главного врача одной из больниц осудили на пять лет условно и сняли с должности. Была безумная старушка, которая все время ходила в больницу, надоедала, мешалась под ногами. Главврач попросила начальника милиции что-нибудь сделать: не знала, что старушка «не бесхозная» – так теперь говорят. Милиционеры отвезли старушку в лес, где ее загрызли одичавшие собаки. Милиционеров посадили.

   Есть, однако, сила, с которой начальство готово считаться, которую принимает всерьез, – это бандиты. Писать о них боязно и неприятно. «Бандиты – тоже люди», «У бандитов есть свои законы» – да, у раковой опухоли тоже свои законы роста и метастазирования, она тоже состоит из живых клеток. Но, убивая хозяина, опухоль погибает сама. По утверждению богословов, в этом и состоит скучный замысел дьявола – уничтожить мир и себя.
   Пока мне удавалось впрямую с бандитами не сталкиваться, насилие в нашем городе носит в основном неорганизованный характер: «Гражданин А., такого-то года рождения, уроженец города Б., пришел в дом гражданина В., уроженца города Г., и, застав там гражданина Д., нанес ему два ножевых ранения в грудную клетку», – вот как это видится следователям прокуратуры. Но найти подручного бандита так же просто, как попасть с приличной страницы в Интернете на неприличную: одно-два нажатия – и готово. Помощь бандитов в решении любых задач – главное искушение нашего времени. Раньше эту роль играла госбезопасность – столь же универсальное и всепроникающее средство. Прибегать к ее покровительству среди порядочных людей считалось недопустимым, с бандитами ситуация иная, и вот уже очень милая пожилая дама советует мне обратиться за деньгами к богатому мужику: «Он уже не бандит, ну, может, был когда-то…» И библиотеке занавесочки подарил, и местная знаменитость читает стишки на его дне рождения. Ситуация-то у знаменитости не «плюнь да поцелуй у злодея ручку», приязнь ее к человеку дела — искренняя. Что значит – уже не бандит? Отсидел, раскаялся, прошел большой духовный путь? Или просто нет теперь необходимости убивать? «Зато его дети учатся в Оксфорде…» Дети, такой чувствительный предмет! Как же тогда вина отцов в детях и в детях детей? Запаса зла хватит надолго, а интеллигентки слишком легко чаруются силой.
   Несколько раз пришлось лечить «братишек», с мертвыми глазами. Спрашиваю невинно: «Откуда татуировки? Что они значат?» – «Для чего тебе, доктор?» Зачем тогда их делать? Какой-то этикет (как «во флоте» – «на флоте»), мы должны молча склонить перед ним голову. Причастность к гнусным тайнам. О многом рассказал однажды сосед в самолете, психиатр (отсидел четыре года): как себя вести в современной тюрьме, в лагере, чтобы уцелеть. Прежде всего это оказалось скучно.

   К счастью, содержание нашей провинциальной жизни – совсем в ином. Много единичного, трогательного. Едешь утром на работу, еще только светает, и обгоняешь маленького-маленького мальчика, бредущего в школу с огромным портфелем. Филипок – больше такого нигде не увидишь.
   Или – счастливый день – удалось сделать что-то новенькое (новенькое для меня, конечно), и удачно вышло, а потом еще, а потом оказываешься в центре каких-то совпадений и всем нужен, как Евграф Живаго. Или больной (особенно если он не очень больной) произнесет что-нибудь до того забавное, что уже обдумываешь, как рассказать другу, как записать, и хочется скорее это сделать. Собирая анамнез у одного успешного и, я думаю, бездарного режиссера, спрашиваю: «Вы курите?» – а он делает рукой такой великолепный приглашающий жест и говорит: «Нет, но вы курите, пожалуйста, мне не мешает».
   Радостно достигать некоторого мастерства, делать что-то не хуже, чем на Западе. В этом суть нашей профессии – во врачебном поведении. Гоголевский доктор, между прочим, ведет себя врачебно: врет, что может приставить нос (тогда непрерывно лгали, оттого Чехов и называет врача византийцем), потом советует: «Мойте чаще холодною водою…» – так лечили: гидропатия. Сейчас вести себя врачебно значит следовать западным стандартам, только они и охраняют больного от гениальности врача. Мы не целители-спасители, вроде морячка из мультфильма «Голубой щенок» («Что бы такого сделать хорошего?»). «Ребята, а вы врачи по наследству или по призванию?» – «По образованию».
   Кстати, специалисты в области литературы утверждают: речь у Гоголя идет не о носе, о другой части тела. Думаю, они неправы, настолько теперь, после знакомства с российскими чиновниками, уверен в буквальной правдивости гоголевских текстов.
   Множество людей, встреч, каждый представляет какую-то свою Россию.
   Вот тридцатилетний программист из соседнего городка: аккуратен, грамотная речь, помнит, когда что было, чем лечили, крепкое рукопожатие. Просит дать почитать о своей болезни – он разберется. Очень приятное впечатление: видно, что надо ему того же, что и нам, – свободы и порядка.
   Есть, разумеется, и огорчения, но тоже в каком-то смысле утешающие – своей подлинностью. Умер Александр Павлович – крепкий хитрый семидесятилетний мужик. Так я его и не уговорил поменять аортальный клапан. Вернее, уговорил, но поздно. Ни запугивания, ни ласковые слова, ничего не помогало. Встречаясь со мной на улице, чуть подмигивал (зря пугали, доктор, я еще жив!), потом, когда таки стало плохо, ездил в Китай (китайская медицина), после отека легких согласился на операцию, мне отчаянно хамила его магаданская дочь (кто будет за ним ухаживать? какие гарантии вы можете дать, если мы согласимся?). Ну вот, ничего не вышло.
   Очень тяжелый больной, полковник в отставке, живет в деревне. У него большой инфаркт, к врачам относится со справедливым подозрением, но на уговоры поддается. Мы смотрим его вместе с коллегой и обмениваемся короткими английскими репликами – в глупой надежде, что больной нас не понимает. Потом, когда мы извлекаем у него датчик изо рта, полковник вдруг произносит что-то вроде: «How did you manage to get such a piece of equipment?» – как вам удалось раздобыть такое оборудование?
   Привезли как-то и настоящего американца (живет в нашем городе несколько лет, женат на местной) – без сознания, выпил антифриза. Антифриз пьют не для удовольствия, а чтобы с собой покончить. Судя по татуировкам, простой парень, к тому же троцкист. По-русски, как потом выяснилось, не говорит. Почему он хотел умереть? Ошибся столетием? Так и не узнали – полечили этиловым спиртом, отправили на диализ. Тоже – еще одна Россия: в Москве живет, кажется, семьдесят тысяч американцев.
   Приходил скучающий обморосс (обеспеченный молодой россиянин), из Москвы. Совершенно здоров. «Чем занимаетесь?» – «Бизнесом» (то есть делом). Дальше спрашивать вроде и неудобно.
   Бывают в нашем городе и очень богатые люди и тоже иногда внезапно заболевают. С одним мы разговорились (инфаркта не оказалось). Боится умереть, и это не тот адреналиновый страх, что будит по ночам и не дает вдохнуть, а вполне рациональный: не выйдет, никак не выйдет взять с собой любимые игрушечки. Такие, я думаю, себя и замораживают после смерти – верх бестактности по отношению к Творцу: сам обо всем позабочусь. Я раздухарился и на вопрос, чем помочь, почти готов был произнести классическое – «Не загораживай мне солнце», но попросил очередной аппаратик. Толстый жадный мальчик в красивых очках, у такого трудно выклянчить пастилу или велосипед покататься. «Не накормить рыбой, а научить ловить рыбу» – разве это по-христиански? Разве Спаситель учил ловить рыбу, а не кормил ею?
   Есть, наоборот, люди, отнесенные всеми к тридцать второму сорту, – строители-таджики. Забывается уже, что мы жили в одной стране, что нас с ними учили в школе одному и тому же. Стараешься помнить, что удобство нашей жизни куплено, в частности, такой вот ценой, но уже не очень получается: они таджики, другие, чужие.
   Соседка держит скотину и интересуется политикой, на свой манер. Поливает огород: «Нам бы такой шланг, из какого в Западной Европе демонстрации разгоняют». На путч в свое время отозвалась так: «В стране вон какие события, а бедный Михаил Сергеевич заболел». Ей жалко всех – и Михаила Сергеевича, как всякого больного человека, и теленочка или там поросеночка, которого продает: «Боря, Боренька», – приговаривает она и тут же: «Мяса на шашлычок не возьмете?»
   Соседка немножко помнит войну, тридцатых годов уже никто не помнит. Недавно я узнал (из вторых рук), как изводили в нашем городе троцкизм. Председателю колхоза – женщине с интересной биографией и репутацией ведьмы – прислали разнарядку: выявить пять троцкистов. (Согласно местной легенде, председатель отличалась редкой красотой. В Первую мировую войну она была оставлена женихом-авиатором – элита, не в нынешнем значении слова – в пользу ее родной сестры. Чтобы сжить сестру со света, ставила свечки, подавала записки за ее упокой – старое народное средство. Сестра умерла, но жених не вернулся.) Посовещавшись с бабами, председатель назвала фамилии пятерых членов ВКП(б), столько их у нас и было. Тех увезли в соседний город и расстреляли. Велено было дать еще пять. Бабы назвали пьяниц, воров, завалящих мужиков. Их тоже расстреляли. Когда приказано было дать еще пять фамилий, председатель сказала, что троцкистов больше нет. Тогда ее предупредили, что, если не даст пять, заберут пятнадцать. Она написала записочки с фамилиями всех мужиков в колхозе (двести человек) и вытащила пять жребиев. Мужиков увезли, и на этом бороться с троцкизмом перестали. (Вот образ жертв нашего террора: треть – коммунисты, треть – завалящие мужики, среди них – Мандельштам, треть – случайные люди.)
   Наш больничный дворник метет у входа самодельной метлой из березовых веток. Тут же стоим мы и наши друзья – они приехали из Москвы на нескольких машинах. Дворник старается мести так, чтобы пыль летела в нашу сторону, мы отходим, он подстраивается под нас, бормочет что-то неодобрительно-матерное и метет. Первыми нервы не выдерживают у дворника, он пьян. «Скажи мне, – ты тут главный (я в халате, поэтому), – ты после войны квадратыши ел?» Вот и все, что он захотел нам предъявить – перенесенные страдания, совершенно подлинные, и такой же подлинный алкоголизм.
   А самый понятный и, наверное, приятный тип больных – интеллигенты. Конечно, разговор с интеллигентом занимает вдвое-втрое больше времени, чем с остальными, конечно, на вопрос «кем работаете?» он ответит, что является членом шести творческих союзов, а если спросить, когда появилась одышка, то услышишь, что в начале восьмидесятых по приглашению Союза композиторов Армении он ездил в дом творчества в Дилижан. Ну что же, я тоже был в Дилижане, и еще я помню его фильм с «Неоконченной» Шуберта, помню, что говорил Мравинский о характере исполнения второй части. После такого разговора можно быть уверенным, что назначения твои интеллигент выполнит. А о том, курит ли он, спрашивать не надо – да, «Беломор».

   Что объединяет это множество Россий, что спасает от распада? В худшие минуты думается: только инерция. «Мне пришло в голову, что парадоксальным образом советский строй законсервировал многие недостатки дореволюционной России», – пишет мне бостонский друг. Мы лезем назад в девятнадцатый век, даже орфографически: верните нам твердые знаки, и все у нас будет на «ять». Место наше в семье народов – ученик, который остается на второй год. Он еще доучивается со своими товарищами – до лета, но требований к нему уже предъявлять нельзя. Остальные подлежат обсуждению и, когда надо, осуждению, мы – нет. Сидит себе такой дядька за партой, самый большой в классе, что и о чем он думает? – нет ответа. Сон без значения – такое иногда чувство от нашей истории. Нет вектора, линии. Язык? Ну да, только из-за резкого снижения планки он все больше становится языком дешевки, паразитических проектов. И вот уже в бесплатной газете – из нее жители нашего города узнают обо всем на свете (книжного магазина нет и не надо) – мы читаем, что «Наталья Гончарова была женой Александра Пушкина». Как объяснить, что так нельзя, что «Александр Пушкин» годится только для теплохода?
   Сказано: неужели Ты погубишь, и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников? Праведников оставим в покое, хватит ли просто хороших людей? Или мы в самом деле возлюбили тьму? «Погибла Россия», – говорил отец Илья, поисповедовав в местной церкви. «Муж пьет и бьет, сын пьет и бьет, и внук пьет и бьет» – вот предмет исповедей его несчастных прихожанок (они говорят «пьёть и бьёть»). Чем не национальная идея – борьба со своим алкоголизмом? Слишком мало мальчишеского, творческого, подлинного, пусть и нелепого, зато чрезмерно много, так сказать, мужского, зрелого, почти всегда – перезрелого. Тяжелый дух, выпили, выкурили чересчур, дурная бесконечность, нет уже встречи, давно надо разойтись, но сидят голые по пояс мужчины, едят холодную курицу, похожую на человеческую кисть, – вот часто образ нашего застолья.

   А утром жена или дочь или, например, медсестра похлопают по плечу: «А ты ничего сегодня». В этот раз справился, не ушел в запой. Алкоголь – вот поле нашего сражения. Любовь, ненависть, тяга, отторжение – всё вместе. Попытка сосуществования. Алкоголизм – не живописный, не аскетический, как у Венички, не как недавно в московском метро: «Пожертвуйте десять рублей на развитие отечественного алкоголизма». Никаких традиционных мужских развлечений в больнице – ни футбола по телевизору, ни домино, все это перестало занимать. Мы и признаём, и не признаём власть алкоголя над нами. Алкоголь вездесущ, участвует в судьбах почти каждой семьи. Главная добродетель, как у древних греков, – не святость, а умеренность, «умеет пить». Случись запой – победа за ним, за алкоголем.
   Запой начинается так: человек напивается до бесчувствия, отключается (именно отключается, а не засыпает, с последующим пробуждением, раскаянием), приходит в себя через два-три-четыре часа, еще пьяный, ищет выпивку, всегда находит, снова выпивает, сколько может (сколько есть), снова отключается и так далее, пока не произойдет насильственного, внешнего, прерывания цикла (забрали в милицию, заперли дома) либо не станет так плохо, что не то что выпить – поднять руку станет невмоготу. Тогда его привозят в больницу и привязывают, чтобы во время приступа белой горячки не выпрыгнул из окна.
   Но беда не только в запоях, не во вреде здоровью, не в том, что часть жизни оказывается выключенной, потерянной. Беда в непрерывности диалога с алкоголем, на него тратится вся жизнь. Это как диалог с собственной усталостью, вялостью, ленью, унынием, но тут победы быть не может, в лучшем случае – удержался в рамках. Но люди больше возлюбили тьму… Диалог с бездной, а она все расширяется и расширяется в душе. В эту бездну валятся работа, любовь, все привязанности на свете. Жизнь становится – как через вату. Сыр-бор не с веком, не с людьми, не с жизнью – со смертью, с бездной, с ним, с алкоголем. И, может быть, стоит изменить традициям великой русской литературы и не искать в каждом достоевскую глубину (если копнуть, там такое откроется…), а просто и по-медицински констатировать: алкаш, дурак, неряха?
   О чем думают мои пациенты? Загадка. Дело не в образованности. Вот он сидит передо мной, слушает и не слушает, я привычно взволнованно говорю про необходимость похудеть, двигаться, принимать таблетки, даже когда станет лучше, а ему хочется одного – чтобы я замолчал и отпустил его восвояси. Иногда рассеянно что-нибудь скажет про инвалидность, попросит справку, я в ответ: кому вы будете ее показывать, апостолу Петру? Он улыбнется, даже если не понял. Что у него в голове? Вероятно, то же, что у меня, когда я сижу в каких-нибудь электросетях и мне выговаривают за неуплату: ничего не понимаю в тарифах и пенях и почему платить надо до двадцать пятого, и только хочу скорее на волю. Тут речь идет об электричестве, там о жизни, но понять человека можно. Никогда не было у меня такой интересной работы.

   А начиналось все так: два с половиной года назад поздним сереньким апрельским утром я подъезжал к нашему городу. Со мной был чемоданчик с эхокардиографом и множеством медицинских мелочей. Десятки, сотни раз я ездил этой дорогой, но такого ликования доселе не испытывал. Грустная красота ранней весны, бедные деревянные и богатые кирпичные дома, даже разбитая скользкая дорога – все радовало. Хотелось крикнуть: «Граждане, подставляйте сердца!» Первичной радости от врачевания я прежде не знал: оно всегда имело какую-то еще цель – научиться, понравиться профессору, защитить диссертацию, найти материал для книги.
   Мои новые сотрудники приняли меня дружелюбно. Кабинет я получил скромный, но отдельный. Дали кушетку, два стула и стол с одной ногой. Остальные ноги отвалились сами, а эта приросла, пришлось взять у слесаря топор и ее ампутировать. Ободранные стены я закрыл припасенными шпаргалками с дозами лекарств и ценами на них, на самую большую дыру налепил политическую карту мира. Медсестра робко спросила, не полезнее ли будет карта района (конечно, она была права), я заносчиво ответил, что искал карту звездного неба, ибо таковы мои притязания, да вот не нашел.
   Консультантам в первую очередь показывают социально значимых людей, не обязательно больных, а еще раньше – сутяжников. Моей первой пациенткой оказалась семидесятилетняя Анна Григорьевна, она пожаловалась Путину на плохое лечение, на бедность и одиночество, письмо в Кремль написала. Администрация президента отправила в больницу факс: разобраться! Анну Григорьевну сочли поврежденной умом – нашла кому жаловаться. Я равнодушным сколько мог тоном сообщил ей, что меня прислал Владимир Владимирович, и велел раздеваться. Старушка и правда оказалась больной и нелеченной, но не сумасшедшей, а только расстроенной. О душах своих пациентов нам надо заботиться только в той их части, где не хватает серотонина. «Сколько денег вы можете тратить на лекарства?» – спросил я Анну Григорьевну. Оказалось, сейчас – нисколько, крупой запаслась, а пенсия только через десять дней. Я посмотрел цены на то, что выписал, и объявил: «Владимир Владимирович просил передать вам сто пятьдесят рублей».
   Потом целый день работал, а под вечер зашли хирурги: «Ты с ума сошел так вкалывать! У нас даже таджики-гастарбайтеры столько не работают». И мы отправились отмечать мой первый рабочий день. «Сейчас только узнаем, не дежурит ли областное ГАИ», – сказали хирурги и куда-то позвонили. «Поезжайте спокойно, доктора», – заверили нас с того конца провода. Я попросил поделиться секретным номером. «Запоминай, – ответили хирурги, – ноль два».
   Больше больным я денег не давал, а Анна Григорьевна явилась ко мне через год – попрощаться, брат забирал ее в Симферополь, и вернула сто пятьдесят рублей.
   Шумите, вешние дубравы, / Расти, трава! цвети, сирень! / Виновных нет, все люди правы / В такой благословенный день! – вот северянинская эмоция моего первого рабочего дня. Думаю, она и теперь обеспечивает мое существование.

   Много, конечно, с тех пор было тяжести и темноты, и просыпаешься в пять утра, лежишь без сна, оттого, вероятно, что у самого серотонин кончился, и тут – очень кстати – звонок из больницы – ехать! Холод, туман, через десять минут уже вбегаешь в кабинет, суешь вилку в розетку, все шумит, надеваешь халат, смотришь на холщовый сумрак за окном и говоришь себе: 1) лучше не будет, 2) это и есть счастье.

   сентябрь 2007 г.

   Непасхальная радость

   Быть главврачом трудно. Во-первых, приходится руководить людьми, а это неприятно, особенно человеку с душой и особенно в районной больнице, где выбирать не из кого. Во-вторых, в больнице часто происходит плохое: больные поджигают окурками матрасы, выпрыгивают из окон, воруют у медсестер, пишут жалобы, умирают. Течет крыша, забиваются трубы, отключается свет. В-третьих, правила игры меняются, надо приспосабливаться так, чтобы сотрудники и больные поменьше страдали – и от ухудшений, и от улучшений. В-четвертых, приходится иметь дело с начальством и всевозможными пожарниками, санэпиднадзором и госнаркоконтролем. За всем надо не забывать о содержании: руководя больницей как предприятием, помнить, что она – не только предприятие, не только хозяйствующий субъект.
   Наш главврач – женщина пятидесяти шести лет – хочет перемен к лучшему, и не одних лишь казенных. От этого с ней случаются неприятности, одна из которых недавно привлекла внимание всей России. Мы, три врача и несколько благоустроителей больницы, пытались помочь – ей и себе. Как участнику событий мне надлежит рассказать, что было.
 //-- I --// 
   В високосную пятницу, 29 февраля, мы открыли кардиологическое отделение (новое, на несколько районов), а уже на следующий рабочий день, в понедельник, Главврача уволили без объявления причин. На утреннюю конференцию пришел похмельный заместитель Городничего и зачитал приказ. В газетах, по радио, телевидению и в Интернете начался шум – наши друзья подняли его, дальше он поддерживал себя сам. Во вторник мы получили милицейское предписание выдать копии денежных документов – так мы узнали о совершенном нами мошенничестве в особо крупных размерах. Страхи по поводу уголовного дела скоро рассеялись: присланная нам бумага оказалась поддельной. Решающую роль сыграла Правительственная газета: на четверг мне назначили встречу со Значительным лицом. Не переодеваясь в женское платье, я отправился в Москву – на предоставленном Благодетелем броневичке.

   В подробностях я наш разговор со Значительным лицом описывать не буду, скажу только, что положение кардиолога из районной больницы (ниже по профессиональной лестнице спускаться некуда) оказалось очень выигрышным. Я рассказал о Главвраче: честная (оттого и не постеснялась построить себе большой дом, продала все, что было) и, главное, – отождествляет себя с врачами, а не с начальством («Ведь такого-то мы спасли!»). Результаты известны: Городничему «предложено уйти в отставку», профессиональные судьбы его и Главврача решит районное собрание депутатов (ни одно Значительное лицо не может снять демократически избранного Городничего). Остальные решения к нам по сути отношения не имеют.
   Была бурная неделя, даже не неделя – четыре дня, телефон звонил непрестанно, легче становилось только ночью, и от владевшей нами прелести бешенства (победить! и не спрашивайте «чтобы что?») забывалась самая цель затеи – больные. «Теперь вы лучше понимаете чиновников, у них постоянно так, не до людей», – сказал Благодетель. Похожая лихорадка бывает между смертью и похоронами – когда за два-три дня проживаешь гораздо больше. Люди приходят, выражают сочувствие, это нужно, один едет за справкой о смерти, другая готовит кутью.
   Сочувствие выражается по-разному, но, как известно, даже нездоровое сочувствие лучше здорового его отсутствия, так что спасибо, большое спасибо всем, включая господина С. Некогда я считал его другом, мы не виделись восемь лет. С. преуспел, но иногда выпивает и пишет мне чувствительные письма с цитатами из Витгенштейна и Экзюпери. Это письмо я получил утром в среду 5 марта: Я с грустью и болью в сердце наблюдаю за происходящим. Очень хотелось бы тебе помочь: посмотреть на события совершенно с иной точки зрения… Просто набери мой номер. Это будет большой твоей победой (в метафизическом смысле). Если же для тебя это пока невозможно, прими в подарок этот узор: он принесет тебе удачу, если будешь посматривать на него хоть изредка. Последние три года я, почти полностью отошедши от дел, занимаюсь составлением узоров. Обнимаю, – и подпись. В прилагаемом файле – узор (полосы, звезды), симпатичный, как плитка в ванной. Коллега – я предложил ему поставить диагноз – отверг психическое расстройство: «Тут какая-то духовная хворь».
   «What a mess!» (какой бардак!) – пишет с восторгом мой американский соавтор, он прочел о нас в «Вашингтон пост». Соавтор давно не выходил на связь: он должен отредактировать и дописать главы для американского издания нашей книги и совсем пропал (подобное поведение я наблюдал только со стороны покойников), а тут – объявился.
   Поступают и неожиданные предложения. Пишет мне бывший московский сосед, биолог и хозяин магазинчика, теперь, как оказалось, он живет на Сахалине: Мне кажется, Вы рано или поздно признаете тщету своих усилий и отправитесь лечить эфиопов или филиппинцев – они будут куда благодарнее за то, что Вы для них сделаете. Я подолгу жил в обеих странах, они населены замечательными людьми.

   «Непасхальная радость» – слово возникло почти сразу – не радость встречи или обретения дара, прикосновения к высшему. То же, вероятно, чувствовал Наполеон при вступлении в пустую Москву. Отсутствие сопротивления материала: «как нож в масло», даже не в сливочное – в подсолнечное. Рука, наносящая удар или протянутая для рукопожатия, повисает в пустоте.
   В пятницу, на следующий день после разговора со Значительным лицом, после отъезда журналистов и прекращения звонков, пустота стала пугающей. Никто не принес нам ключей от кабинета Главврача. Сотрудницам раздали черно-белые копии поздравительных открыток (с Восьмым марта) за подписью Городничего, поздравитель отъехал в неизвестном направлении. Официальных объявлений об отставках не последовало («Звоните после праздников»), стало ясно, что братья меч не отдадут, а объявят меня сумасшедшим и принудительно госпитализируют – в «Бушмановку», областную психиатрическую больницу: у доктора приступ шизофрении или чего там еще, разберутся. В этом состоянии доктор встречается с президентами и министрами, созывает журналистов и снимает чиновников. Подлечат и вернут, области нужны кардиологи.
   Но вот удалось получить факс (с трудом – 7 марта, короткий рабочий день) – ответ Правительственной газете, и опять стало неплохо, в «Бушмановку» не увезут. Наступило настоящее – пугающая пустота – то, в чем мы живем сейчас.

   Пустота материализуется, и из нее выступают фигуры: несколько деловых людей, очень средних (как большинство убийц), и духовный вождь нашего города, конфидентка Городничего, мы с ней уже сталкивались. Она владеет несколькими заведениями в городе, на полках у нее вероучительные книги соседствуют с «Бухгалтерским учетом» и «Законом о местном самоуправлении». Конфидентка пережила очень большие несчастья, у нее приятные манеры, ангельский голос, она активно пользуется духовной феней: наша история ее «искушает», «мешает смиряться». «Бога вы не боитесь», – говорю ей. И правда, не боится, считает Его обязанным себе за мучения – за прочитывание духовной литературы, выстаивание часами в церкви, соблюдение постов. Запас зла в Конфидентке поразителен. Именно она придумала про то, что мы ставим опыты на людях, используем запрещенные препараты и репетируем оранжевую революцию («читала про технологии»). Помогли и журналисты. Наши недруги, вероятно, не помнят «Бесов», если и читали, а журналисты помнят: молодые люди явились в тихий провинциальный город, чтобы его взорвать. Тут и благотворительные балы, и начальственные дамы, и фанфарон-литератор, и даже аристократ – наш Благодетель («Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен»).
   О нас говорят по телевизору: палата – номер шесть, народ – безмолвствует, суд – Басманный.
   Проще пройти мимо интересного: Главврач уже дважды судилась с Городничим и оба раза выиграла, местные жители написали письмо и собирают под ним подписи. Такая вот партийная пресса – в нашем случае много хуже Правительственной газеты. Нас сравнивают то с Соросом, то с ЮКОСом – какой материал для нападок! Об этом есть в «Иване Денисовиче»: «Но уже после войны английский адмирал, черт его дернул, прислал мне памятный подарок. „В знак благодарности». Удивляюсь и проклинаю!..»
   Известно: если миллион обезьянок посадить за пишущие машинки, у одной из них когда-нибудь получится шедевр. У обезьянок есть преимущество: они нажимают на клавиши случайно, они беспартийны. «Что же, мне во всем разбираться?!» – восклицает девушка-журналист. Ну да, в общем, если собираешься говорить обо всем. Некоторые издания предлагали нам писать самим: «У вас хороший слог», – очень необидно для того, кто предлагает, как «Ты высокий, поменяй лампочку». Мы всякий раз отказывались, не из фанаберии – не было сил.
   Много глупостей сказано про то, что с нами происходит, хотя дело-то простое. Мы сражаемся не с «силами зла», с «чиновничьим произволом» и тому подобное – только с теми, кто нам мешает работать.
   За что мы боремся? – за восстановление на работе Главврача. Она дает нам делать то, чего нам хочется – лечить больных. Нет тут политики и почти нет экономики. Есть начальство: им нельзя говорить «нет», а она сказала. Почему они как будто не боятся? – а они боятся, очень боятся, но борются за то же, за что и мы: за право жить своей жизнью. Полем битвы стала больница, это их Бородино – ничего не значащая деревенька. Кроме нас – обитателей Бородина – никому оно не нужно.
   Список тех, кто высказался в нашу поддержку в Интернете, начинается так: Абрамова, Аверкиев, Авилова, Азарова, Айзенберг, Акимова, Акулова, Албаут, Алдашин, Алексеев, Альтова, Амелина, Андреев… Из Чехова, Москвы, Лиссабона, Вашингтона, Курска, Санкт-Петербурга, Беэр-Шевы – инженеры, врачи, учителя, предприниматели, студенты, ученые, пенсионеры, литераторы. Тысяча подписей. Читать эти имена утешительно. Подействовало ли – кто знает? Но очень вдохновило: как бы ты быстро ни бегал и мощно ни бил, болельщики помогают.
   Кого эти люди защищают? Стоило ли поднимать такой шум, оттого что уволили тетку пенсионного возраста? Ответ дал мой друг, она преподает в РГГУ: «Я объясняю четыре породы глагола в иврите и знаю, что вы в это время смотрите больных. И кажется, мы занимается одним и тем же». Так что ответ и тут простой: эти люди защищают себя. Конечно, бороться с воплощенной пустотой страшно, но здесь тот редкий случай, когда непременно надо победить. Пустота стремится поглотить нас, подчинить себе – как «деды» в армии, как «воры» в лагере, мы – салаги и фраера – обороняемся. Надо победить – от результата, именно результата, не от процесса, не от того, какими молодцами мы себя покажем, – будет зависеть весь строй жизни.
   Множество побочных тем, например такая: если удастся справиться, но с помощью большого-большого начальства, можно ли считать это победой? – да, конечно. Больница государственная, кому как не государству ей помочь? Спрашивают: а что же местные жители, ваши больные? Меня это совершенно не заботит: мы врачи, а не предводители армии больных. «Как отзываются на вашу деятельность простые люди?» – они стали меньше умирать. Ко мне подходит старушка, несколько месяцев назад мы отправляли ее на операцию в Москву, ей много лучше: «Я слышала, вас закрывают. Таблеточек дадите напоследок?» Все правильно: она маленькая, мы большие, кто кого должен защищать? Принимать лекарства и вести здоровый образ жизни – все, чего мы ждем от людей.
   Коллеги-профессора нас тоже поддерживали, хотя некоторым это было делать неуютно. Они проводят много времени на заседаниях ученых советов, мы – нет, мы от этого и сбежали – за свободой и возможностью все устроить по своему разумению. Медицина всегда опиралась на авторитет, раньше и не было другого, а в математике, например, авторитет не важен. Ничего, медицина движется в ту же сторону.
   Есть у нас в ученой среде оппоненты. Крупный организатор здравоохранения о нашем городе высказывается так: Большая деревня, там нет населения!.. Отдельным гражданам кажется, что можно решить проблему наскоком: построить дворец среди выгребных туалетов… Профессор предостерегает: Экономика – это наука, она перемелет любого энтузиаста. Завершается отзыв неожиданно: Качество медицинской помощи напрямую зависит от числа больных, которым она оказана, и совсем не зависит от квалификации врача.
   Еще одна категория сочувствующих – «герои России». Один из них, и правда награжденный звездой героя, рывком открывает дверь в наш кабинет: «Макс, сейчас мы им покажем! – Он выпил уже с утра. – Нагнем, наклоним, поставим». «Что это было?» – спрашивает Коллега. «Герой России. Беня – король, не то, что мы: на носу очки, а в душе осень». Впрочем, и герои, и журналисты, и профессора – все очень старались. Может показаться, что я не благодарен. Это не так.
 //-- II --// 
   Произошли новые события. 14 марта собрались районные депутаты. Председатель, не по-здешнему подтянутый и загорелый, предлагает компромисс: Городничему выговор, Главврача восстановить. Председатель и его жена – люди хорошие, они и раньше заботились о больнице – собирали на нее деньги, сопереживали. Но Председатель только что вернулся из Альп (горные лыжи), перелет, устал, смена часовых поясов, не поговорил с кем надо, и вот результат: из пятнадцати депутатов шестеро «за», остальные «против». Председатель твердит: «Мы слишком порядочные люди», за день он похудел на полтора килограмма.

   Мужички за себя постояли. Откуда эта неуступчивость, когда сама попытка примирения рассматривается как слабость и служит сигналом к контратаке? Всего-то – выговор Городничему и вернуть Главврача, остались бы, в сущности, при своих. А Председатель – он давно не жил в реальном времени, в ситуации, которая меняется от того, что ты делаешь и говоришь.
   Ощущение реального времени – когда вдруг обнаруживается, что продолженное прошедшее стало прошедшим совершенным, просто прошлым, в котором нечего исправить или изменить, – такое было при моей встрече со Значительным лицом или, например, при объяснении в любви Кити и Левина: дление прекращается, сообразительность надо проявлять именно сейчас, вот тут. Тот факт, что ты вообще-то сообразительный, знающий или там – порядочный, принадлежит прошлому, он повышает шансы поступить умно в настоящем, в том, что есть, но ничего не гарантирует.
   Мы снова в проигрыше – уезжать или оставаться? Считай мы себя благодетелями рода человеческого, надо было бы остаться, до конца, чтобы после нашими именами улицы назвали, а так – мы свободны в решениях, мы всего лишь врачи, нам хотелось сделать себе условия работы получше, и почти вышло. Мы бредем писать письмо, и удивляемся, что нет ответа на старое, и говорим себе, что квант времени в средней полосе России – неделя. Какое-то совсем большое начальство нам поможет.
   «С появлением того и сего, – пишем мы, – общая смертность в больнице снизилась вдвое, а от инфаркта миокарда – в шесть раз», – правда, хоть и навязло в зубах. Чем-то мы будем хвастаться через год, когда больные станут тяжелее и многочисленнее? А пока что, на время заварушки, они почти перестали болеть. Те же, кто есть, в свежеотремонтированном помещении выглядят некстати. «Война пачкает мундиры и нарушает строй». Нужны усилия, чтобы сделать людей уместными в этом великолепии плитки, ровных стен, широких светлых окон. У Коллеги кое-какая работа есть, а для меня наши два кабинета – Большой кардиологический и Малый – это телефонные разговоры и писание челобитных.
   Поступает пожилая женщина с приступом аритмии неопределенной давности, не меньше недели. Надо залезть ей датчиком в пищевод, посмотреть, нет ли в сердце тромбов, дать наркоз, стукнуть током – восстановить сердечный ритм. Все это за последний год мы проделывали десятки раз и с большой охотой. А сегодня – как работать, когда новая главврачиха будет рада любой неудаче? Хорошо бы ритм восстановился сам, пока мы возимся с аппаратом, – и тут – раз, это случается – синусовый ритм. «Видите, до Кого-то удалось достучаться». – «Не кощунствуйте», – просит Коллега. Ладно, виноват. Мы очень устали – не самая большая цена за самостоятельность, но это почти все, что мы готовы заплатить.
   Мы выходим из больницы и вдруг отмечаем, что в униженном виде лучше вписываемся в пейзаж, и уровень страха меньше. Да и куда ехать? В Тутаев, в Киржач, в Болдино? Всюду, конечно же, одно. Понятно, почему у нас такая дрянная жизнь и такая хорошая литература.
   Ну, ничего, ничего, все будет, «ведь весна». Кое-кому мы нужны: это город не только чиновников, но и опрятных старушек, их внучек и внуков, город Рихтера, Заболоцкого, моего прадеда М. М. Мелентьева, толстой мнительной тетки из хозяйственного магазина, симпатичной учительницы с непонятной штукой на аортальном клапане, город художников, тихого верующего алкаша с кардиомиопатией, город отца Ильи Шмаина, город Цветаевой.
 //-- III --// 
   Так и должно было случиться: вдруг (19 марта) начался страшный сквозняк – комиссия в больницу – десять человек, и тут же – пятнадцать ревизоров в администрацию. Сквозняк сдул со своих мест и Городничего, и даже бедного Председателя. И как бы между прочим явился Некто и зачитал приказ: «Главврача восстановить». Пустоту снова загнали в межклеточные промежутки. Она, увы, еще отомстит, но Первая мировая для нас закончена. It faut travailler – надо работать.

   В последнем слове перед депутатами – оно напечатано в местной газетке – Городничий сказал: Чужие люди пришли в наш дом и разрушили его… Что за дом такой? К нашему приходу в нем и дефибриллятора не было. Здесь мог бы быть дом…»По газону не ходить!» – но газона-то нет, вытоптанная площадка, да и росло ли на ней что-нибудь?
   Пустота занялась изящной словесностью. Большая анонимная статья «Отработка геноцида в масштабах района». Начинается трогательно: Нас, русских людей, всегда упрекали в том, что мы ради благополучия других народов не щадим живота своего. Таково природное свойство души русского человека, заложенное в нас древними традициями и христианской любовью… Вскоре – little wonder – пассаж об инородцах: Хитроустроенные пришельцы приноровились использовать радушие русского народа для достижения своих низменных и корыстных целей– вот главная тема.
   Наконец-то. Каково быть евреем в нынешней России? – спрашивает меня тетенька из международной еврейской организации, у них одно на уме. Отвечаю: трудно, но законно.

   В своих алчных интересах инородцы ловко используют силы и средства государства, созданного тысячелетними усилиями русского народа. В таком духе – колонка. Дальше – еще три про больницу, с цифрами, датами приказов, входящими и исходящими номерами, детальная разработка, небесхитростное вранье. Все перемешано, как авторы в шкафу у Конфидентки. Теплые слова о Городничем («внук ветеранов, сын солдата») и – модуляция в далекую тональность – об А. П. Чехове, раздел «Почему ослепла прокуратура», немножко про нас с Коллегой («кардиоинвесторы», «горе-кардиологи») и кода – про Значительное лицо, про то, что им движет: Сила антинародная, антирусская, а власть, ее направляющая, – масонская.
   «Темные они», – говорят мне добрые люди. Я бы сказал иначе – плохие. Оттого и темные, что плохие, не наоборот. Хам на автомобиле выполняет опасный трюк: внезапно наезжает сзади и светит фарами – посторонись! Он тоже темный? «Ты умнее, плюнь…» Ладно, тьфу. А про то, что умнее: если коэффициент интеллекта выше, значит ли, что умнее? Третий Рим куда ближе ко второму, чем к первому, – тут важнее не интеллект, другое. И, боюсь подумать: что, если именно эта неуступчивость (не из злой воли – из стремления к цельности), бесконечная готовность к жертве собой и другими, вера в слова победили и поляков, и французов, и немцев?.. Надо, чтобы все как-то притихло, надо много работать, надо жить вместе.
   «Никогда уже наша жизнь не будет прежней, – говорю я Коллеге. – Мы не пойдем в чебуречную – там сами знаете кто. Ничего, можно пельменей поесть. Мы, конечно, не уедем, но дом надо застраховать, дома горят. Бумагу ведь подделали, какие еще шалости у них припасены? В эту аптеку не ходите, просто не ходите и все. Муниципальная закрыта? Ладно, завтра, да в ней и дешевле (вообще-то – одно и то же). Ставить дом на охрану, построить забор. Гулять у Оки незачем, а если приспичит, съездим в Дракино, другая область – всего пятнадцать километров, там тоже красиво и никого не встретишь. Да и зачем нам гулять? – можно окна открыть, воздух всюду хороший. Что мы, в самом деле, – дачники? Мы не дачники. Мы стали своими. Теперь мы свои».

   март 2008 г.


   Как быть
   Манифест в форме диалога

 

   Пролог

   – Чтобы радоваться, надо быть.
   – Да. Живым, живым и только.
   – Иначе – не своя жизнь. И грех даже не доставляет удовольствия.
   – Ты хочешь быть живым, но еще – хорошим.
   – А ты разве нет?
   – Я? Нет.
   – Лучше ответь, почему у нее под платьем халат?
   – Это из другого стихотворения.
   – Знаю.
   – Потому что она не врач, было бы наоборот.
   – Отлично. А как выбирать хорошее? По наитию?
   – Воспитание. Десять заповедей.
   – Ты сколько помнишь?
   – Наверное, четыре… Нет, пять.
   – Всегда так: помнить, как «Отче наш…». Ладно, десять заповедей. Скажи еще – уголовный кодекс.
   – Из десяти заповедей только две…
   – Нет, три. Не убий, не укради и девятая – не лжесвидетельствуй.
   – А десятая – это…
   – Не возжелай…
   – Ни хачапури ближнего твоего, ни чахохбили его, ни…
   – Не кощунствуй.
   – Прости. Значит, только воспитание?
   – Выходит, так. Смотри, что делается: большой стиль, старый гимн. Крепкие хозяйственники, менеджеры среднего звена. Ты этого как-то не замечаешь.
   – Замечаю, замечаю.
   – Но к тебе не пристает.
   – Скажи, а в церкви тоже – все не слава богу?
   – Опять ты… Да, конечно.

   Нужна идеология

   – Без идеологии никак. Давай придумаем идеологию.
   – Была идеология.
   – Да сплыла. И хорошо. А все-таки можно было кое-что предложить мальчику, который стоит на подоконнике и ждет, когда его отговорят прыгать.
   – Идеалом была машина. В Германии – зверь, у нас – машина.
   – Не только. Коммунистический идеал – почти христианский.
   – Ага. Сам погибай, а товарища выручай.
   – Не только. Что сказать мальчику?
   – Частная жизнь.
   – Летом собирать ягоды, зимой пить чай с вареньем?
   – Скажи ему: есть любовь. И не вообще, а к сверстнице.
   – Он не верит, что его полюбит сверстница. Нужен общественный идеал. Мальчик готов потерпеть, пострадать, но для чего-то внятного.
   – Жалеешь, что коммунизм кончился? А какая идея! Безо всего, без денег поначалу, на ровном месте завоевала полмира.
   – Кончился? Посмотри на Китай. Как бы мальчику не пришлось жить при коммунизме. Еще Куба.
   – Жизнь на Кубе не сахар. Так жалеешь?
   – Ни о чем я не жалею. И винить мне некого. С детства мечтал о распаде СССР.
   – Мне и в голову не приходило думать о таком.
   – Особенно ночью. Спать не мог от ненависти. Болел за самые идиотские команды, хоть за ГДР, лишь бы не за наших.
   – Комсомольцем был?
   – Увы. Все были. Впрочем, не все.
   – Так правильно сделали, что разломали?
   – Само собой. Хоть и по ложным основаниям, за неэффективность. Надо было – за бесчеловечность. Но кто это мог сделать? Даже Сахаров ссылался на производительность труда, когда объяснял вождям, почему нужна свобода.
   – Глупо. «Kind of глюпо», как говорил Джереми.
   – Кстати, простой советский человек не был плох. Не самодоволен. В общем, образован, беспечен, щедр, с понятиями о подвиге, самопожертвовании. Мне тут приснилось, что Солженицын умер. И я говорю во сне: «Это был настоящий советский человек». Смелый, бескомпромиссный, общественное ставил выше личного, готов был жертвовать собой и окружающими во имя цели. Об истории, о евреях, об искусстве судил по-советски ясно.
   – По-толстовски: искусство должно быть нравственным.
   – Крепкая семья, хорошие дети, любовь к России, всеобщее уважение – единственный великий человек.
   – «Кто не с нами, тот против нас» – тоже из Библии?
   – Нет, там «Кто не со Мной, тот против Меня» и «Кто не против вас, тот за вас». Согласись – разница. Советский человек любил поговорить о горнем.
   – Пародия.
   – И все же – последняя великая идея. Потому что – само собой, обогащаться естественно. Хорошая машина, дом, все такое. Но разве не естественно желать, чтобы все были сыты? Элементарная еда: картошечка, хлеб, лук, каша. Чтобы каждую старушку лечили так хорошо, как это возможно, любого ребенка учили наукам, языкам, искусству.
   – Пока ему самому, дураку, не надоест.
   – Кое в чем это очень даже работало: от чего умер Пушкин, знали все. А теперь не знают. В каком году родился, никто младше тридцати не знает. Инопланетяне. В Новомосковске – это образ преисподней на земле, туда на химию ссылали – в советские времена было несколько музыкальных училищ. Пять раз Гилельс приезжал.
   – Все верно, все верно. Но стоит лишь высказаться в таком духе – про лук, картошечку, – и уже хочется управлять мыслями людей.
   – А дальше – «выезд ваш в настоящее время нецелесообразен». И старушек не лечили. Да, нужны новые идеи. Идеология. Простая. Как, знаешь: не будете принимать аспирин, будут тромбы, инфаркт, инсульт.
   – Император Константин и жена его Конституция.
   – Свобода, равенство, братство. Борьба за счастье человечества.
   – Мир хижинам, война дворцам.
   – Потом – «Жить не по лжи», потом гласность: народ узнает правду, и все наладится, и Запад нам поможет. Все ребята вокруг меня жили этим чувством. Знали: если наступит демократия, все автоматически станет лучше, в первую очередь – искусства, науки, медицина, ибо народ наш талантлив беспредельно. При этом относились к так называемому «народу» или с восторгом, или с презрением, но как к чему-то совсем чуждому. Еще была идейка на моей памяти: законы, вообще-то, ничего, главное их соблюдать. А законы и были говно, за хищение социалистической собственности – расстрел, и никто их не знал, и соблюдать не собирался.
   – Да уж, было что сказать мальчику. Что за мальчик?
   – Есть такие – хотят учиться, их дразнят «ботаниками», жить не дают, бьют. Во многих школах немодно чему-либо учиться. Надо мальчика поддержать, а то он тоже станет курить, материться, хотя и половины слов не понимает. Потеряет уязвимость: «А я пред чудом женских рук, / Спины, и плеч, и шеи…» Научится спокойно просить у продавщицы презервативы. Разве это может быть нестыдно? Понятно, о чем я?
   – Говори, говори.
   – Счастье, если у мальчика рано проявится талант к чему-нибудь определенному, например к музыке или математике, если его заметят. Но талант к живописи, или литературе, или биологии проявляется много позже. Представляешь, скольким мальчикам не дают состояться, сколько их становится «как все»? Самые ужасные вещи делаются, чтобы быть «как все», из следования моде. Один замечательный священник, ты знаешь, мне говорил: «Чтобы бы я делал у Креста? Стоял бы, смотрел или кричал: „Распни!»«. Так что трудно быть самостоятельным. Никто не самостоятелен. Даже Пушкин.
   – При чем тут Пушкин?
   – Разве есть кто-нибудь самостоятельнее Пушкина? Но женился-то он, в сущности, на топ-модели. Вот пушкинские героини: Людмила, потом Татьяна, потом Клеопатра-Вольская, вдова по разводу. А женился – на Людмиле, и дело не в том, что «простая». Бывают хорошие простые и плохие простые. Слушай, я стишок сочинил: Давно между славян ведется спор, / Кто виноват, что делать, чья взяла: / Дала Дантесу или не дала, / И далеко ли до Луёвых гор.
   – Мило. Брат Левушка, кстати, нашел себе такую же. В Болдино есть ее портрет.
   – Вот видишь. Ладно, давай дальше. Живем себе, живем. «Ну как? – спрашиваем. – История продолжилась? Свершается что-нибудь великое?» – «Нет, – отвечают, – на вашу долю – только ложь и пошлость». Либо пошлость, либо фашизм. Пожалуй, фашизм – не совсем точно…
   – Предложи еще определить понятия.
   – Скажем – националистическая идея: людям одной национальности лучше жить вместе и без чужих. Но такое есть и в Ветхом Завете, идея эта сильная и старая. А новых не видно. Один честный демократ мне говорил: мы устали от зла, от социального зла, в котором участвовали последние десять—пятнадцать лет, мы готовы к приходу диктатора, повозмущаемся, но в общем испытаем облегчение. Все обрыдло, мы устали, мы обременены. И Запад уже не тот, что был, когда мы его впервые увидели. Хотим наказания, как расшалившиеся дети.
   – Я не хочу наказания. Ни для себя, ни для нас.
   – Ты не хочешь. Но многие знают, что пора их посечь. Одним надо решить сиюминутные задачи, другим проще снова жить вдоль оси госбезопасность– диссиденты, особенно тем, кто такой исход предсказывал: важнее оказаться правым, чем живым.
   – Послушать тебя, ты одинаково далек и от демократов, и от фашистов.
   – Знаешь, несколько лет назад я был в свободном Казахстане. На таможне меня унизительно обыскали: «брат, братишка…» В Средней Азии чудится, что у всех этих улыбчивых людей в кармане складной нож: шире улыбка – длиннее лезвие. И был я во множестве западных контор, даже во Всемирном банке – олицетворении западного… не знаю чего. Тоже отвратительно, но иначе. Словечки гадки и пахнут сортирным освежителем, зато ножа в кармане нет. Вот я и выбираю демократов. Но мы решаем, не за кого голосовать, а как быть.
   – Все-таки – не только пошлость и фашизм. Живут себе мальчики и девочки, читают книжки, ходят с рюкзачками, ничего такого иметь не хотят. Сидят в интернет-кафешках, пишут в ЖЖ, стараются никому не мешать, никого не судить. Мальчики бегают от армии, девочки не слишком жаждут замуж. Славные ребята.
   – На Западе все это было много лет назад, хоть и без Интернета, почитай «Фрэнни и Зуи». Я люблю Сэлинджера, все любят. Знаешь, чем нехорош ЖЖ? Все занимаются самовыражением, но личностей-то почти нет, а потому выражают общее, в сущности, – одинаковое. Надо говорить о предмете, ни о чем другом, тогда может выйти оригинально.
   – А кумир их – Пригов.
   – Юность – это возмездие, / И зрелость – это возмездие, / А старость – не радость.
   – Занятно.
   – Читал тут недавно одного литературоведа из его компании. Очень напоминает патологоанатомов, которые, вскрывая труп, не кладут органы на предназначенные им места: покойнику, мол, какая разница? Нет уважения перед сложностью организма, не ими созданного. Над вымыслом слезами не обольются. Кстати, несмотря на уверения, что запретных тем и вопросов не бывает, некоторые вещи невозможны: например, утверждать и думать, что истина есть и нужна людям. Выходит, весь двадцатый век мы паразитировали на одной великой идее – коммунистической.
   – Христианство?
   – Христианство – не социальная идея, а когда его применяют в этом качестве, сваливаются в фашизм. Отчего, как ты думаешь, неплохие и неглупые люди становятся фашистами?
   – От любви к силе.
   – А главное – оттого, что «humankind cannot bear very much reality». Элиот. «Человекам невмочь, когда жизнь реальна сверх меры». Что-то такое.
   – Не «жизнь реальна», а реальности чересчур.
   – Пусть будет: «Человек не способен снести преизбыточность жизни». Нет сил вместить в себя и закат над морем, и Освенцим, и стихи, и предельность, смертность родителей и… много чего еще. Пусто без социальной идеи. Мы, что-то пишущие, о чем-то пробующие думать, превратились в невропатологов. Ты, впрочем, ничего не пишешь.
   – Копыто не раздвоено. Почему в невропатологов?
   – Ставим диагнозы, а что с этим делать, неизвестно. Пейте витамины. Нечего нам сказать мальчику. Скоро снова будем болеть за чужие команды, снова сомнительные типы станут симпатичны, потому что свои, потому что ловко нахамили начальству, снова будем слышать-видеть-читать одно и то же.
   – А мальчику между тем говорят: «Обогащайся, и всем вокруг станет лучше».
   – Еще пародия. «Спасись сам, и тысячи спасутся вокруг тебя».
   – Это откуда?
   – Не помню. Не важно.

   Иметь или быть

   – Давай, не томи, ты что-то придумал.
   – Да. Есть книжка «Иметь или быть».
   – Фромм.
   – Да. Нам существенно только название. Так вот, начальство нам теперь вовсю разрешает иметь, но не дает быть. Врачи уходят из медицины продавать лекарства, физики уходят из физики и тоже начинают чем-нибудь торговать. «Работать бесплатно аморально» – вот такая этика. Молодые люди поголовно учатся на юристов или экономистов.
   – Это не начальство устроило. Не только начальство. Дух времени, века. Мода.
   – Как угодно. Разве мы против иметь? Но чтобы радоваться, чтобы жить, надо быть. Не доктором наук, а ученым. Не лауреатом, а хорошо играть на скрипке. Ясно?
   – Да, ясно. Но это, как бы помягче выразиться, не новость.
   – Не новость, хотя кое для кого и это новость. Кое-кто до сих пор повторяет: «Надо сперва накормить народ, а уж потом…»
   – Суп с котом.
   – С другом родителей была такая история. Он ровно это – про «накормить» – заявил Тимофееву-Ресовскому. И знаешь, что тот ему ответил, прямо на семинаре? «Поцелуйте меня в жопу».
   – Ух ты! Сейчас он бы сказал: «Засуньте это себе в ЖЖ».
   – Возможно, возможно… Мы отвлеклись. Итак, чтобы быть, надо служить. Это ясно?
   – Пусть. А чему служить?
   – Служить – ценностям. Мы призваны к служенью – вот что надо сказать мальчику.
   – А мальчик ответит: сложенью, умноженью, представьте себе, представьте себе…
   – Для провозвестника истины сойдет и шутовской колпак.
   – Ты предпочел бы терновый венец.
   – Не дразнись.
   – Служить – это и есть интеллигентность?
   – Не только. Не знаю. Давай оставим это. И перейдем к списку ценностей.
   – Они задаются раз и навсегда?
   – Навсегда ничего не бывает. Но, в общем, да. Раз и навсегда.
   – А кем задаются?
   – Как кем? Мной. Если захочешь – и тобой. Но ничего менять уже будет нельзя. Так вот, ценностей восемь.
   – Лучше бы семь.
   – Это – звезд в ковше Медведицы.
   – Пусть и ценностей будет семь. Или двенадцать. Или хоть десять.
   – Не капризничай. Восемь.
   – Ладно, давай. Все равно у тебя уже все готово.
   – Внимание, по алфавиту: Здоровье, Знание, Красота, Культура, Порядок, Природа, Святыня, Справедливость. Никакой иерархии внутри нет. Одно не главнее другого.
   – Подожди, а где же любовь, сострадание и прочее?
   – Ну… всюду.
   – А семья?
   – Семья – это образ жизни, не цель. Как, кстати, и коммуна. И тоже быстро превращается в цель. А чтобы двое были одно, домашняя церковь и прочее – наша идеология не про то.
   – Что у нас с демократией?
   – Как ты себе это представляешь – служить демократии? Тогда уж свободе. Это у меня проходит по разряду Справедливости.
   – Новых ценностей добавлять нельзя?
   – Нельзя. А то выйдет, как с футболом. Помнишь могилу этого самого… забыл, на Ваганьковском? Крест, и написано: «Отдал жизнь служению футболу». Неподалеку могила какого-то юноши, заброшенная: «Здесь лежит такой-то, сгоревший в радости борьбы за коммунизм». При всей нелепости не кажется издевкой. А крест служения футболу – кажется. Всё, список закрыт. Во избежание всяких там служений «своему делу», «отечеству», «пониманию между народами», «толерантности», «прозрачности» и прочей ерунде.
   – Служение отечеству тоже не годится?
   – Знаешь, как бывает? Страстно любящий впивается в тебя так, что хочется крикнуть: «Люби меня поменьше!» Тут то же, да крикнуть некому. И еще: хоть мы и говорим об общественных ценностях, но не о жизни общества, а лишь о том, как мне, тебе, нашему мальчику – быть.
   – «Служить ценностям» – не страшно? Служить – да, но разве можно служить чему-нибудь, кроме другого, кроме буберовского «Ты»? Не о том ли весь этот самый категорический императив?
   – Все так, но осуществить это служение другому во времени и в пространстве, если хочешь – в плане «Оно», можно лишь служа ценностям – Здоровью, Знанию, Красоте, Культуре, Порядку, Природе, Святыне, Справедливости. И нет в нашей затее никакого противоречия с категорическим императивом. Как нет его между Книгой Бытия и теорией эволюции. Нет и все.

   Здоровье

   – Поехали. Здоровье. Это самостоятельная ценность? Чему служат врачи? Может быть, Знанию или Справедливости?
   – При чем тут справедливость? Глупостей вокруг медицины без того хватает. Поставил клизму – послужил справедливости? Здоровью, здоровью.
   – Смотри, нашел в одной книжке: «Федоров Н. Ф. – религиозный мыслитель конца девятнадцатого века. В основе религиозно-философской системы Федорова лежит проект всеобщего воскресения. Всякое действие, направленное на преодоление смерти, – техническое, научное, медицинское и церковное – Федоров считал участием во всеобщей Литургии, а всякую идею личного спасения, индивидуалистического искусства, философии – нечувствием неправды смерти, главным грехом человечества». Ну как?
   – Это тебе такая философия на каждый день.
   – Именно, на каждый день. А Бродский еще ругает Чехова: мол, врачеватель во всех смыслах, не метафизичен.
   – А тут вон какая метафизика. Преодоление смерти.
   – Да. Смерть противоестественна и при этом неизбежна. Кстати, про неизбежность: представляешь, ныне жива то ли треть, то ли четверть когда-либо рожденных людей.
   – Не слишком лестно для человечества.
   – Правда, куда подевались светила? Перестали быть нужны. Светилами больше не назначают. Прежние или умерли, или испаскудились. Вдруг, достигнув высшей ступеньки в иерархии, перестают делать то, благодаря чему туда забрались. Им что, в самом деле никогда не нравилось лечить больных или играть на скрипке? Вот Исаак Стерн – на бирже играл, а скрипку все же не оставлял, знал – это лучшее, что в нем и у него есть. Но мы все время отвлекаемся. Не все врачи служат здоровью, кое-кто – Знанию. Был у меня парнишка-ординатор: все на свете знал, любую олимпиаду по медицине выиграл бы. Как-то раз позвал меня: «Посмотрите, что с больным, ничего не понимаю». А тот умер.
   – Вот так история! Лечишь их, лечишь, а они умирают, сволочи неблагодарные.
   – Именно-именно, из желания досадить.
   – Ну, а как ты понимаешь врачебное служение? Помочь больному?
   – Кому-то и этого хватает. Например, тем, кто лечат камнями, или магнитами, или заговорами от алкоголизма, – себя они так лечить не станут, точно. Но вот человек пил, а тут перестал.
   – На какое-то время.
   – Почти все помогает на время. Даже воскрешенный Лазарь не жил вечно. Но с Лазарем – другое. Это чудо, а тут как бы чудо ставится на поток, делается воспроизводимым. Мы же хотим не только помочь, но и помочь честно, в соответствии с принципами западной медицины. Так я понимаю профессию. Многие врачи, впрочем, ничему не служат. Или не осознают свою работу как служение. У Шмемана есть забавное место. «Что дальше делать?» – спрашивает священник у своего собрата, который ему сослужает. «Do something religious», – что-нибудь религиозное, отвечает собрат. Вот и врачи у нас делают «что-то медицинское». Ладно, мы никого не судим.
   – Даже себя.
   – Только решаем, как быть. Идеология наша – исключительно для употребления внутрь. А что не осознают служения – верно. Уходят торговать лекарствами.
   – Расстригаются. Врачи-расстриги.
   – Да. И как у попов, все это нехорошо кончается.

   Знание

   – Дальше у нас идет Знание.
   – Тут, понятное дело, ученые. Склоняем головы.
   – Не только. Учителя, библиотекари, но лучше не будем говорить о профессиях: речь идет о внутреннем выборе, о служении, а не обо всех полезных делах. Полезны и продавцы, и даже, возможно, вахтеры, а про многие специальности мы вообще ничего не знаем.
   – А журналисты – служат знанию?
   – Некоторые. Наверное. Я тут пересмотрел «Римские каникулы». Знаешь, о чем этот фильм? Я тебе скажу. О том, что совершить порядочный поступок для журналиста – подвиг. Был бы мороженщиком – не было бы фильма.
   – Ерунда. Фильм про то, как хороша Одри Хепберн. И Рим. Ладно, давай про Знание.
   – Слишком большая тема.
   – На которую тебе совсем нечего сказать?

   – Однажды я побывал в компании физиков из Лаборатории Лоренца в Беркли, там большой ускоритель. А нобелевских лауреатов из этой лаборатории вышло больше, чем из целого СССР. Дело было в начале девяностых, я был бедным стажером из Москвы, тогда на западном побережье русских было немного, но ни у кого в компании я не вызвал интереса – им всем была нужна только физика, не деньги, не политика, не сплетни. Я сидел, слушал разговор в комнате как музыку, ничего не понимал, но мне все страшно нравилось. Тогда и подумал про служение.
   – Как влюбленная дура.
   – Не издевайся. Да, я не ученый, но среду ученых люблю. Эйнштейн где-то выразился в том смысле, что создание ученым картины мира – сродни вере или работе художника. И не так уж принципиально, что выстроить цельную картину жизни из разрозненных элементов, обрести «предустановленную гармонию» никаких человеческих возможностей не хватит. Кстати, вот еще что: именно наблюдая за большими учеными, а я близко знаю нескольких, я понял, что ум и глупость – не противоположные свойства, скорее взаимодополняющие.
   – Университет развивает все способности, в том числе – глупость. Это Чехов.
   – Ага, и тут я не первый. Даже не «глупость», а «мудаковатость». Нет настоящего величия там, где нет мудаковатости. Настоящей, а не наигранной. Если тебя называют одним из умнейших людей своего времени, дело плохо.
   – Поэзия должна быть глуповата.
   – Вера тоже.
   – И любовь.
   – Само собой. Мой одноклассник, математик, он уже давно академик большой Академии, возьми тут и заяви, что не любит Пушкина. Что у того есть лишь двадцать хороших стихотворений. Так и сказал.
   – Уж ты за словом в карман не полез.
   – Я ему на другой день послал сообщение: «Есть выражения без смысла / В каждом языке. Сказать по-русски, / Что ты не любишь Пушкина, / Почти что равносильно / Тому, что объявить / О нелюбви к воде, огню / И остальным стихиям». Вообще, Пушкин – идеальный пример служения: Красоте, Знанию и даже Порядку и Справедливости. Да и хорошие вещи любил – посмотри, сколько их у него всюду разбросано. И отчего-то ему не приходилось все время жертвовать одним ради другого: забывать о теле ради души, о душе – ради духа.
   – Главное – не это. Пушкин – веселый. При такой биографии вполне мог впасть в самый мрачный романтизм, почище лермонтовского. Но вот – не впал, остался веселым. А про ученых ты кучу гадостей наговорил.
   – Чего их хвалить? Когда бы не они, так называемые «люди труда» до сих пор работали бы каменными топорами. Если бы мы каждый раз платили, когда пользуемся законами Ома или Архимеда, их наследники далеко бы обошли «Икею» с «Макдональдсом». Дело не только в практической пользе – мы не знали бы, что любое четное число равно сумме двух простых…
   – Этого мы, кажется, до сих пор не знаем.

   Красота

   – «Краснодар спасет мир».
   – Кто сказал?
   – Понятия не имею. Я думал, ты.
   – Ладно, пусть.
   – Представляю себе: явятся инопланетяне со своим хваленым разумом – и что окажется? Пушкина они не читали, Моцарта не слышали, зато умеют воскрешать – точнее, оживлять – умерших. Я как врач и вообще их за это уважаю, но все-таки не люблю.
   – Так ты понимаешь знаменитое высказывание про «спасет мир»?
   – От инопланетян? Нет, нет. Действенна только красота, а не голая добродетель, вот что это значит. Привлекает красота, а не закон, загробная морковка. И проповедь Толстого гораздо доходчивее в «Войне и мире», чем в позднем занудстве.
   – Красоте служат художники.
   – Да, музыканты, литераторы, артисты.
   – Реставраторы, режиссеры и так далее.
   – Все, кто занят искусством. И не только для денег. Есть творчество, которое теряет всякий смысл, если на нем не заработать. Вот эти картонные детективы под старину. Или – можно себе представить, что кто-нибудь такое от души напишет: «Широкий простор для мечты и для жизни / Грядущие нам открывают года…»? Ребята, давайте я вам стихи почитаю.
   – Ну и эрудиция у тебя, дорогой! Ладно, тут нечего и говорить.
   – Да, не только для денег и не только для самовыражения.
   – Трудно бывает разобраться.
   – Ты мою любимую формулу знаешь.
   – Формулу отца Ильи? Про саморазвитие правды?
   – Да. Искусство – это саморазвитие правды, ничего больше. И оправдания красоте не нужно, особенно после «Нищих всегда имеете с собою».
   – Это, вероятно, и имел в виду Тимофеев-Ресовский.

   Культура

   – Пресуществление духа в предметах материального мира. Материальная культура. Здесь бы надо поподробней.
   – Ну, рассказывай. Талантливо.
   – Ехал я тут по югу Москвы, смотрел вокруг: ни одного сколько-нибудь привлекательного предмета. Какая музыка застыла в этой убогой архитектуре? Чей дух пресуществился в уродливой рекламе, в столбах, в остановках? Почему все такое плохое?
   – А за городом красивы только церкви. Из всего, что сделано руками.
   – Богу – лучшее, а нам, грешным, одноразовое говно. Вот оно, монофизитство.
   – Правда, все одноразовое.
   – Блок про это знал еще сто лет назад – помнишь про пошлость производства? Советовал покупать только книги и самое необходимое. Посмотрел бы он, что делается сейчас. Не хватит никакого духа всю эту ломающуюся дрянь одухотворить. Как можно писать натюрморт с телефоном, когда он сломается раньше, чем краски высохнут?
   – Да, точно, ломается даже то, что и сломаться-то не может.
   – Подозреваю тут экономический расчет. «Век расшибанья лбов о стену / Экономических доктрин». Был я как-то на выставке старинного платья…
   – С чего бы это вдруг?
   – Случайно. Смотрел больше на посетительниц, чем на экспонаты. Пришло несколько веселых тетенек-ткачих. Одна и говорит: «Глядите, как делали, а ведь темные люди были! Вот у нас на фабрике – сплошной брак». И весело так засмеялись.
   – И что же советовать мальчику?
   – Послужить улучшению вещей.
   – Да уж, лучше – вещей, чем людей. Безопасней.
   – И не ради прибыли – ради самих вещей. Результатом пусть будут не деньги, а продукт. Крепкий красивый стол.
   – Наконец-то в нашей философии появился стол. Так всегда излагают: «Закон отрицания отрицания. Возьмем, к примеру, стол».
   – «Труд не является товаром рынка, так говорить – оскорблять рабочих».
   – Помню. Бродский. «Труд – это цель бытия и форма».
   – А когда труд становится товаром рынка, какое тут творчество? Она работает на швейной фабрике, он – на кирпичном заводе делает плохие кирпичи. Презирают свою работу и себя. В пятьдесят пять и шестьдесят – на пенсию, к телевизору. Помню требования шахтеров: «Чтобы зарплату платили вовремя или хотя бы с небольшим опозданием».
   – Ужас.
   – Проняло до слез – вот зачем они работают.
   – Воля ваша, рабочим я никому не посоветую становиться. Хотя бы инженером.
   – Чехов уважал инженеров. Инженеры и врачи у него наравне. «Инженер или врач Z. пришел к дяде редактору…» Это из дневников. «…Увлекся, стал часто бывать, потом стал сотрудником, бросил мало-помалу свое дело; как-то идет из редакции ночью, вспомнил, схватил себя за голову – все погибло! Поседел. Потом вошло в привычку, весь поседел, обрюзг, стал издателем, почтенным, но неизвестным».
   – Жалко, что так и не написал. Тоже про расстригу.
   – Грустно, Чехов очень верил в прогресс, в избавление от гнета труда. «Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной…» Свершилось: сплошное веселье, удобство, домашний кинотеатр, микроволновки, телефончики с фотоаппаратами, отдых в Турции и Египте, звезды эстрады на льду, депутаты играют в футбол, не пропустите продолжение праздника! И вот еще: торгово-развле-кательные центры. Веселье неотвратимо, никуда не спрятаться. «Тут чё, похороны? И врубила погромче». Хочешь поесть – послушай бодрую музычку. Громкую, всегда. Летишь на самолете – посмотри фильм. Отдохни.
   – Чехов и представить себе не мог, под каким гнетом отдыха мы окажемся. «Дядя, мы отдохнем…»

   Порядок

   – Порядок. Ordnung.
   – Страшное слово.
   – Ничуть. Разве что чуть-чуть. Порядок – великая ценность. Знать, что завтра ты проснешься в той же ситуации, что заснул, – благо: убивать по-прежнему нельзя, в городе не стоят иностранные войска, правила, пока ты спишь, не поменялись. У Ремарка, не помню где, – дело происходит в послевоенной Германии – герои питаются в столовой на талоны, купленные за бесценок давным-давно, чуть ли не до войны, а хозяин злится, но кормит. Наши-то послали бы подальше – мужик, ты на календарь давно смотрел? Но немцы уважали порядок, а порядок держится на условности, не на одной силе: билеты, талоны – это ведь условности.
   – Порядку служат милиционеры, следователи, судьи, военные…
   – По крайней мере, имеют такую возможность.
   – Отчего же мы их сторонимся?
   – Отчасти – снобизм, глупость. Еще – печальный опыт. Еще – оттого, что все говорят: «Бандиты и милиция – одна мафия».
   – Разве нет?
   – Надо все-таки отличать рак от паралича. И еще – это, вероятно, главное – мы сторонимся их знания, знания людей, которые решают вопросы жизни и смерти. Врачи решают вопросы жизни, а тут – именно жизни и смерти.
   – У тебя по части правоохранительных органов, увы, большой опыт.
   – Правда. Многие из них сейчас поддались общему бреду, скурвились из-за денег. После самоубийства нашего общего друга у меня был разговор со следователем: «У него долги были?» – «Нет, – говорю, – скорее мы ему все были должны понемножку». – «В игровые автоматы играл?» – «Нет». – «Не может быть, – говорит, – все играют». – «Зачем тогда спрашивать? Он не играл. Вы играете?» – «Да, – отвечает следователь, – играю. Все играют». – «Есенин, – говорю, – и Маяковский ведь не от безденежья руки на себя наложили». Следователь, живо так: «Их убили». Кто убил, ясно.
   – Что бы следователю не прочесть их предсмертные записки? Напечатаны большим тиражом.
   – Нельзя требовать от милиционера любви к поэзии.
   – Тогда зачем ему Есенин с Маяковским?
   – Вот именно. Ладно, это отрицательный опыт. Но был опыт и в высшей степени положительный, еще более страшный, если тут можно сравнивать. После гибели моих близких я записал себе: «Милицейские начальники и просто милиционеры и следователи. Все произвели впечатление людей. И какая ложь о них со всех сторон. Теперь у меня, увы, есть собственный опыт, совсем не обязательный». И потом, после суда: «Все – менты, судьи, следователи и т. п. гораздо человечнее, чем иные из тех, кого я считал своими друзьями». Вот так. Не говоря уж о тележурналистах, эти только умоляли нас сняться в криминальной хронике. Один все повторял: «Войдите в мое положение!»
   – Будьте человечны.
   – Работа у него, видите ли, такая. Плохая работа, очень плохая.
   – Зато суд – вот, наверное, мощное впечатление.
   – О, да. Судья, прокурор – это, конечно, служение. Про адвокатов не знаю. Не понял. Абсурд – с самого начала: прокурор судит поступки, а не человека, адвокат защищает человека, а не поступки, то есть они в принципе говорят о разном. А потом – все время негласные договоренности между сторонами, даже когда одной из них, кажется, уже нечего терять… Но это совсем отдельная история.
   – Про военных что-нибудь скажешь? Их много, и они доказали свою готовность служить бескорыстно.
   – Про военных мы лучше умолчим. Сам не служил, и мальчику не посоветую: ни солдатом, ни офицером, ни в профессиональной армии, ни в какой другой. Хотя армия, конечно, нужна, как без армии? Можно ли там быть, особенно в мирное время, – не думаю. Вот чего точно не следует делать – продавать оружие, включая «обычное».
   – Это уже не к мальчику, а к руководителям «Большой восьмерки».
   – Продают, потому что все продают. Их будут потом из этого «обычного вооружения» убивать. Впрочем, руководителей не будут.
   – Давай, напиши им открытое письмо.
   – «Перестаньте продавать оружие… вашу мать!» Годится?

   Природа

   – А про Природу мне и сказать нечего, я плохо ее понимаю. Ты – другое дело. Ты можешь встать рано-рано и отправиться к морю – смотреть на восход. Или вылезти в красивом месте и погулять в одиночестве, пойти на речку или в лес.
   – Это не служение, просто – удовольствие.
   – Но вот заботиться о чистоте этого самого леса или сохранять редкие виды животных – безусловно, служение.
   – Только не произноси слово «экология».
   – И «генофонд».
   – И «генофонд».
   – Вполне ведь можно представить себе человека, которого заботит природа сама по себе, безо всяких денег и славы, не так ли?
   – Конечно, особенно в Америке. Слушай, ценности подходят к концу, куда ты денешь крестьянский труд?
   – Никуда не дену. Разве крестьяне служат природе?
   – Скорее, наоборот.
   – Культура тоже вроде не годится. Можно ли говорить о пресуществлении крестьянского духа в хлебе или в огурцах?
   – Нет, это какие-то фантазии в духе Льва Николаевича. Не обеспеченные смыслом.
   – Можно себе представить здравомыслящего миллионера, доящего каждое утро корову?
   – Стало быть, работать бесплатно – условие служения?
   – Возможность работать бесплатно – да, разумеется. Можно и писать музыку, и лечить людей, и спасать китов, не зарабатывая. Условие необходимое, но не достаточное. Много чего люди делают самозабвенно и бесплатно: играют в компьютерные игры, прыгают с парашютом, ходят на рыбалку… Какое же это служение?

   Святыня

   – Darf ich? Дерзну ли? Если и получится сказать, то совсем чуть-чуть.
   – Святыне служат священники? Монахи?
   – Не только. У иудеев вот нет ни священников, ни монахов.
   – А почему Святыня, почему не Бог? Не хотелось Бога ставить в один ряд с Порядком, Природой и всем прочим?
   – Святыня – как-то точнее, не в узко-жреческом смысле, конечно. Богу служит каждый верующий христианин, правоверный иудей, мусульманин. И даже «Анонимные алкоголики» присягают: «Вверяем свою жизнь и волю Богу, как каждый из нас понимает Его». Но чтобы служить Святыне, надо ощущать ее так же остро, так же лично, как, например, Пастернак: «И долго-долго о Тебе / Ни слуху не было, ни духу». Дело тут не в мере церковности. Самое лучшее стихотворение о литургии принадлежит Мандельштаму – еврею, крещенному в протестантской вере: «Вот дароносица, как солнце золотое…»
   – Да, удивительно. А как мальчику выбрать это служение?
   – Собственного опыта у меня, понятное дело, нет. Какие нужны качества? Доверие – и к Богу, и к людям, потому что полностью вверяешь себя им, отказ от «самовыражения», готовность преодолевать свою интравертность. Ко мне недавно приезжал пациент, сельский священник, мы с ним много говорили. Он сказал такое: «Среди моих прихожан есть очень плохие люди, бывшие зэки, они обворовывают и меня, и церковь, и всю деревню. Жить среди них и с ними меня побуждает не какая-то особенная любовь, а вот так я понимаю верность своему рукоположению и Евангелию». А как выбрать? Я расскажу тебе историю с отцом Ильей: будучи вообще-то очень покладистым, он одному юноше никак не давал благословения поступать в семинарию – требовал ответа, зачем он хочет быть священником, а тот только нес благочестивую чепуху. Спрашиваю: «А вы бы сами что ответили?» – «Что я хочу совершать литургию, что же еще?»
   – А происходящее с церковью тебе как? Все это наращивание мускулов…
   – Трудно себе представить Спасителя в образе культуриста, правда. Как такие люди читают Евангелие? Там все против них, против формализма. Или они не читают?
   – Ладно, «они носят бороду, вот и всё».
   – Кстати, Пушкин умудрился написать обо всех мировых религиях.
   – Это, конечно, уже не про служение, а про его чувство стиля…
   – Смотри, православие: «Отцы-пустынники и жены непорочны…»
   – Тут все-таки ирония. «Области заочны», «Змеи сокрытой сей».
   – Я не чувствую.
   – Так, а католицизм?
   – «Верен набожной мечте, / Ave, Mater Dei кровью / Написал он на щите».
   – Как чувственно! Протестантизм?
   – Пожалуйста. «Странник»: «Дабы скорей узреть – оставя те места, / Спасенья верный путь и тесные врата». Почитай.
   – С исламом все ясно: «И мой Коран / Дрожащей твари проповедуй».
   – Я бы на месте арабов русский выучил только за «Постимся мы: струею трезвой / Одни фонтаны нас поят; / Толпой неистовой и резвой / Джигиты наши в бой летят…»
   – О, да. Иудаизм? «Пророк»? Зато про буддизм, кажется, ничего.
   – Что-то у него было с калмычкой, но, пожалуй, это не про буддизм.

   Справедливость

   – Справедливость – самая спорная ценность, самый трудный вид служения. Я отношу сюда и работу в детских домах и домах престарелых – попытка компенсировать детям родителей, а старикам – заботливых детей, – и выработку новых, более справедливых законов, и, ты меня не поддержишь, революционную деятельность. Да, да.
   – Бомбометание – какое же это служение справедливости?
   – И бомбометание, и стрельба в генерал-губернаторов, и хождение в народ, и артели из обратившихся проституток – явления одного порядка, они питаются одной эмоцией.
   – А нынешний терроризм? Он тоже стоит на страже высших ценностей? Люди взрывают себя ради справедливости?
   – Нет, тут совсем другое. Терроризм – это прежде всего против своих, для утверждения власти. Тех же, кто себя взрывает, иначе ждет гораздо худшее. Похожим образом – и вполне героически, с громкими криками бросаясь на охрану, – погибали зэки, которые проиграли в карты жизнь. Если они этого не делали, их заставляли, например, съесть собственную ногу. Справедливость тут ни при чем. Среди народовольцев тоже, понятное дело, были разные персонажи, тот же Нечаев.
   – Странный разговор. Давай лучше про помощь обездоленным, про добрые дела. Почему бы не назвать эту ценность милосердием?
   – И справедливость-то опасное слово, а уж профессиональное милосердие – прямой путь в ад. У тебя милое, милостивое сердце. Значит, у меня оно не такое милое, а то и вовсе не милое. Зачем тогда мне жить? Резать чёрта! Пусть будет Справедливость. Мы забыли еще про восстановление доброй памяти, вообще памяти о жертвах насилия. Соловецкий камень на Лубянке – акт справедливости.
   – Отчасти сродни твоему письму «Большой восьмерке». Трудное дело, если не найти в нем настоящего интереса, чего-то отделенного от собственной личности.
   – Главное – скорее сойти с позиции благодетеля, очень двусмысленной. Приходится ведь считать себя хорошим человеком.
   – Да, с милосердием, кстати, очень носились в девяностые годы и совершенно ложные, лживые люди.
   – Вот я расскажу тебе историю про опасности для тех, кто служит справедливости. В середине девяностых ехал я в метро, читал газету. В газете – статья председателя Комиссии по помилованиям при президенте РФ, писателя. Тогда еще была смертная казнь. Написано так: «В каждом, кто преступил закон, надо видеть прежде всего человека с его судьбой, а мы порой человека-то и не видим. Вот к нам в комиссию поступило дело некоего N. После отбытия наказания за какое-то вообще ничтожное правонарушение он нигде не мог прописаться и прибыл туда, где был вынужден работать у одного мерзавца в совершенно жутких условиях. Мерзавец пытался изнасиловать его жену, N. взял со стены ружье и убил мерзавца, а заодно и его брата, который имел глупость вмешаться. В результате самый гуманный приговорил N. к высшей мере». И вдруг, я глазам своим не поверил, слушай: «Не помню уже, чем кончилось это дело».
   – «Не верьте гуманистам, у них гнилые зубы» – Дмитрий Шостакович.
   – Вот, вот. Опасное это дело – быть председателем Комиссии по помилованиям. Служить добру.
   – Не жертвуя собой.
   – Дело не в жертве, все равно опасное.
   – Ты рад, что смертной казни теперь нет?
   – Рад. Из сострадания не к убийцам и насильникам, а к председателю Комиссии по помилованиям.

   Poor losers

   – Все, нет больше ценностей. Справедливость последняя.
   – А что делать со всеми этими продакт-менеджера-ми, с нарождающимся средним классом, с крепкими хозяйственниками? Они чему служат?
   – Ничего не делать. Ничему не служат. «Надо свое дело делать хорошо». Мало ли кто хорошо делал дело, до конца? Немцы вот в сорок пятом знаешь сколько сожгли евреев? Да, да, убийцы – это средние люди. Посмотри, чем живут сейчас те, кто достиг высот, – работой до одури и грубыми удовольствиями. Еще – страхом смерти, от которой думают спастись физкультурой. Poor losers. Люмпены. Неудачники.
   – Ну-ну, не расходись. Последние, если и станут первыми, то не в этой жизни.
   – Дело не в первых-последних. Их нет, просто нет, этих менеджеров, они не первые и не последние. Среди них попадаются милые люди, но самих их – нет, как нет человека, сидящего с пивом у телевизора.
   – Для того и придумана организованная благотворительность.
   – Дать благотворителям почувствовать, что они тоже есть. И голодающие им нужны не меньше, чем они – голодающим. Добрым намерениям требуется оправдание, а то неловко: что люди скажут?
   – С чего ты так взъелся на менеджеров?
   – А с того, что их усилиями все, что нам дорого и интересно, – больницы, храмы, библиотеки, филармонии, университеты, школы, многое другое – превращается в предприятия. С того, что мальчик наш станет учиться, только чтобы зарабатывать деньги, а не познавать мир и себя. С того взъелся, что непрерывно расширяется сфера действия денег: онкологи продают вырезанные опухоли в западные лаборатории – для науки.
   – Надо же науке развиваться.
   – Если бы отдавали бесплатно, меня бы не коробило. Или в обмен на какую-нибудь аппаратуру. Провести грань нетрудно…
   – Как между любовью и продажной любовью.
   – С чего я взъелся? С того, что все это ведет – к распаду. Не устоит семья народов, живущих вместе только тем, что папа хорошо зарабатывает. Никому от этого лучше не будет! С того я взъелся, что удобство жизни становится дороже самой жизни. Люди жалуются на преступность, но начальством довольны: дороги строят. А по мне пусть дороги будут плохие, лишь бы не убивали.
   – Как это связано?
   – Не знаю, как-то связано. Ладно, и в самом деле хватит.

   Эпилог

   – Как назовем? Тубизм? От английского to be?
   – Слишком весело. Карабас-Барабас с тубой. Может, от французского – этризм?
   – «Какая-то Равель», как говорил старик Танеев. Лучше без «измов». Никакой агрессии, принуждения. Никакого насилия.
   – Сплошная деликатность.
   – Без непримиримости, партийности. Ни с кого не спрашивать, чему он служит. Никаких новых запретов. Суперскидки не отменяются. Но, чтобы радоваться, – надо быть. А чтобы быть, чтобы достичь полноты, надо служить. Здесь и сейчас, во времени и в пространстве – ценностям. Которых – восемь.
   – Два «З», два «К», два «П», два «С». Что в итоге сказать мальчику?

   – Чтобы слез с подоконника. Что мы таки призваны к служению. Упомянуть про сверстницу.
   – Не обещать, что будет счастлив.
   – Но обещать, что непременно – будет.

   17января 2008 г.


   Встреча

 

   Наташа

 //-- 1 --// 
   Скрипку, цветы – на заднее сиденье. Пристегнулась? – не будь занудой – поехали.
   – Ты знаешь, чем нас привлекает сцена? – спрашивал Женя. – Это единственный способ жить в настоящем, в реальном времени. Если нота не прозвучит именно сейчас, тут уже не хорошо-плохо, это вопрос бытия. Как в гонках, раз – и всё. Счет на едва уловимые мгновения, – они с Наташей были возбуждены: трио Мендельсона, концерт удался, да и вообще стало получаться. – Реальное время, такой вот наркотик. Ради него наши мучения.
   – Слушай, не отдавай ты ее сегодня, эту камеру, – попросила Наташа. – Ночь уже, пусть до завтра потерпят. Посидели бы – такие симпатичные люди. И зал хороший. Тебя отвезти?
   – И слушали хорошо. Нет, родная, я сам.
   Женя вышел из машины и стал ловить другую – в ужасное место, в Мытищи, на улицу Красных кого-то там, где жил брат с семьей, – вернуть видеокамеру.
   Машину водили оба, но Женя уступил ее Наташе. С карьерой не получилось, у Наташи было чуть лучше – оркестр, не самый плохой, поездки, а Женя работал с певцами, с дирижерами, даже аккомпанировал фигуристам. Большого артиста из него не вышло – сценического ли темперамента не хватило или чего еще, но так или иначе он занимался музыкой. Трио вот собрал, нашел виолончелиста, в Москве всегда есть где поиграть бесплатно. От совместного делания должно, должно у них случиться много хорошего.
   Родных его Наташа не любила. Однажды выразилась в том духе, что не выносит агрессивной простоты, и больше они о родственниках не говорили. Она не любила ни брата Валю, ни особенно жену его по имени Инга. И детки их, Владик и девочка Сашенька, были противные, всегда, с рождения.
   Наташа убрала концертное платье, побродила по дому, запись решила пока не слушать. Полежала, поднялась, достала скрипку, но играть раздумала, посмотрела на свое отражение в зеркале, совсем уже взрослое, с детскими усиками – в последнее время они потемнели и сделались заметнее, – и опять прилегла.
   Наташа была из тех девочек, не красивых и не уродливых, которые ни в школе, ни в институте ни с кем не сближаются, ни на кого не злятся, ничему себя полностью не отдают и вообще как будто не обнаруживают характера. Но если внимательно с ними поговорить, кое-что может открыться: не ум даже, а трезвость, неожиданное понимание, одним словом – личность. Она и думала о себе всегда – как о девочке.
   Наташа родилась в Латвии, в Резекне, потом была Рига, музыкальная школа, вроде московской ЦМШ: папе с мамой, как многим евреям, хотелось, чтобы девочка играла на скрипке, и, в общем, получилось, хотя она могла бы стать, например, математиком. В Гнесинском институте встретила Женю. Они сидели в пустом классе, он принес свежекупленные пластинки. «Это Малер? – спросила Наташа. – Какой молодой…» Так началось, никакой романтической истории, Женя трогательно о ней заботился, и она стала его женой. Единственное ее условие было – спать в разных комнатах. Зачем спать вместе? Неопрятно и как-то бессмысленно. От телесной близости Наташа скоро стала уставать – болела голова, особенно после того, чему они так и не дали названия. Женя, похоже, немножко страдал – от нехватки субстрата в их жизни, но он был слишком привязан к Наташе, чтобы обижаться. Тот, кто больше любит, должен больше терпеть? – Нет, нет, за эти годы они очень подружились. О возможности детей не говорили. Женя все ждал – обоим под сорок, – потом привык: вот такая жена у него особенная, оттого и не спит с ним. Ничего, ничего, все будет. И правда – то ли с появлением трио, то ли, наоборот, трио родилось от нового в их любви – становилось лучше.
   «Мы привыкли друг к другу, мы стали родные, – думала Наташа с непривычной сентиментальностью и дремала. – А дети? – Не всем же иметь детей. А ну как родятся уродцы, вроде Владика с Сашенькой? Нет, конечно, а все равно страшно: роды и все такое, будут трогать чужие люди». Но и это не пугало – она ждала Женю, все было хорошо. «Тарам-тарам—тарам-тарам, – напела Наташа из фортепианного квартета Брамса, у нее внутри всегда звучала музыка. – Вот бы сыграть! Мендельсон и Брамс – куда лучше?» Интересно он сказал про реальное время… Позвонил телефон.
 //-- 2 --// 
   Наташа взяла трубку, и тут же Мендельсон с Брамсом, и Гнесинка, и Резекне – все стало прошлым, тем, чего нет и что нельзя исправить.
   – Женя… – хныкал Валя. – Тут скорая, милиция… Короче, Жени больше нет.
   – Что за идиотизм?! Да говори же ты, – зарычала она в трубку, и махнула рукой, и удивилась тому, что сердце стучит не часто, а лишь очень-очень сильно – каждый удар отзывался болью. Вступил чужой фатоватый голос:
   – Говорит капитан Горьков. Привезите паспорт мужа. Соседей опросили? – это уже не ей. – Давайте, веселее. – Снова Наташе: – Мы считаем причиной смерти вашего мужа падение с высоты собственного роста. – Он боялся и оттого говорил твердо.
   Дальше – опять про паспорт, про морг, поиски ручки, такси, опознание. Наташа совсем не чувствовала своего тела, и еще – не было страшно. Валя плакал, обнимал ее за плечи: «Не хочу утешиться раньше тебя». Ему она только сказала: «Это от тебя не зависит».
   Женю несколько раз ударили по голове – так было в справке из морга, – вытрясли сумку и ушли. Искать убийц ей не хотелось – пусть Валя занимается, это его соседи убили Женю. Впрочем, какая разница? Они такие же, как все теперь – как те, что ходят по улицам, ездят в метро, – хотели не убивать, так, ограбить.
   Приезжали люди, она настаивала на невозможном – чтобы Женю привезли домой, не вышло, справки, похоронный агент, куча обычаев – занавесить зеркала, зачем? Наташа постановила себе не оскорблять чужих чувств и все-таки их оскорбляла. Справка в церковь (тело подготовлено к обряду погребения), много людей, денег, непрерывный кофе, кого-то надо утешать, тоже чудно. Душа находится с нами то ли три дня, то ли девять… и так далее – все это к ним с Женей отношения не имело. Против отпевания она, конечно, не возражала, Женя был крещеным, иногда ходил в церковь, вроде даже причащался, – Наташа его не спрашивала.
   Яснее всего запомнился ей сон в ночь перед похоронами. Наташе приснилось, что старый их дом под Резекне снесли. На самом деле дом снесли еще в начале семидесятых, а на его месте построили детский сад «для детей трудящихся», как говорили в ее семье. В этом доме прошло ее раннее детство, он всегда снился ей целым и только в важных случаях, когда предстояло принимать решение. В подобных обстоятельствах, она слышала, снятся птицы, ей же снился дом, без подробностей, теперь – не дом, а его отсутствие.
   Поплакать не удалось. Хотелось остаться с Женей наедине, что-нибудь сказать ему, но кругом были люди – в морге, в церкви, на кладбище. Люди лезли помочь – выбрать гроб, заплатить, одеться (юбка, косынка), подсунуть бумажку с молитвой, целовать – там где венчик, взять горсть земли и прочее в этом роде.
   «Благословен Бог наш…» – начал священник, совсем молодой, младше Жени. Был страх сделать не то, обидеть присутствующих, которые, казалось, переживают куда напряженнее, чем она. Снова много странного: возле входа одна незнакомая тетка всех поздравляла с праздником, другая заявила, что умершие насильственной смертью не спасутся. «А как же ваш Христос?» – хотела спросить Наташа, но – какая разница?
   Пели чисто. Слов она почти не разбирала, но музыка действовала независимо. «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть…» – пел привыкший к покойникам хор. На «Ве-е-ечная память» многие заплакали – так подействовала малая секунда между первой и третьей «е» у баса – большинство были музыкантами. Совсем в конце священник произнес проповедь. Спокойным тоном он сообщил, что надо не плакать, а регулярно посещать церковь, молиться. И еще – Бог не посылает испытаний, которые нам не под силу. «Значит, это Бог убил Женю? – удивилась Наташа, – кому он это говорит?» «Видишь, как меняется Женино лицо?» – сквозь слезы спрашивал Валя, ничего такого она не заметила. Под «Святый Боже…» выносили гроб, и один из присутствующих, она его никогда не встречала, человек ученого вида и, скорее всего, неверующий, довольно громко спросил у священника, почему же это, когда распяли Христа, то разодралась завеса и гробы повылезали из могил, а тут вот невинного человека убили, и ничего. Священник улыбнулся: «У отца Иакова спросите, он еврей, может с Богом спорить», – и ушел.
   Еще был автобус, и кладбище, и рабочие – мрачные ангелы, у них тоже завелось много примет: «Не говорите нам «до свидания»«. На кладбище не было плохо, но и хорошо, разумеется, не было. Она снова поцеловала Женю, потрогала руки, попробовала прошептать что-нибудь ласковое, но так, в общем, и не попрощалась.
   Последними в ряду мероприятий шли поминки, это было уже теплее, особенно к вечеру, когда выпили и перестали следить за каждым словом, и исчезли страх и порожденная им истерическая веселость. Запомнилось всего несколько вещей: во-первых, пьяная ненависть Инги – она следила, достаточно ли Наташа скорбит. Прежде чем Валя увел ее, Инга успела наговорить и про детей – хорошо, что не завели, – и про скорое ее, Наташино, повторное замужество. «Это недоразумение», – только и отвечала Наташа. Во-вторых, очень активно вел себя так и не установленный человек ученого вида. Он говорил про убийц и тоже, как показалось, лишнее: «Ненависти у меня к ним нет! Ненависть – слишком теплое чувство. Есть наш долг – найти, и я займусь этим. Чтобы мы, оставшиеся, могли жить в этой стране». Все понимали: ничего он не сделает.
   А потом была Женина игра – сокурсники принесли записи, она многое слышала впервые, например «Сонату-воспоминание» Метнера. Женя любил Метнера, и Скрябина, и Рахманинова – и тут только Наташа поняла, как интересно он когда-то играл и насколько в этом было больше первичной музыкальности – не сделанности, а самого главного – именно музыкальности, которая слышна, даже когда артист не в форме или не очень готов. У Жени ее оказалось куда больше, чем у других ребят из института и у самой Наташи.
   Слушая Метнера, она впервые за эти дни испытала какое-то чувство – жалость к Жене, немножко к себе, к тому, что вот была жизнь и она уже в прошлом, а настоящего никакого нет. Прежде Наташа не думала про то, «чтобы двое были одно», не думала и теперь, но вот – жалко, очень жалко Женю, даже не того, что его нет, а его самого.
 //-- 3 --// 
   Она проснулась очень рано и поняла, что теперь, чтобы что-нибудь почувствовать, необходимы особенные усилия. «Меня нет», – сказала она громко и повторила еще громче. Наташа умылась и оделась, руки и ноги слушались, но душа ее, по-видимому, отделилась от тела. «Значит, была душа, – решила она. – Не так ли умирают?» Но было ясно – она жива и будет жить.
   Попробовала покурить – кто-то забыл сигареты, – не пошло, закашлялась, но курение чуть-чуть вернуло ей живые ощущения. Наташа посидела за роялем, вдохнула запах Жениного свитера, прилегла и задумалась о себе – как никогда не думала.
   Со смертью Жени кончился не то что целый этап – кончилась вся жизнь. Наташа не разделяла прошлое на периоды: и Резекне, и Рига, и институт, и все эти оркестры были одним настоящим, всюду она была девочкой, чуть отстраненной, немножко одинокой, но от одиночества не страдающей. Что-то будет теперь?
   Стал звонить телефон. От предложений приехать посидеть она твердо отказывалась. Частью звонили те, кто не смог побывать на похоронах, их приходилось утешать, даже как будто извиняться, что Женя погиб в такой неудобный момент. В последние годы у многих убили родственников. Наташа слушала про чьих-то братьев и отцов, хотя при чем тут они?
   Продолжались и ритуалы. Женя погиб пятнадцатого апреля, в справке о смерти, однако, стояло шестнадцатое, стало быть, девятый день надо отмечать не двадцать третьего, а двадцать четвертого, советовались, перезванивали, суета эта была прежде всего скучна.
   Звонили родные. «Как ты себя чувствуешь, Наташенька?» – все спрашивала мама. Наташе хотелось ответить: «Своеобразно», но она уверяла, что все, насколько возможно, хорошо, приезжать не надо. Родители со старшей сестрой Диной жили в Америке, в Филадельфии, что им тут делать?
   Очень близких друзей у Наташи не оказалось, а те, что были, испугались: несчастья заразны. Вступить в эту вторую свою жизнь ей предстояло в одиночку.
   Дни проходили в возне со справками, с крестом и оградой, пришлось съездить к следователю и отвечать на казенные вопросы («Долги были?», «На кого записана квартира? А автомобиль?»). О возвращении на работу, о возобновлении трио и думать не стоило.
   «Может быть, выучим „Памяти великого художника»?» – предложил виолончелист. «На такие подвиги я не способна», – ответила Наташа, это было правдой, и не хотелось ей превращаться в образцовую вдову.
   Внутри стояла тишина. Кладбище утешения не приносило. Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы, – прочла она на одном из надгробий, – а у нас вот живы не все, мы не боги. Она сидела возле могилы, пыталась вспоминать Женю – мягкие волосы, круглые руки, холодноватый взгляд – и не могла. Крест с оградой, хоть и нужны, ничего не прибавят. «Надо что-нибудь сделать для Жени, – сказала себе Наташа. – А встречи с ним искать глупо, я и прежде ее не искала, какая теперь встреча?»
   В одну из поездок на кладбище она издалека увидела их старого институтского преподавателя, Георгия Александровича, он вел анализ музыкальной формы. Георгий Александрович приезжал с цветами и подолгу сидел – похоронил то ли жену, то ли дочь. Наташу он, по-видимому, не узнавал, а подойти, заговорить казалось ей неуместным. Он, кажется, все еще работал в институте, хотя и двадцать лет назад, когда учил Наташу с Женей, уже казался ветхим. «Бедный, бедный, – думала Наташа. – Бедный Георгий Александрович, бедный Женя, я бедная. Нет, правда, надо что-то сделать».
   Она отправилась в церковь, где отпевали Женю, – ту, рядом с кладбищем, к отцу Иакову, поговорить.
 //-- 4 --// 
   Отец Иаков, или Яков, – можно было и так, и так – оказался человеком лет шестидесяти пяти или семидесяти, небольшого роста, с выразительными глазами, совсем седой головой и желтыми от табака усами. Он относился к тому типу очень красивых евреев, которые до старости похожи на молодого Вана Клиберна, только мужественнее.
   Наташа дождалась перерыва между службами: – Мне надо с вами поговорить, умер мой муж, он был очень хороший человек, его тут отпевали.
   Еще Наташа предупредила, что некрещеная и совсем не знает церковного этикета. Этикет оказался не важен, священник сразу повел ее во двор, на лавочку, чтобы не смущалась обстановкой. Про веру отец Яков не спрашивал, а про крещение сказал: и ему оно далось нелегко, в частности из-за матери. «Яша, это помогало в сорок первом, в сорок третьем никакое крещение уже не помогало», – ее сестра со всей семьей погибла в Киеве в сорок первом. Отец Яков всегда надевал нормальную одежду, когда шел к матери, и лишь незадолго до смерти она попросила показаться ей в подряснике: «Надень эту свою униформу. Тебе, говорят, к лицу».
   «Крещеный еврей, как никто другой, сораспинается Христу», – что-то такое, Наташа не поняла, но, кажется, отец Яков не собирается ее обращать. Еще отметила: после Жени он первый человек, который, пока разговаривает, находится с нею целиком – с ним можно, пожалуй, просто посидеть вместе и помолчать.
   Отец Яков немножко расспросил Наташу про прошлую жизнь, про родителей, поразился имени сестры: «Как это евреи назвали девочку Диной? Дина – самое несчастное существо во всем Ветхом Завете». Оживился, когда узнал, что Наташа скрипачка: «Всю жизнь хотел быть музыкантом. Мы еще поговорим». Обещание продолжить знакомство было приятно.
   Как ни странно, отец Яков обошелся без разговоров про загробную жизнь, без гарантий всеобщего воскресения, без стандартных утешений:
   – То, что с тобой происходит сейчас, – он перешел на «ты», – еще ничего, сейчас шок, сейчас тебе сравнительно хорошо, дальше будет много, много хуже.
   – По крайней мере, детей нет, все говорят – слава Богу.
   Отец Яков посмотрел на нее долгим взглядом и не ответил.
   – Что же мне сделать для Жени? – спросила она через некоторое время. – Я за этим к вам и пришла.
   Отец Яков пожал плечами. Просил не бросать музыку, советовал читать Псалтырь. Про Псалтырь Наташа ничего не знала, не умела она и читать по-славянски.
   – А по-английски? – спросил отец Яков. – Только в старом переводе, King James. Приходи, попробуем вместе.
   Он водил ее в трапезную пить чай, там было грязновато и пахло чем-то таким, от чего Наташу стало мутить. Ходили и за церковную ограду – пройтись, отец Яков оказался уже без подрясника, как Наташа поняла, чтобы покурить, в движениях он был очень неловкий, как маленький мальчик.
   Они много говорили о музыке, и она не заметила, как наступил вечер. Он спрашивал про то, чем чакона отличается от пассакалии, про то, любит ли она Барто-ка, захотел, чтобы Наташа выучила его сонату для скрипки соло – очень трудную, она когда-то ее разбирала, – а потом попросил совсем невероятную вещь – ноты каких-то хоров Хиндемита, она и не слышала про такие. Уговаривал Наташу побыть на всенощной, но она не осталась.
 //-- 5 --// 
   Псалтырь почитать не вышло. Русский текст оказался и малопоэтичным, и непонятным. Дочь Вавилона, блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень! Если убийцы найдутся, захочет ли она разбивать их младенцев о камень? – и Наташа стала смотреть Бартока и пробовать читать Библию подряд.
   Как читать Библию, она не знала. Отец Яков – Наташа еще раз ненадолго зашла к нему – рассказал про Пардес – буквально «фруктовый сад», отсюда, между прочим, произошел «парадиз». Пшат – простое дословное объяснение, ремез – намек, драш — толкование, сод – тайный смысл.
   – До тайного смысла нам вряд ли дойти, но перескакивать этапы нельзя. Прежде надо понять значение каждого слова, потом – обстановку, в которой это слово сказано, а потом задуматься, почему оно сказано именно тебе. Понятно, нет?
   – Да, – сказала Наташа. – Так меня Женя учил слушать Баха. Что я могу для него сделать?
   Отец Яков только вздохнул. Порекомендовал Книгу Иова:
   – Больше, чем Иов, претензий к Богу высказать нельзя. Главный духовный вопрос не в том, есть Бог или нет, а в том, говорим ли мы «да» или «нет» творению и Творцу.
   Про «да» и «нет» Наташа поняла. Она решила взяться за Библию почти с начала – с истории Иакова и его сыновей: они с Женей читали Томаса Манна, и им нравилось.
   Наташа читала и читала, про Иакова и Рахиль, и про Лию, и про их детей, про изнасилованную Дину и бесчинства старших сыновей, и про Иосифа, и про фараона. И взял Иуда жену Иру, первенцу своему; имя ей Фамарь. Ир, первенец Иудин, был неугоден пред очами Господа, и умертвил его Господь. Все-таки умертвил, так вот запросто, а как же Он никого не угнетает? – вспомнила Наташа разговор с отцом Яковом, но тут же наткнулась на то, что заставило ее остановиться. И сказал Иуда Онану: войди к жене брата твоего, женись на ней, как деверь, и восстанови семя брату твоему.
   Наташа отложила книгу, подумала и поняла, что надо сделать для Жени.
 //-- 6 --// 
   Наташин деверь Валя – на два года младше Жени – принадлежал к разновидности слабых мужчин, которые хотят казаться сильными. Валя был довольно высокого роста, кудрявый, выше Жени почти на голову, с годами они становились все меньше похожи на братьев. Зачем-то Валя отращивал усы. Наташа с Женей так и не разобрались, кем он работает, Валя обижался, но понятно объяснить не мог. Проектирование, программирование – что-то такое, частые командировки. Когда Женя спрашивал Валю о работе, тот злился, кричал, что брат не интересуется его жизнью, задает вопросы из вежливости, все такое. Валя любил пиво, а из музыки, по его выражению, предпочитал «авторскую песню», презрения к которой ни Наташа, ни Женя скрыть не умели. Перед последним концертом Женя спросил, может ли Валя набрать и распечатать программки, тот обиделся – я же не сомневаюсь, что ты обучен нотной грамоте! – но, кстати сказать, программок не сделал.
   В командировках Валя утешался проститутками – как-то Наташа подслушала их с Женей разговор. Валя рассказывал, как ездил в Челябинск и как ему в номер звонили барышни: «С девушкой отдохнуть не желаете?» – и оказалось, вовсе они не проститутки, а студентки мединститута, шестьсот рублей за час, – но Женя его перебил – стыдно слушать. «С кем мне делиться, как не с тобой?» – удивился Валя.
   На смерть брата он отозвался всем существом: ходил по округе, приставал к компаниям подростков, узнавал, кто у них в Мытищах продает наркотики, ездил к следователю, добивался, чтобы его, Валю, тоже признали потерпевшим. Но Валя был сентиментален, надолго его не хватило. Самое печальное: Женя погиб как будто по их с Ингой вине – предстояло записать публичное пение Владика под гитару, понадобилась же камера именно тогда! Они, кстати, ждали большего сочувствия со стороны Жениных друзей – его могли убить у любого подъезда.
   Инга плохо выступила на похоронах, да и потом: Женя был неудачником, к этому шло, вряд ли его убили просто так. Супруги покричали друг на друга, и Валя объявил, что перебирается в гостиную, Инга называла ее «залой», – будет держать траур. Но и этого ему сделать не удалось.
 //-- 7 --// 
   Наташа сосредоточилась и позвонила Вале:
   – Мне тебя надо кое о чем попросить. Давай, приезжай. Только один.
   В тот же вечер Валя сидел на ее кухне и с удивлением слушал.
   – Понимаешь, Валя, я еврейка. – Валя сделал неопределенное движение, не утешить ли ее он хотел? – Мы евреи – народ Книги и продолжаем жить как бы в библейские времена. – Все это далеко выходило за рамки того, чего он мог ждать от Наташи. – У нас принято, понимаешь, принято – я не прошу тебя о чем-то экстраординарном… когда умирает бездетный брат, то другой брат помогает вдове завести ребенка, понимаешь? Отнесись к этому как к делу, не пей пива. Я тебя прошу помочь мне зачать ребенка. Чего ты молчишь?
   – Нет проблем, Наташка, – вдруг ухмыльнулся Валя и встал.
   То ли помешала его фамильярность, то ли Наташа не ожидала такого безусловного согласия, но пауза стала чуть продолжительнее, чем надо, и Валя остановился.
   – Нет, нет, пойми, Валя, ты это делаешь для Жени, это будет его ребенок. Ты не думай, я не собираюсь получать удовольствие.
   «Ну, это от тебя не зависит», – злорадно подумал Валя и решил обидеться:
   – Я всегда был тебе неприятен.
   – О, Господи, да при чем тут приятен-неприятен! Давай просто выполним то, о чем в Библии написано.
   – Знаешь, ребенок, то да се, дело серьезное, – он испугался. – Мне надо поговорить с Ингой.
   – С Ингой? – удивилась Наташа. – С каких это пор?
   – Да, да, зуб даю, она поймет, – забормотал Валя. – Инга хорошая, вам надо чаще встречаться, и к Жене она хорошо относилась. Ну, в общем, не хуже, чем ты к нам.
   Последнее было правдой. «Эх, почти вышло, какой остолоп! – думала Наташа. – Зря не посоветовалась с отцом Яковом».
   Между тем Валя поговорил-таки с Ингой. Выбрал момент – когда был пьяноват – и рассказал про обычаи евреев. Инга принялась плакать.
   – Ничего особенного, я же говорю, это древний народ, у них принято…

   – Ах, вот оно как?! – заорала Инга. – С каких это пор мы стали знать, что у них принято? Бешенство матки у твоей Наташечки – только и ищет, кто бы ее схватил за целлюлит! Давай, давай, они, говорят, очень страстные, евреечки, видел, какая она волосатая?!
   – Ну, ладно, при чем тут… Она действительно растолстела, от депрессии… Все же – наша родственница, – оправдывался Валя.
   – Родственница?! Бедный Женя! Да с какой радости эта жидовка – моя родственница?! Ты же знаешь, я нормально отношусь к евреям, – Инга инстинктивно понизила голос. – У нас в институте все начальство евреи, – она работала медсестрой в Гематологическом центре.
   – Высоцкий был еврей, – вставил Валя.
   – Есть евреи, Валя, а есть – жиды. Они всем пользуются, что не они сделали. Ты вот в Мытищах живешь, а она – в центре Москвы. Вышла замуж за прописку, теперь вся квартира ее. И алименты платить будешь ты, к гадалке не ходи, ясно? Кто ребенка запишет на Женю? А он ведь будет не твой, этот ребеночек, она уже оркестру всему их сраному дала.
   Вдруг Инга успокоилась:
   – Солнце мое, если ты ее… – Инга материлась по-женски, не меняя интонации, – ко мне больше не приближайся.
   И добавила:
   – Пусть это будет твое решение.
   Остаток вечера провели мирно. Инга поговорила с подругами – мы в шоке, я просто в шоке, Валя тоже в шоке – и сделалась очень ласкова. Валя еще выпил. А Наташа? – она сходит с ума, надо искать ее американских родственников.
 //-- 8 --// 
   «Ну вот, не вышло, – думала Наташа. – Мы живем в библейские времена. Господь заключил чрево мое».
   Наташа проводила все больше времени в его комнате, она соскучилась по Жене, ни разу они не расставались так надолго. Наступил сороковой день – и опять Наташа высчитывала от пятнадцатого, и опять была на кладбище одна, и неподалеку скорбел Георгий Александрович – видимо, он приезжал сюда каждый день. Потом Наташа сидела за Жениным роялем, листала его ноты, разглядывала карандашные пометки, к телефону не подходила. Ноты пахли приятно, как все старые книги, она даже пожевала листок, найденный между страницами. Музыка внутри нее не звучала – она кончилась со смертью Жени.
   Вот, Господь заключил чрево мое. Наташа перечитала историю про Фамарь и Иуду – можно, конечно, узнать, когда Валя будет в командировке, явиться в этот самый Челябинск: «С девушкой отдохнуть не желаете?» И сняла она с себя одежду вдовства своего, покрыла себя покрывалом и, закрывшись, села у ворот Енаима, что на дороге в Фамну… Так и сходят с ума. Пойти поговорить с отцом Яковом.
   Они опять сидели на скамеечке, становилось жарко – июнь. Отец Яков посвятил ее в историю рождения пророка Самуила. Рассказ его про Анну – будущую мать Самуила, и про мужа ее, и священника Илия понравился Наташе еще больше того, что она потом прочитала.
   Каждой из тех, кто жаждал ребенка, пришлось совершить нечто исключительное – и дочерям Лота, и Фамари, и Анне, зачавшей Самуила по страстной молитве. И как Анна говорила в сердце своем, а уста ее только двигались, и не было слышно голоса ее, то Илий счел ее пьяною. И сказал ей Илий: доколе ты будешь пьяною? вытрезвись от вина твоего. И отвечала Анна, и сказала: нет, господин мой; я – жена, скорбящая духом, вина и сикера я не пила, но изливаю душу мою пред Господом… И отвечал Илий, и сказал: иди с миром, и Бог Израилев исполнит прошение твое, чего ты просила у Него.
   Но одной лишь молитвы, пусть страстной, мало для чуда: И познал Елкана Анну, жену свою, и вспомнил о ней Господь. Вот так.
   Они с отцом Яковом много молчали, как казалось Наташе, об одном. Неподалеку от их скамеечки находилась печка, и бледный мальчишка восточного вида сжигал в ней все то, чего не следует бросать на помойку – записочки и другое. Запах был ей приятен, она стала чувствительна к запахам. Из церкви в трапезную и обратно с озабоченным видом и безо всякой нужды ходили невзрачные люди.
   – Мне трудно подумать, что их пришлось бы полюбить, – призналась Наташа.
   – Им тоже трудно любить нас, – улыбнулся отец Яков.
   Происходят ли в наше время чудеса? Нет, не происходят. Увы.
   – Зачем же вы молитесь? – поинтересовалась Наташа.
   – Но это… так естественно.
 //-- 9 --// 
   Дина явилась внезапно. В свое время она закончила Ленинградский психфак, родила сына, развелась и в конце восьмидесятых – «ради ребенка» – эмигрировала в Америку, с родителями. Обладая способностями к языкам (кроме английского – французский и еще сербский), она не сумела сделать из этого карьеры и подрабатывала то там, то тут, сейчас – переводчиком в прокуратуре. Постоянная необходимость устроиться, в частности найти себе мужчину, занятия физкультурой и правильное питание привели к тому, что Дина выглядела существенно моложе сестры.
   – Ой, что это?! – воскликнула она, рассмотрев Наташу. Последний раз они виделись четыре года назад, в Нью-Йорке. – Натка, надо следить за собой, – правду, только правду! – Что бы ни произошло – не опускаться. Ты жутко растолстела. – Дина набросилась с вопросами про еду, бессонницу и прочее. – Может, гипотиреоз? Надо будет обследовать щитовидку, всю тебя проверим, за этим я и приехала.
   Дина устроилась в ее комнате, Наташа перебралась к Жене. Сразу выявились изъяны: в доме не оказалось элементарных вещей, даже автоответчика, еду из холодильника надлежало заменить на полезную. Зачем-то Дина хвалила Америку, ругала Россию и тут же жаловалась на сына – как жалко, забыл русский язык, а ведь в детстве, в Ленинграде, пьески сочинял.
   – Не мог он в самом деле язык забыть. Это истерия, – твердо сказала Наташа. – От необходимости быть как все. В Европе такого не случается.
   Они повздорили: Дина ругалась с упоением, Наташа через силу, ей вовсе не хотелось обижать сестру, да она и в самом деле чувствовала себя нехорошо. С Диной старалась говорить просто, как с маленькой, и уж точно не упоминать про отца Якова и желание – все равно несбыточное – родить Жене ребенка.
   – Это твоя жизнь – сплошная психическая болезнь, – выкрикнула Дина, вдруг расплакалась и рассказала про последнего своего возлюбленного: «У нас был хороший секс, и для меня, и для него».
   – Господи, ну что с тобой? Слушай, пойдем спать. Или давай я тебе поиграю… – Что еще могла она сделать для Дины?
   В Бартоке Дина мало чего поняла. «Ну, значит, я так играла». Они посидели на кровати, повспоминали Резекне, старый дом, маму с папой.
 //-- 10 --// 
   Наутро Дина принялась уговаривать ее полечиться: «Ради меня, понимаешь, ради меня! В американском центре, никаких советских врачей». Дина звонила в посольство, узнавала телефоны, торопила – «в порядке исключения», что-то вроде того, «on compassion basis». Денег у Дины по московским меркам было мало, но «ничего, ничего, главное здоровье!».
   И они стали ездить в медицинский центр. Работали там вовсе не американские, а вполне обычные врачи, только в регистратуре вместо толстых старых теток были девушки, которые обращались к Наташе не «женщина», а «Наталья», без отчества, а в вестибюле стояла арфа, и миловидные студентки, в разные дни разные, играли на ней опереточную музыку – «Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось?» – Наташу это смешило. Чтобы защититься от предстоящего унижения, она ко всему решила отнестись с юмором.
   У Наташи брали кровь, измеряли десятки показателей, часть из них не укладывалась в норму, тогда кровь брали снова, измеряли новые показатели, перепроверяли старые. В подробности она не входила.
   Ни один из тех, кто в эти дни смотрел Наташу, не нашел ее здоровой, хотя она ни разу не пожаловалась, всем улыбалась. Психиатр – единственный, с кем пришлось поговорить, остальные работали молча, – поставил диагноз «осложненная реакция утраты», что-то произнес низким голосом про идеализацию умерших и назначил антидепрессанты, женщина-кардиолог сообщила, что у Наташи «плохая кардиограмма», а женщина-невропатолог – что «все проблемы от спины». Узнав про Наташину специальность, невропатолог задумалась и посоветовала держать скрипку в другой руке. Наташа и тут вежливо кивнула.
   – Никогда не видела столько глупых людей сразу, – жаловалась она Дине.
   Гинеколог, лысый и уже загорелый, носил на волосатой груди цепь и называл всех «девочками» и на «ты» – некоторым это, стало быть, нравилось. Он спрашивал самые обычные вещи в такой гадкой манере, что раздеваться Наташа не стала. Да не прогневается господин мой, что я не могу встать пред тобою, ибо у меня обыкновенное женское, – вспомнила она Рахиль.
   И вдруг поняла – никакого обыкновенного женского у нее не было со смерти Жени! Как она раньше не подумала? Боже мой, неужели?..
   Гинеколог равнодушно отправил Наташу «на ультразвук», тетенька-узистка мазала ей живот, водила по нему какой-то штукой и глядела в экран, отходила советоваться. Всего этого Наташа, захваченная своими мыслями, не замечала. Слышно было, как идет дождь.
   – Ну, что там такое? – вдруг очнулась Наташа, ей уже стало интересно и весело.
   – Видите ли, мы все решения принимаем коллегиально, – принялась лгать узистка, не глядя на больную.
   – Ну а сами-то вы – что думаете? – настаивала Наташа и улыбалась.
   – Есть определенные морфофункциональные изменения…
   – Да, да, конечно, – воскликнула Наташа, – морфофункциональные изменения! – И, едва одевшись, выскочила из кабинета – вон, мимо глупой арфы, мимо регистратуры.
 //-- 11 --// 
   Внутри громко зазвучала музыка: из веселого Баха, с трубами и литаврами. Наташа пробежала мимо удивленной Дины – «Езжай, езжай домой! Все потом!» – и кинулась к машине. Радость ее требовала выхода – немедленно.
   Начиналась следующая жизнь – в ней Наташа никогда уже не будет одна. «Да, да! – повторяла она, почти кричала. – Взыграл младенец радостно во чреве моем! – мы назовем его Яковом, Яшей».
   Наташа оставила машину у кладбищенских ворот и огляделась. Дождь кончился, но капало с деревьев, попало и на нее. Стоял влажный июньский день, пахло мокрой зеленью, кругом не было ни души. Раздиравшая ее радость становилась нестерпимой, не оставляла зазора между собой и Наташей.
   В конце кладбищенской аллеи она увидела Георгия Александровича – того самого, старого их педагога, – он шел ей навстречу. Подойдя ближе, Наташа наконец разглядела – это вовсе был не Георгий Александрович, а незнакомый старичок – худенький, чисто одетый. Он остановился и, кажется, готовился приветствовать Наташу. Она подошла к старичку вплотную, посмотрела ему в глаза, взяла его руку – сухую и прохладную – в свою и положила себе на живот. Не узнавая собственного голоса, Наташа произнесла: – Потрогайте, тут жизнь.

   Уроки музыки

 //-- 1 --// 
   Депрессия или просто грусть – пойди разбери, – на душе было скверно. Плюнуть на них, забыть, да вот, не выходит. Так, с выпотрошенным нутром, Женя приплелся в «Мелодию». Здесь он бывал много чаще, чем в церкви: сидел подолгу, слушал пластинки, покупал их.
   Прошел через отдел эстрады: Вальс начинается, дайте сударынярууу-ку /И-раз-два, три-раз-два, три-раз-два, три-раз-два, три. Чудный вальсок – с сильной долей на три. От бодреньких голосов стало еще гаже – как от встреченной сегодня вывески «Стерео-бульонная». Так похабно и должна закончиться советская власть – сползти плевком по стене. И не жалко ее, но тревожно, особенно теперь, без компании, без Гриши. Женя взял Мендельсона – играл один из их профессоров-пианистов, – кивнул продавщице, надел наушники, стал слушать.
   Забыть предстояло вот что. С недавних пор он близко сошелся с Гришей и его друзьями – Борей, Шурочкой Бобровник, обоими Мариками. Все были евреями и все хотели уехать, оттого и жили словно школьники, оставленные на второй год. Или как в поезде – просыпались, засыпали, вступали в интрижки, ссорились, мирились, ждали. Милые ребята, самые милые из всех, кого он знал.
   Потом они, разумеется, уедут, и Гриша превратится в Цви, а его отец Владимир Маркович – в Зеева. Зеев – волк, но какой из него волк? Когда-то – несмелый еврейский мальчик, говорил сальности и краснел, потом подал на отъезд, и ему отказали. В этом и состояла сила системы, ее смысл: права уехать нет ни у кого. Вокруг Владимира Марковича собралась компания борцов с режимом, у них дома Женя впервые увидел иностранцев, они и пахли по-особенному – после он уже нигде не встречал этого запаха, даже в Европе. Хозяин дома отрастил бороду и стал настоящим генералом. Его несколько раз сажали, не очень надолго, но и одного дня в тюрьме Женя не мог себе представить. У Владимира Марковича таких дней было много, и он выдержал.
   А Гриша брал уроки музыки. Два года назад он пришел в институт, на педпрактику, найти себе учителя среди студентов, и, когда делили учеников, Женя взял его себе. Считалось, что там, в лучшей жизни, Гриша будет математиком. Чтобы не посадили, работал лаборантом у папиных друзей, ничего, в сущности, не делал. От армии спасала болезнь почек – мнимая, им многие рады были помочь. Занимались они с Женей раз или два в неделю, каждые полгода экзамен в институте – вот и все уроки. Гриша рвался играть Шопена. «Ты как моя мама, – смеялся Женя. – До Шопена – старая музыка, после – новая, а собственно музыка – это Шопен». На экзаменах играл ужасно – волновался, да и данных не было.
   Сблизились быстро: два-три имени, цитаты – из Гумилева, из «Ивана Денисовича» – и ты свой. Женя был по антисоветской части не очень развит, но хотел нравиться. Выручала музыка, он хорошо играл по слуху. «Опять блямкать на пианине, – ныл Женя, когда все собирались. – Я у вас как жидок Лямшин». – «Скорее, как еврей на мехмате, – улыбался Марк, у него были белые зубы. Марк учился в мединституте, думал получить диплом и отвалить. – Должен же быть среди нас хоть один гой». Славно ему с ними было до вчерашнего дня, свободно, весело.
   Женя все слушал «Песни без слов». Хорошо играл профессор, хоть и несовершенно. «Софроницкий для бедных» – как несправедливо! И почему людям нравятся одни отличники? Скучно же будет, когда все заиграют громко и качественно. Надо показаться ему, Женя сумеет понравиться, профессор тоже – как это называется? – шлемазл.
   Дослушал первую часть, снял наушники. В соседнем зале пел Окуджава: Моцарт на старенькой скрипке играет… Что за старенькая скрипка, б/у? – Страдивари, Гварнери? Женя прислушался: Не оставляйте стараний, маэстро, /Не убирайте ладони со лба. Еще лучше – играть с ладонями на лбу.
   Откуда у Вали любовь к дешевке? «Я бы тебя в разведку не взял», – во как. Никто бы его, Женю, не взял в разведку, одни разведчики кругом: ходят с тяжестями, жгут костры, то гульба, то пальба – этому виду искусства нужна обстановочка. Вот ведь привлекает их все такое квадратненькое, удовлетворяет ожидания – субдоминанта, доминанта, тоника. И-раз-два-три… Валя, тут не «нравится» – «не нравится», это просто плохо. Ладно, Бог с ним, с Валей, – надо кое с чем еще разобраться.
   Долго искал – так и есть, «Влтава». Вспомнил: ребята сосредоточенно, молитвенно слушали гимн – Еще не потеряна наша надежда, / Надежда, которой две тысячи лет… Чуть различается ритм, но, конечно, одно и то же. Он их расстроил своим Сметаной, про музыку с Женей не спорили. Ладно, что уж теперь.
   Гриша много чего дал почитать – Орвелла, например, «Архипелаг», «Доктора Живаго». Пастернак был, впрочем, под подозрением. Еще не любили Гоголя и, разумеется, Достоевского. «Разве вся христианская культура не была антисемитской?» – спросит Женю много позже жена. Она побывает в Израиле со своим оркестром, встретит кое-кого из его прошлой жизни: так, ничего особенного, ругают религиозных евреев, едят свинину напоказ, неинтересно. У них в Юрмале были такие – днями на пляже, не раздеваясь, играли в преферанс. Ну нет, эти, конечно, лучше, Гриша вообще замечательный – хорошо, примем без доказательств. Владимир Маркович, теперь уже Зеев, сбреет бороду, снова станет ироничным, будет много работать – по двенадцать часов в день – кибернетика, информатика. Владимир Маркович, зачем, зачем столько работать? – Ну так, чтобы влиять. «Очень советские люди, – скажет она Жене. – Даже забавно, как с подростками, многое приходится опускать».
   А пока что отношение к религии было хорошее – как ко всему антисоветскому. Лишь бы только средство не становилось целью – посмотрите на Яшу-математика. В семидесятые этот самый Яша примыкал к взрослой части компании, потом стал христианином, постился, молился – до того, что уехал в Израиль евреев крестить. Стал священником – видали? Вот уж шлемазл, так шлемазл! Не должен еврей надевать крест после всего, что христиане нам сделали. «Что за антисемитизм такой? – пошутил Женя. – Почему еврею нельзя?» Ответил Владимир Маркович: «Понимаете, Женя, катастрофа евреев в двадцатом веке – это прежде всего крах христианской цивилизации, и пока этот факт не будет хотя бы понят…» – да, убедительно.
   Уроки музыки проходили следующим образом: Женя устраивался на Гришином диване, слушал, что тот ему принес, иногда с закрытыми глазами, хвалил, потом они ставили Софроницкого. Или Женя сам играл, говорил нараспев, стараясь попасть в долю, как все музыканты. Да, Гриши, его бескорыстного желания играть на рояле – с негодными средствами, конечно, но все равно – будет не хватать.
   Их отпустили, вдруг, всех сразу. Не уезжал только Марк, будущий врач. Незаметно уехал Боря, уезжала Шурочка, а жалко – она симпатичная, и у них с Женей был бессловесный роман – так она поглядывала на него, особенно за пианино, и штаны ее в обтяжку – глубокое впечатление, уезжал и маленький Марик. Всех провожали.
   Марик был самым неустроенным, тоже работал лаборантом, но в патанатомии, а учился в Калининском пединституте, заочно. «Зачем ты уезжаешь, Марик?» – решился спросить его Женя: ясно, что Марик нигде не устроится. «Надоело, понимаешь, надоело. И бояться, и терпеть. Что я здесь хорошего видел, кроме своего обоссанного подъезда?» Жене захотелось сказать: «Подъезды своих друзей», но друзья-то тоже все уезжали. Они сильно выпили – спирт, какое-то вино, – пошли гулять по ночной Москве, и вдруг Марик стал крушить автобусные остановки: стеклянные секции легко выпадали, со звоном разваливались на куски. Женя пробовал его на бегу образумить: «Слышишь, свистят, ты никуда не улетишь», но было не страшно. Забежали во двор. «А ты чего не уедешь?» – спросил Марик. «Зачем? – мне и тут плохо», – пошутил Женя, где-то он такое слышал.
   – Вот, посмотрите Малера, – сказала продавщица. – Много Малера вышло: Пятая, Седьмая, Восьмая.
   Вдруг раздался громкий веселый голос:
   – «Любимые песни Ильича»! – человек, который это произнес, держал в руках пластинку с физиономией Ленина. Женя узнал его, занятный тип, он бывал на всех сколько-нибудь интересных концертах. – Какого такого Ильича? Петра Ильича? – и все вокруг заулыбались. Кончалась, кончалась советская власть.
   Женя взял Восьмую симфонию Малера, пошел слушать. Господи, как много всего. Солисты-певцы, двойной хор, хор мальчиков, мандолина, челеста, рояль, фисгармония, а потом еще и орган. Посвящается немецкому народу. На развороте альбома прочел перевод заключительных слов: Здесь заповеданность истины всей. /Вечная женственность тянет нас к ней. До Вечной женственности еще слушать и слушать, а пока что надо изжить вчерашний день.
   Вчера было четырнадцатое нисана, еврейская Пасха, Гриша с родителями устроили себе проводы и Седер одновременно и позвали тех, кто скоро уедет, и тех, кто остается, в их числе Женю. Было застолье, с чтением молитв, вполне всерьез, и удалили из дома все квасное, как предписано. Был и марор – горькая зелень, в память о египетском рабстве, и харосет — смесь из тертых яблок, еще чего-то и вина – глина, из которой евреи лепили кирпичи, и хазерет – растертый хрен, и ритуальные четыре бокала вина, и особый бокал – для пророка Ильи. Владимир Маркович зажег свечи и начал: Барух ата, Адонай… Кажется, он был тронут – никогда уже больше он не произнесет этих слов. Разламывали и раздавали мацу и прятали кусочек ее – афикоман, чтобы потом искать и найти, и зачитывали ответы на вопросы воображаемых сыновей – умного, нечестивого, простодушного и того, кто не знает, как спросить. В этом году – здесь, в будущем – на земле Израиля. В этом году – рабы, в будущем – свободные люди… По-русски непоэтично, поэтично на иврите.
   И худо поступали с нами египтяне, и изнуряли нас, и возлагали на нас работу тяжкую… – и читали о десяти казнях египетских, и благодарения: Если бы Он вывел нас из Египта, но не судил бы их, – нам было бы достаточно. Если бы Он совершил суды над ними, но не над их богами, – нам было бы достаточно. Если бы Он судил их богов, но не умертвил их первенцев, – нам было бы достаточно… Священную историю гости знали по-разному. Одна пожилая дама перепутала Египет с Содомом и поинтересовалась: «Гоморру-то за что?» Объяснил Гриша: «Это вроде Нагасаки».
   «На будущий год в Иерусалиме» – без него, без Жени. «Ты тоже уедешь, даю крайнюю плоть на отсечение, – сказал Марк. – А не уедешь – сопьешься или прибьют тебя в подворотне за три рубля. Сейчас такое начнется…» Они уже перебрались в Гришину комнату – Женя, Гриша, Марк, Шурочка. «В том, что останется от совка, музыка будет без надобности. Как и медицина». Тут только Женя заметил: Марк его не любит. «Ну что, на будущий год в Иерусалиме?» – спросил Гриша и налил водки – всем. Вопрос тоже вроде бы относился ко всем.
   Женя вспомнил: стоит только евреям одновременно захотеть, и явится Илья-пророк – так говорилось за трапезой. «А почему вы не можете все вместе захотеть?» Это «вы» было большой его ошибкой. «Видишь ли, дружок… – начал Марк, и Шурочка заулыбалась, – а почему вы не можете, например, взять и вылечиться от алкоголизма – все вместе?»
   Гриша еще надеялся на мирное прощание: «Правда, старик, ты бы тоже ехал. Хоть в Европу». Женя покачал головой: тут родители, Валя. «Ого, Валя?! – обрадовался Марк. – У обоих бабские имена! Девочку хотели?» Марк угадал, только в их компании не принято было быть жестокими. «Ну ладно, ребята, мне завтра вставать – субботник».
   Женя снял наушники. Ох черт, совсем он забыл про субботник. Ладно, из института не выгонят.
   «Коммуни-стический субботник», – членораздельно выговорил Марк, и Шурочка снова улыбнулась. Гриша, добрая душа, объявил, что тоже пойдет на субботник – попрощаться и бабам помочь двигать мебель. «Хрен с ним, с субботником, – Женя остался, – а почему вы вечно болеете против своих?» «А они мне никакие не свои, – ответил Марк, – и вообще, что за вы? Ты понимаешь хоть, что мы сегодня празднуем?» Да, сказал Женя, понимаю, и Спаситель наш в Великий четверг говорил вот ровно эти слова Агады. «Ах, Спаситель ваш? – Марка было уже не остановить. – Ты, значит, тут из этнографического интереса? Ты, может быть, любишь евреев? Или только зверюшек? Почему не идешь ХХС восстанавливать? – так они называли Храм Христа Спасителя. – Они его сначала разрушили, а потом восстановят – и все с пафосом!» – «Теперь у них принято думать, что это мы его разрушили, – подала голос Шурочка. – Женя, а с твоими мнениями надо бы бороду отращивать».

   Женя все же поднялся. И никуда не ушел – голова закружилась от смеси вина с водкой: «Если боитесь, что я скажу глупость, не зовите в гости». – «Да нет, тут не глупость…» – это уже Гриша. «Как же вы не видите? – продолжал Женя. – Что-то интересное начинается. Пусть даже все плохо кончится, сейчас отчего не порадоваться? Почему надо быть против всяких попыток возрождения?» Вдруг стало тихо. В дверях появился Владимир Маркович: «Женя, вы только что сделали единственное разумное антисемитское заявление, – он помолчал. – Так и есть. Но вы же знаете, чем оборачивается для евреев национальное возрождение. – Он еще помолчал. – Вы, оказывается, в Бога верите? – спросил серьезно, без иронии или почти без иронии, только он так умел. – И Символ веры христианский помните? Так сказать, Credo?» Никто не улыбался, даже Шурочка поглядела на Женю сочувственно. Попробовать? Ох, нет, то есть да. Ничего он не помнит. И вышед вон, плакал горько. Они и не думали выгонять его.
   Ужас, какой ужас… Ужас и одиночество. Здесь, в магазине, попробовал думать о Боге – он никогда не сомневался в его существовании, но – как бы это сказать себе? – никогда и не переживал его. Музыку вот слушал, а Бог – ну что Бог? Бог большой. И вышед вон, плакал горько – снова вспомнил евангельскую строчку – и внутри зазвучало: фа, си, до, ре, в си-миноре – Erbarme dich, «Сжалься, Господи».
   Не хватало плакать еще тут. Зло хлопнул крышкой проигрывателя – надоел этот Малер!
   – Вам плохо, молодой человек? Покупать сегодня что-нибудь будете? – иначе выразить ласковое чувство продавщица не могла. – Да, да, Малера, Пятую и Седьмую, по два девяносто. По дороге от кассы увидел пластинку – Эмиль Гилельс. Как ни нелепо – еще пять минут, поставил последнюю дорожку: Бах, прелюдия си-минор. Гилельс часто, в последние годы жизни – почти всегда, играл ее на бис.
   Конечно, Женя все это слышал и даже живьем: си, ре, ми, фа, ми, фа, ми, ре, потом си, ми, фа, соль, фа, соль, фа, ми, дальше ля, до, ре, ми, ре, ми, ре, до и снова си, ре, ми, фа, ми, фа, ми, ре. Тоника, субдоминанта, доминанта, тоника. Три блатных аккорда, все квадратное, а каждый раз – до слез. Значит, дело не в квадратности, не в ней одной. «Всякая фраза, – думал Женя, – у Малера ли, у Мендельсона, содержит человеческие чувства – ярость, грусть, веселость, отчаяние. А у Баха этого нет, совсем нет, оттого и играть его трудно, почти невозможно. Все играют Баха, и на всем, и иногда неплохо, да вот – не так. Сколько ни занимайся. Слава Богу, есть Бах. Да и Гилельс».
 //-- 2 --// 
   Вот он и отправился на анализ музыкальной формы – как был, с Малером под мышкой. В институте и вокруг стало довольно чисто, субботник кончился, все разошлись.
   Он даже не сразу ее увидел, так пуст и светел был класс – блестящие поверхности столов, доска с нотными линейками, освещенная солнцем воздушная пыль. Наташа, скрипачка, Женя знал только имя. Почему она тут? – так, договорилась ходить с пианистами.
   – Ты тоже не была?
   Наташа сделала неопределенный жест: как-то не уследила. А он, Женя, обычно ходит на субботники – чтобы со всеми вместе. – Да, да, понятно… А сегодня занятий не будет, зря притащились.
   – Это кто, Малер? – спросила Наташа. – Какой молодой… – Она поглядела на пластинки, потом на Женю. – Что с тобой? Ты какой-то помятый, – спросила просто, как будто хорошо его знала.
   Про Малера Жене очень понравилось.
   – Да вот, вчера выступил… не очень, – ему вдруг захотелось ей рассказать.
   – «Сыграл как смог»? – улыбнулась Наташа, и Женя вдруг подумал: «Вот где жизнь». Ладно, потом он ей все расскажет.
   Она казалась младше своих лет. Недавно повзрослевшая девочка, черные красивые волосы, большие руки – Женя всегда обращал внимание на руки. Ладонь неширокая, зато пальцы очень длинные – неудобно для скрипки? – нет, ничего, вполне, только гнутся слишком, она показала.
   В солнечный луч зашел преподаватель, Георгий Александрович, – надо же, субботник – он тоже не знал, улыбнулся, ушел. Какой он… изящный. Ну что, пойдем и мы? – да, конечно, Женя ее проводит.
   По дороге до общежития он непрерывно болтал: старое, новое, все вперемешку, все, что могло понравиться. На Воровского вспоминал камерный концерт Берга:
   – Надо со слушателей расписки брать: с характером исполняемой музыки ознакомлен, – сам смеялся и тут же принимал озабоченный вид. – Пошло-то все не по-берговски, – и качал головой. А возле «Баррикадной» принялся наставлять:
   – Перед тем как играть музыку, надо понять, что в ней выражено – доброта, пошлость, благородство, желание, радость…
   – А у Баха не так, – сказала Наташа. – У него все про любовь. – Объяснять не стала, помотала головой: не знаю, еще подумаю.
   Не зайти ли им в какую-нибудь «Стереобульонную» – нет, она не голодна.
   – Тебя не соблазнить ни платьями, ни снедью, – проблеял Женя, рассмеется ли? Да, получилось.
   Почему она не поступала в консерваторию? Ну так, ее нынешний педагог приезжал в Ригу, она ему поиграла, понравилась – и пошла сразу в институт. А он? Он – да, провалился, двойка по специальности. «Наша задача – выявить талант и нейтрализовать его» – ты представляешь? Женя назвал имя известного музыкального деятеля. Рассказал весело, как будто не положил тогда начало своим неудачам.
   – Тебе должен нравиться Хиндемит, – говорил он возле ужасных фигур, олицетворяющих первую русскую революцию, – с его бесплотными гармониями – ни съесть, ни выпить, ни поцеловать… – Испугался: когда начинал говорить, еще не знал, чем закончит.
   – Мы же ничего не понимаем в гармониях, – засмеялась Наташа. – Но, вообще, да, мне всегда хотелось быть немножко сбоку. Чтобы близкие были рядом, но в другой комнате. Как ты угадал?
   Спустя несколько лет интеллигентные друзья дадут почитать им переписку Пастернака с сестрой, и Женя вспомнит самый первый период своей влюбленности: девочки умнее, действительно умнее, значительнее и не влюблены, мальчики лезут на рожон, выглядят неумно и находят понимание только у девочек следующего поколения. «Ты мой милый», – грустно скажет Наташа. Женя умный, конечно, так. Еще пожалуется: «Смотрю я на Дину – Дина все время меняется, посвящает себя чему-то, кому-то – всегда полностью, а я как будто берегу часть себя, самую важную часть, для чего?»
   Его интерес – от Гриши, от Гилельса, от сведения счетов с неопасными музыкальными врагами, с Валиными друзьями-туристами, от Марка и Шурочки, от вчерашней горечи, от того, кому хотел поиграть, – за несколько часов субботнего дня переместился на эту умную и спокойную девочку, чуть младше его и чуть ниже, с большими руками и ступнями. «Узнавание, припоминание, – объяснит он потом ей и себе, – это еще не любовь, но условие любви». Как в настоящем искусстве – встречаемся впервые, а уже как будто знаем, читали, слышали.
   Сразу ли сказать, что любит ее? Или попробовать поцеловать?
   Вышли на Хорошевское шоссе.
   – Музыки в мире нет, ее создал человек, – сказал Женя. Обвел рукой уродливые дома. – Как думаешь, какая музыка застыла в этой жуткой архитектуре? – Пожала плечами. – Он хотел было запеть какую-нибудь советскую песню, но передумал – хватит уже.
   Сидели на задворках общежития, говорили, даже молчали чуть-чуть. Наташа в моменты задумчивости тихо напевала – не зная, что именно. Да это же фортепианный квартет Шумана, третья часть, – точно, он его играл по камерному.
   – Знаешь, как достигается трогательность? Смотри, сначала си-бемоль-мажор, – пел, – дальше отклонение в до-минор, слышишь? – потом в соль-минор. Если в мажорной музыке подчеркнуть минорные отклонения, то выйдет трогательно. – Так квартет Шумана соединился для Жени с их встречей – без времени и пространства.
   – Ну я пойду? – спросила Наташа.
   Женя поцеловал ее, будто на прощание, – музыканты часто целовались, некоторые даже в губы, – но Наташа поняла, довольно определенно ответила, засмеялась: а ты говоришь, ни съесть, ни выпить! – пойду, пойду! – Прижал ее к себе: у тебя глаза, если смотреть сверху и справа… – Ах, как он красноречив! – Нет, правда, у тебя глаза, как на некоторых иконах… где без младенца, уже без младенца. – Здорово! Кто милую не сравнивал с Мадонной? – Нет, серьезно. – Женя, ну что ты, меня даже не крестили. – Ее тоже. Иначе был бы соответствующий праздник.
 //-- 3 --// 
   В ночь на воскресенье Жене приснился сон, неожиданно страшный, про ад. Бесконечный ангар-магазин с низкими потолками и самодвижущимися дорожками на разных уровнях. Много людей, и никого знакомого. В аду нельзя было вернуться на прежнее место, и никогда не могло пригодиться умение летать.
   Проснулся веселый: сон – из позапрошлой жизни, ну его! Господи, сделай так, чтобы она сейчас позвонила… Приготовился: телефон перенес в их с Валей комнату – брат жил по ту сторону рояля, – стал его будить и выпроваживать: погуляй, мне заниматься надо. Как же долго он завтракает, ну все, давай, давай. – Ладно, трудись, Рахманинов.
   Сел играть. Ел, курил, всё в комнате, ждал. Двушек у нее, что ли, нету? Ну же, звони! Ох, мука мученическая. Наконец, только в три, позвонила. Ничего не слышно, разъединили. Уже хорошо. Если бы ты только позволила себя целовать, но не целовала в ответ – мне было бы достаточно. Если бы ты только поцеловала меня вчера, но не позвонила сегодня – мне было бы достаточно… Долго, почему так долго? – ура, теперь слышно.
   – Ты что там жуешь?
   – Слова, слова, слова… – нашелся Женя. – Любишь Рахманинова?
   – Да не то что бы… Из Риги все это видится чуть иначе. Певец русской географии, – засмеялась.
   – Ну что ты говоришь? – положил трубку возле рояля, стал играть: Спи, дитя мое, спи, усни… – Между прочим, очень трудно, хочу выучить. Как тебе?
   – Да, хорошо… Я привыкла к другой обработке, к Игумнову. Это мужественнее. Нравится.
   В кино? Не слишком ли банально? – да нет, смотря на что. Фильм был длинный, глубокий, Наташу он захватил, а Женя разглядывал ее левую ключицу, шею, след от скрипки. Вчера он узнал Наташу, вспомнил, припомнил, принял – целиком, теперь всматривался в частности. Слегка ревновал к кино. Снова шли через город, в центре еще ничего, дальше – нищий и грязный.
   – По-моему, поверхностно, – сказал Женя о фильме.
   – Потому что понятно?
   Он принялся объяснять: вот этот мальчик, доселе безмолвный, дерево, евангелие, здорово, правда, – так естественно послушать музыку, и – вот вам – ария альта, Erbarme dich, самая лучшая музыка, музыка музык, и режиссеру нравится, и вместе мы все наслаждаемся Бахом. А почему это говорится именно нам, именно сейчас? Так нельзя, как ты не понимаешь? Посмотрела насмешливо: «А я-то все думаю – что такое снобизм? Сам говоришь – смотрел не на экран». Нетушки, тут он прав! Впрочем, ладно.
   Опять целовались у входа в общагу – может быть, я зайду? – со страхом: вдруг пустит? – Нет, что ты! У меня соседка знаешь какая? – вокалистка, все анекдоты про них – правда. Вот такая толстая!
   Потом, уже осенью, толстая вокалистка куда-то ненадолго денется, Женя подкупит коменданта, останется у Наташи, но телесная близость мало чего добавит полноте их встречи: неужели некуда уже добавлять? Он растеряется: «Так много всего…» От смущения и жалости – ящерица без кожи, страшно, чтобы не наступили, не обидели злые люди – будет бормотать: «Вот открытие – ты женщина… Женщина и еврейка». Станет шутить, вспоминать давнишнее: «Один еврей – это весь Израиль, два-три – анекдот». Он, Женя, имеет право высказываться по еврейскому вопросу – его дети будут евреями. Наташа улыбнется: ах, Женечка, нет никакого еврейского вопроса, все вопросы – антисемитские. Никогда он ее не обидит.
   Они бродили по институту, выбирали дупло для записок. Старые литавры у входа к скрипичному мастеру – стоят здесь со времен семьи Гнесиных – чем не дупло? Мастер должен, конечно, чинить все подряд, но чинит только струнные. Вот дырка – смотри, сюда мы будем класть наши любовные письма.
   Писал, однако, один Женя. У него внутри теперь постоянно звучал разговор с Наташей, как у той – музыка. Когда удавалось сочинить смешное, радовался, не сразу рассказывал, экономил для дупла. «Молчишь? Не пишешь? От меня, раз так, / Услышишь лучшее, что слышал Пастернак». Узнает ли цитату? На всякий случай засунул в литавры томик Пастернака, заложил страницу и еще подчеркнул – тишина. По-детски, конечно, и что с того? – перед ней ему разоружаться не страшно. Сделала смешную гримасу: «Высшим проявлением ума дети считают юмор. Особенно рифмованный».
   Однажды утром, уже в мае, когда Женя привычно искал ее в институте, они и вчера не виделись – мыслимое ли дело? – все время требуется обновление, как верующему причастие, он и это доверит литаврам, – подскочила ее соседка-толстуха: к вам почтальон! «Родителей и Дину отпускают, – писала Наташа, – надо их проводить. Не скучай и не грусти. Наша близкость неотменима». Они расставались в первый раз: почему так внезапно? Чтобы не прощаться, не стоять ему одному на перроне? – ей лучше знать. Пошел домой, к Вале, к родителям, давно он с ними не был.
   Жаль, конечно, что Наташе его домашние не нравятся: «А потому, что им не надо света, – тебе-то я могу сказать?» – Ну, ничего, ничего. Оставит человек отца своего и мать свою… В один год родители сами его оставят: получив незадолго до смерти квартиру в Мытищах, умрут, – исподволь, под сурдинку – он почти не заметит их смерти – к Наташиному, Валиному и собственному удивлению.
   А пока – дни ненужной свободы – Женя лежал на кровати, пытался сообразить: будет ли счастлив? Откуда у мамы идея, что непременно он должен быть счастлив? – апофеозы мало у кого получаются. Но если и не будет, то как-то по-особенному, по-своему… Перечитал Наташино письмо: «Наша близкость неотменима», – лучше всего, что он мог сочинить. Вот она сейчас проснется, увидит утренний свет, обрадуется сегодняшнему дню и жизни в нем. Станет причесываться, напевать, выберет платье. Подумал: это ведь и есть – «Всякое дыхание да хвалит Господа» и – едва хватило воздуха закончить фразу – благослови тебя Бог, родная!

   Выздоровление

 //-- 1 --// 
   Последнее ее целенаправленное действие было – оттолкнуть его, ударить. Видимо, она уже слабо понимала, что к чему. В сущности, он ее убил.
   У матери была тяжелая стенокардия, и Сергей Ильич держал дома все необходимое, даже дефибриллятор. Жил так, годами: дежурил в реанимации сутки через двое, после дежурства спал, еще сутки слонялся по дому, читал в основном медицинское, по-русски, по-английски, ждал нового дежурства. Память не ухудшалась, рано пробуждаться становилось легче. Стареющий сын очень уже старой матери – она одна и составляла его семью, его дом, – он хотел от нее немногого: чтобы она не поддавалась старению. По изменениям в матери он замечал ход времени, оттого оно шло вдруг, рывками. Последний рывок произошел этим утром, когда у матери заболела грудь, спина – всё.
   Действовал быстро: вызвал «скорую», снял кардиограмму – так и есть, инфаркт, – аспирин, наркотики, – что же, не растворять тромб, оттого что восемьдесят четыре? – нет такого, – и ввел тромболитик. О расслаивании аорты не подумал, а между тем внутренняя выстилка ее надорвалась, и в новом, ложном, канале стала скапливаться кровь.
   Смерть произошла в «скорой». Еще когда мать положили в машину, Сергей Ильич снова послушал сердце, услышал новый шум и уже все понял. Если бы не его тромболитик, был бы шанс, маленький, конечно, кто возьмется оперировать старуху? – но он бы добился. А теперь – сгусток не образовывался, кровь все прибывала, давление на стенку аорты росло, и она не выдержала, разорвалась.
   – Так они и умирают, – сказал неопрятный парень со «скорой». Кто это «они»? Вообще-то надо было вызывать милицию – смерть не дома и не в больнице, – но поступили по-человечески: завезли маму в приемное отделение и все оформили как надо. Лишний покойник никому не нужен, но для Сергея Ильича – не жалко.
   – Слушай, Сергей Ильич. – Эдик звал его почему-то вот так, по-партийному. Еще «старик», «старичок», а в случае веселья – Престариум, по имени популярного препарата. – Жалко Любовь Константиновну, но кто мог знать? Ты все сделал по правилам. Восемьдесят четыре все-таки. У меня вот однокурсника в Чикаго судили, тоже за тромболитики при расслаивании, оправдали.
   – Ага, судили… – бормотал Сергей Ильич. – Значит, правила говно. Прости, я не соображаю. Ладно, всё. – Эдик был его единственным товарищем – почти ровесник, они вместе дежурили, с остальными не выходило: Сергей Ильич был нервен, легко начинал кричать. Деньги, фирмы, откаты – место всей этой нежити за пределами реанимации, на кафедре, где угодно. Про служение не говорилось и не думалось, но он понимал свою работу именно так – действовать по науке, а если устал – ну что же, надо не уставать. Ждал того же от всех, с кем работал, – от врачей, медсестер, когда-то и от больных.
   Вскрытия удалось избежать, о похоронах и прочем позаботился Эдик. Отпевания не заказывали – Сергей Ильич с матерью считали себя атеистами: теперь, когда все церковное стало модным, оно было противно вдвойне. Поминок тоже устраивать не стали, языческая гадость. «Почему языческая? – спрашивал Эдик. – Народная. Хотя – одно и то же». Посидели на кафедре, профессор с женой проявили деликатность, ушли.
   Говорить было не о чем и не с кем. Он крепко выпил. На место преступления, домой, возвращаться казалось немыслимым.
 //-- 2 --// 
   Кафедрой распоряжались «шефья»: заведующий – первый профессор, гордый и глупый, и второй профессор – его жена. Жена была жаднее и сообразительнее мужа. Вклад их в медицину не исчерпывался практической работой, они писали книги. С опозданием в несколько лет эти книги повторяли то, что можно найти в любом американском учебнике, но имелась в них своя изюминка – эпиграфы. Главу «Внезапная смерть» открывал Пушкин (Ужасный век, ужасные сердца), «Реанимацию» – Ахматова (Теперь ты понял, отчего мое /Не бьется сердце под твоей рукою), «Пересадку сердца» – Блок (Да что – давно уж сердце вынуто!). Только эпиграфы – всегда со словом «сердце» – и запоминались.
   Кафедра была по московским меркам хорошей. Редкие безобразия случались в основном из-за простодушного профессорского тщеславия: среди части интеллигенции муж считался блестящим диагностом, и когда результаты обследования не совпадали с его предсказаниями, заключения подделывали. Сергея Ильича ни в чем таком участвовать не заставляли: профессор еще в молодости ходил к нему на дежурства и учителя не обижал. Если что, выручал Эдик. А все-таки Сергей Ильич чувствовал: шефьям без него будет легче. То же чувствовал на кафедре каждый: тех, кто ушел, объявляли балластом. Требование веры распространялось и на больных: решил лечиться в другом месте – значит, дурак, алкоголик.
   Сергей Ильич не ушел домой после поминок: проснулся, пошел смотреть какого-то мужика, все через боль, говорить не мог, руками сделать тоже ничего не мог. Эдик справлялся сам, а его снова уговорил выпить. Он поддался, никогда раньше такого не было, но и мать всегда была жива.
   Зашел шеф, все оглядел, Сергей Ильич вдруг наговорил ему гадостей, тот пожал плечами, ушел. «Всё, Эдик, всё», – только и повторял Сергей Ильич по дороге домой.
   Дома его ждал сын, он совсем забыл о нем, зачем тот приехал? Похороны бабушки, ну да. Кое-какая биография у Сергея Ильича все же имелась. Вот, Илья, сын от первого брака, – так говорили, хотя никакого второго брака не существовало, да и первого по-настоящему не было.
   Илья жил где-то в Бельгии, преподавал, славистика-лингвистика, что-то такое, да еще на фламандском. Знал то ли двадцать, то ли тридцать языков, блестящие способности, да только ничего у него не вышло. В свое время Илья очень глупо продал своего учителя, большую знаменитость: осудил его публично за статьи в западных журналах, но время было уже не то, середина восьмидесятых. Учитель простил, другие нет, академический мир маленький, пришлось уехать, очень глупо.
   Они почти не виделись, и не хотел Сергей Ильич являться сыну в жалком виде, но Илья все понял: и про работу, и вообще про все. Отец с сыном, едва знакомые, много молчали – порознь: Сергей Ильич – про странное свое сиротство, Илья – неизвестно про что. Перед отъездом подарил отцу карманный компьютер, он поместил в него то, что сам любил больше всего на свете, – русскую поэзию, все вместе, подряд – Анненский, Ахматова, Багрицкий, Баратынский, Блок… и так до Ходасевича и Цветаевой: читай, папа, лучше ничего нет.
 //-- 3 --// 
   Выпивал каждый день, обычно один, изредка с Эдиком. Эдик приезжал на машине, смотрел и слушал, не пил. Пробовал развлечь и быстро истощался: сколько можно жалеть шестидесятидвухлетнего сироту?
   – Каждая жизнь заканчивается крахом. Эдик, кто это сказал? Ну да, люди выходят на пенсию, ловят рыбу. А я, понимаешь, привык к деятельности. Илья вот предлагает стихи читать.
   – Слушай, тут такую штуку обнаружили, я тебе ссылку пошлю. Помнишь, у нас тетки бывали с передними инфарктами, у которых все потом проходило? – и Эдик рассказал о недавнем открытии: новая болезнь, «такоцубо», по-японски – бутылка для ловли осьминогов. Болеют старушки после сильного душевного потрясения. Еще месяц назад Сергей Ильич очень бы заинтересовался, но теперь сказал:
   – Ладно, Эдик. Слишком поздно. – Формула была найдена.
   О чем говорить с таким человеком? Спросил Сергея Ильича, что он помнит о маме, самое раннее.
   – Ну, хорошо. Я лежу в больнице, мне лет, наверное, пять – отравился таблетками. Как говорили, сутки был без сознания. Прихожу в себя и слышу: за перегородкой или, не знаю, за дверью врач предлагает маме пройти на меня посмотреть. Мама отказывается и скоро уходит. Вот и все. Твоя мама отказалась бы на тебя посмотреть?
   Разбирать ее вещи и письма он пока не хотел. Почему она тогда не зашла?
   Дома было нехорошо, дома получалось только пить. И он стал ездить на кладбище – с утра, как на новую работу. Вытирал пыль, садился на скамейку, доставал маленький компьютер и пробовал увлечься стихами.
   Текст открывался Анненским. Среди миров, в мерцании светил /Одной Звезды я повторяю имя… Комментариев не было. Что за звезда, да еще с большой буквы? Россия? Или, может быть, водка? А потому, что с Ней не надо света. Пил он, этот Анненский? Неизвестно, как Анненскому, а ему точно пить не следовало: за последний месяц он совсем пришел в негодность, и от самого алкоголя, и от ежевечернего диалога с ним: выпить – не выпить? Если уж решил с собой покончить, то надо бы как-то иначе. А звезда называется – Смерть. Всё, как говорится, в кассу.
   Поискал на «сердце». Оно встретилось в русской поэзии почти две тысячи раз. Я думал, что сердце из камня… В сердце – скуки перегар… Что сердце так жарко забилось? И сердце на стук отзывается болью. Кафедру вспомнил с ненавистью.
   А вот аорта – всего девять раз. Ваши баталии и натюрморты / будут служить расширенью глаз, / взглядов на мир и вообще аорты. Что за «вообще аорта» такая? И мрамор сужает мою аорту. Точно. Наливаются кровью аорты… А вот и разрыв: Играй же на разрыв аорты… Почему с кошачьей головой во рту? Что за мерзость? Сергей Ильич задумался: что-то это да значит. Понял: скрипка – кошка, левая рука держит кошку за хвост, голова – во рту. Догадался, и что с этим делать?
   Слишком поздно. Всё – слишком поздно. Это и есть ад, он в аду. Нет никакого другого ада. Ничего не было до, ничего не будет после. Что бы ни пели нам попы, /Что смерть есть жизнь и жизнь есть смерть… Вот-вот. Сделать вид, что веришь в Бога, заказывать молебны-панихиды, бить поклоны – не для честного человека. На могиле неподалеку молодой поп тряс кадилом: «Ве-е-ечная память». Какая же она вечная? Вот не стало матери, не будет скоро и его, кто вспомнит – Эдик, Илья? А потом? Умирать не хотелось. Но многие ли самоубийцы на самом деле хотят умереть? Как-то он уже впустил эту мысль, заметил ее, вступил с ней в отношения.

   Так и ездил на кладбище, читал стихи, думал. Стихи не запоминались, или он их неправильно читал? Уже все равно. Вот у Заболоцкого: Все он бродит один /И пытается сердцем понять /То, что могут понять /Только старые люди и дети. Он уже старый человек, старше Заболоцкого, что он понял? Вроде всю жизнь делал обыкновенные, нужные вещи, но понять – нет, ничего не понял, а теперь уже и жизни почти не осталось. Умирать не хочется, но оставаться жить тоже, кажется, незачем.
   Сергей Ильич знал: однажды он зайдет в аптеку, ясно в какую, неподалеку от кладбища, купит все, что требуется, ничего сложного, в вену попасть сумеет, как говорят теперь, «по-любому», никаких прощаний, квартиру и все в ней – Эдику, ему нужнее – дети, внуки. А он свою жизнь – работа, одна работа, запоем – прожил. Сроков не устанавливал, знал, что если зайдет в аптеку, то все, конечно, уже и доделает. «Осложненная реакция утраты» – так это зовут психиатры? – нет, тут другое, до свадьбы не заживет. Не выход, разумеется, но непрерывная боль – тоже не выход.
   С недавнего времени он стал замечать у одной из могил молодую женщину. Она приходила несколько раз, всегда одна, не плакала, как будто не молилась, молча стояла у креста, однажды взглянула в его сторону, даже, кажется, кивнула. Внешность ее показалась Сергею Ильичу чуть стертой, хранящей тайну. Видимо, женщина была интеллигентна и еще близорука – разглядывать неопасно, но что увидишь? Красивые черные волосы, немножко лица. Когда сюда, на этот гордый гроб /Пойдете кудри наклонять и плакать, – меньше надо стишков читать. Впрочем, кое-что стало нравиться, не из-за новой ли соседки? Тютчев, лучше всех Тютчев, Помедли, помедли, вечерний день… – «социальная реклама старости», так он Тютчева определил. Но у него-то, у Сергея Ильича, уже не будет ни сварливого задора, ни любви – поздно, слишком поздно.
   Однажды, на другой день после нее, у той же могилы собралась небольшая толпа – пили, поминали, она не пришла. Значит, любовница, а друга ее, наверное, убили, или сам помер, – последнее было настолько несомненно, что он усмехнулся своей глупой дедукции. Можно подойти, поговорить с кем-нибудь из толпы или просто поглядеть на крест и на надпись, но это отдает уже старческим задором. И Сергей Ильич остался, где был.
   Проходили дни, боль не утихала, пить он тоже не перестал, надо было принимать решение. Теперь Сергей Ильич отправлялся на кладбище в тайной надежде ее увидеть – можно подойти вместе к крану с водой, она, впрочем, хозяйства не ведет, – ждал, немножко читал, приходил в себя после выпитого накануне, легче становилось каждый раз часам к двум.
 //-- 4 --// 
   В этот день с кладбища его выгнал дождь. Он шел по аллее, впереди были ворота, перед воротами – пустое пространство, за ними – аптека. Дождь перестал, и Сергей Ильич остановился, размышляя, идти ли ему вперед или вернуться к могилам.
   Тут он увидел ее: отряхивая мокрые черные волосы, она двигалась прямо к Сергею Ильичу. «Господи, да она беременна, – подумал Сергей Ильич, – ну, вот сейчас!» Что именно должно произойти, он не знал, как заговорить с ней – тоже. Но говорить ничего не пришлось. Женщина – он все разглядел – пушок над верхней губой, пятно слева на шее – посмотрела ему в глаза, взяла за руку, положила себе на живот.
   – Потрогайте, тут жизнь, – так она сказала.
   Руки у нее были мокрые, без краски и длинных ногтей. Кажется, он ответил: «Спасибо», или сразу спросил:
   – Как вы его назовете? В смысле… ребенка.
   – Яков, – ответила она. – А я Наташа.
   Тютчев – не Тютчев, а все сразу полетело к черту. Он шел за Наташей, слушал, как она смешно рассказывает про врачей, и со всем соглашался, и хвастался, что сразу понял, что она скрипачка, что у всех скрипачей вот такая мозоль на шее («У альтистов тоже», – заметила Наташа), и сам чувствовал, что веселость, которая им овладела, – чуть истерическая. Из практики знал: такое слегка нечистое оживление наступает, когда сделаешь с больным что-то очень не то, но пронесет. Наташа постепенно опять ушла куда-то на глубину, к себе.
   Сергей Ильич рассказал ей о последней врачебной ошибке, она кивнула, попросила что-нибудь вспомнить о живой матери, он и ей рассказал, как мать не стала заходить к нему, пятилетнему, в палату.
   – Все просто, – сказала Наташа. – Она заглядывала, когда вы были без сознания. А тут сообразила, что потом придется уйти, оставить вас, и вы этого не поймете, так ведь? – Казалось, Наташа не уверена, что Сергей Ильич пятилетний и нынешний – два разных человека.
   Дело ее как будто закончилось – зачем ей он, никчемный старичок? Но и расстаться вот так, едва встретившись, было немыслимо. Он шел и шел за ней, хотя Наташа уже стала отвечать невпопад.
   – Знаете что, – сказала она у машины, – мы сейчас поедем к самому гениальному человеку, которого вы когда-нибудь видели.
   О, он видел множество талантливых людей. И не только видел – лечил.
   – Не знаю, – засмеялась Наташа, – насколько отец Яков талантливый. Но точно – гениальный. Тут рядом.
   Как держать себя с попами? – Это совершенно неважно, как с самой старой дамой в компании.
   Священник оказался очень живым человеком семитской наружности с трясущейся правой рукой и ярко-синими глазами. Сергей Ильич рассмотрел его потом, а пока что ждал в машине Наташиного возвращения и ревновал. Глупое положение. Здравомыслящий человек, врач, а ведет себя как шут гороховый, не сбежать ли? Но вдруг очень сильно захотелось жить, и Сергей Ильич подумал: пусть шутовство, лишь бы не снова – кладбище, стишки, аптека.
   Вернулась Наташа, и с ней отец Яков – радостные. «Я к Дине» – кошка, что ли, ее? Сергей Ильич достал из бумажника карточку:
   – Если понадоблюсь по медицинской части… Я хоть и бывший врач, так сказать, расстрига, но связи и все такое. – Вышло кокетливо.
   Наташа попрощалась за руку. Священник перекрестил ее и поцеловал, что-то тихо сказал, Сергею Ильичу послышалось «чрево» или «плод чрева». Уехала.
 //-- 5 --// 
   Мужчины внимательно посмотрели друг на друга, отец Яков подал руку для пожатия:
   – Яков Мануилович.
   – Эммануилович? – переспросил Сергей Ильич.
   – Нет, нет, именно Мануилович, – отец Яков объяснил разницу. – Ну что, пошли поговорим? – бодро так.
   Они уселись на лавочку позади церкви, еще слегка мокрую. Было тепло и малолюдно. Из-под подрясника у отца Якова выглядывали тренировочные штаны, усы и пальцы пожелтели от курева. «О, Господи, комикс какой-то». Из всех врачебных действий Сергей Ильич больше всего не любил разговоры с больными, оттого и работал в реанимации. Сейчас ему самому предстояло изложить свои жалобы.
   – Видите ли, – сообщил Сергей Ильич, – я атеист, никогда со священниками не говорил.
   – Атеист – это хорошо, – отцу Якову все еще было весело. – Скажите, вы верите в то, что содержание мысли имеет материальный субстрат? Понимаете, о чем я? Не сама мысль, а ее содержание. «Я люблю Икс» и «Я люблю Игрек» заряжены по-разному?
   Никогда Сергей Ильич о таком не думал, не стал думать и теперь.
   – А вам как кажется?
   Отец Яков ответил, что верит в мир идеальный, духовный.
   – У вас работа такая, – Сергею Ильичу не хотелось сразу уступать. Тут он сообразил, что у самого у него никакой работы нет, и расстроился. – Наташа вам, наверное, говорила о моей ситуации. – Сказал с вызовом: что, мол, батюшка, посоветуете?
   Прежде всего – не пить водки, вот что посоветовал батюшка. Выразился решительно: водка – это смерть, а жизнь – это Бог и баба.
   – Ну, видите, в Бога я не верю, женщины у меня сейчас нет… – Отец Яков покачал головой. – Я думал, священники терпимее к смерти.
   Нет, смерть отец Яков ненавидел. «Мы мало любим жизнь», – сказал он, и Сергей Ильич кивнул, кое-что рассказал о бывших своих больных – об их нелюбви к жизни и о страхе смерти.
   – Вот моя мама жить очень хотела. И смерти не боялась. Я, по крайней мере, не замечал. Вроде бы естественно умереть в восемьдесят четыре года…
   Отец Яков и тут не согласился: смерть в любом возрасте неестественна, смерть – всегда поражение.
   – Имейте в виду, – сказал он, – смерть матери – это психическая болезнь минимум на год.
   Сергей Ильич пока что и не искал выздоровления. «Не все зависит от нас», – да, конечно. Тон священника, его жесты, успокоили Сергея Ильича больше, чем сами слова: «Чёрт, умеют они все-таки…» И тут же подумал другое: «Не может быть, чтобы всё – Наташа, этот Яков – было случайностью».
   – Тут еще одно – мир не ломается, – посетовал он. – Это ужаснее всего: я убил свою мать, а мир не ломается. И Бог, в которого вы верите, все это запросто допустил. Он и убийство Наташиного мужа допустил.
   – Да, мир не ломается, что бы с нами ни произошло, мир не ломается, – отозвался священник. – А мир – прекрасен, как всегда. Для меня это, кстати, одно из рациональных оснований веры – представляете, сколько всего должно быть предусмотрено, чтобы, что ни случись, мир бы не сломался? Знаете, как с программами, вечно зависают. А мир вот – не зависает.
   Помолчал и вдруг произнес:
   – Конечно, в Бога, которому нет до нас дела, никому верить не хочется.
   Все меньше стесняясь, Сергей Ильич рассказал о своих недавних намерениях: ничьих проблем самоубийство не решит – ни его, ни тем более маминых, – но больно.
   – Да, бредовая идея, как опухоль, сама размножается, – только и ответил отец Яков.
   Они помолчали. К священнику подошла какая-то полная женщина, подставила ладони, поцеловала перекрестившую ее руку – дикость, конечно! – на Сергея Ильича даже не взглянула.
   – Как звали маму? – спросил отец Яков. Он сказал. – Надо записать.
   Священник поискал в карманах бумажку, не нашел. Сергей Ильич вытащил еще одну свою карточку, на обороте написал: «Любовь Константиновна». Потом зачем-то принялся объяснять, почему лечил маму так, а не иначе. Идея назначать лекарства исходя из статистики отцу Якову не понравилась: «Статистика имеет дело с фактами. А где факты, там вранье».
   – Но лучше-то ничего нет. Опыт одного врача недостаточен, интуиция – вещь ненадежная. – В других обстоятельствах Сергей Ильич раздражился бы, а тут спокойно рассказал про то, что такое клинические испытания и что врачом человека делают знания, а не прекрасные душевные качества.
   – Ай андерстэнд, ай андерстэнд, – приговаривал отец Яков с ужасным акцентом. Вдруг он мягко дотронулся до Сергея Ильича и сказал:
   – Понимаете, прошлое неотменимо. Его нет, его больше нет, и оно неотменимо. В ваших обстоятельствах вы просто не можете быть хорошим. Пожалуйста, примите это и никого не судите, даже себя.
   Всё, что ли? Ему очень хотелось расспросить про Наташу, но отец Яков сказал: есть вещи, о которых он говорить не может. У него очень дрожала правая рука, а левая – странно – не дрожала. Сергей Ильич внимательно посмотрел на руку, когда священник подавал ее для прощания.
   – Доктор, что бы сделать с этим паркинсоном?
   – Когда это началось? – автоматически спросил Сергей Ильич.
   – Вас всегда интересует – когда началось, – улыбнулся отец Яков и тут же вспомнил: – И спросил отца его: как давно это сделалось с ним? Он жерече: из-детска. Казалось бы, Ему-то зачем спрашивать? – Сергей Ильич вдруг увидел в глазах отца Якова слезы и понял их неверно.
   – Яков Мануилович, ну что вы расстраиваетесь?
   Происхождение тремора выяснилось тут же: к старости у многих священников дрожит рука от напряжения, оттого что страшно Дары уронить. Значит, болезнь Паркинсона ни при чем, просто эссенциальный тремор. Обзидан, десять миллиграммов, перед службой.
   Оказалось, перед службой внутрь ничего нельзя. Ладно, пусть что-нибудь придумает.
 //-- 6 --// 
   Сергей Ильич метался по дому: много, как много всего, какая интенсивная жизнь! Принялся переставлять вещи, без плана, вспомнил вдруг про компьютер. Отец Яков все же сказал немножко про Наташу, процитировал: И ласки требовать от них преступно… Он тогда кивнул, сделал вид, что узнал, а потом повторял дорогой.
   В этот вечер он выпил много больше, чем намеревался. Есть женщины сырой земле родные… – образ Наташи, которую он встретил только сегодня и которой, наверное, не увидит, стал сливаться для него с образом матери. Как странно, он совсем не думал о маме эти дни, только о ее смерти. Остался ли у него к матери счет? Да, наверное. Он подливал и подливал себе.
   Потом, все потом, он разберет то, что сохранилось, – не так уж много, посмотрит фотографии. Мама была педиатром – хорошим ли? – думать об этом не следовало, тогда и медицины толком не существовало, – его родила от пленного немца, от офицера (это казалось важным), Ильей звали давно к тому моменту умершего дедушку – Сергей Ильич никому, даже Эдику, не говорил, что он немец. Не в чем тут особенно разбираться. Могла ли мать вдруг предложить незнакомому человеку положить ей руку на живот? – а если бы он испугался, отдернул ее? – нет, не было в матери ни такой смелости, ни готовности поделиться. Как бы то ни было, счет к ней следовало аннулировать.
   Сергей Ильич подумал о том, как редко мы живем в реальном времени – в том, в котором женщина берет твою руку в свою. Случалось ли ему действовать в этом самом реальном времени? – пожалуй, только в реанимации, да и то, пока не научился сводить каждый новый случай к тому, что уже встречалось, – не тебе, так другим, это и есть ремесло.
   Для начала надо прекратить поддавать в одиночестве. Спортом, что ли, заняться, собаку завести? Эдик давно не звонит… Вскоре, а может быть, и не вскоре – он уже задремал, как был – перед телевизором, перед стишками, с рюмкой (бутылка жила на кухне, он каждый раз надеялся перехитрить свой алкоголизм), – раздался звонок, и был это вовсе не Эдик, а раба Божья Ирина, так она представилась.
   Какая-то ерунда: батюшка Иаков благословил обратиться, у подруги температура сорок один, болит грудь – не мог ли бы он приехать? Ах, подруга сама медсестра? – вот и отлично, пусть примет аспирин, есть дежурная аптека. Денег нет? – Господи – ой, простите, Ирина – аспирин стоит копейки. Как найти аптеку, он объяснит. Адрес, давайте адрес. Нет, он не приедет, адрес – сказать, где аптека. И вообще, какого рожна? Сергей Ильич представил себе этих худых верующих девок: папиросы, ободранная кухня, иконы. Алкашки, ясное дело. А боли, боли эти ее, они связаны с дыханием? Ничего тут нет. Простуда, вирусная инфекция. Да, да, это одно и то же. Идите в жопу, я устал – так не сказал, конечно.
   Утром разыскал телефон церкви, позвал отца Якова. Чувствовал себя скверно, следил за голосом: Яков Мануилович, вы простите, тут вчера от вас какие-то пациентки звонили, там ничего серьезного, но я бы хотел убедиться, не дадите ли их номер, как-то совесть неспокойна.
   – А… совесть. Когтистый зверь, понимаю, – удовлетворенно проговорил священник. – Подождите, сейчас найду.
   Сергею Ильичу очень захотелось его видеть. Может, позовет? Нет, в этот раз не вышло.
 //-- 7 --// 
   В этот раз не вышло, потом стало выходить. На службах Сергей Ильич не бывал, про Бога не думал. Бог – существо вседовольное, что он Гекубе, что ему Гекуба? Вылечил какую-то их тетку (старосту, кажется) – гипотиреоз, все подтвердилось, диагноз несложный, тетка была вся в отеках, без ресниц и бровей, – так что скоро приобрел репутацию среди прихожан, и уже молчал про расстригу, и кое-кого посылал к Эдику. Тот удивлялся новой практике друга – эти вбогаверующие довольно противный народец, – но все принимал: «Ну и работенку ты нашел себе, старый!» Радовался: Сергей Ильич как-то подобрался, время лечит.
   – Тут тепло, – признался ему Сергей Ильич, – не всегда, конечно, но я вот помог этой бабе, а она не полезла за кошельком – благодарить.
   В медицине отец Яков, как всякий интеллигентный человек, не понимал, но, заботясь о больных и умирающих, часто сомневался, верно ли их лечат, – и тут был прав. Он стал звать Сергея Ильича помочь, на все подряд, тот отказывался участвовать только в детях, унижения от бывших коллег принимал спокойнее, чем сам мог предположить: приходилось ждать за дверью, надевать бахилы, заказывать пропуск. Отец Яков исповедовал, причащал, соборовал, а Сергей Ильич главным образом ждал. Свитский офицер – годится ему такая роль?
   – Вы не свитский офицер, мы друзья, вы помогаете другу, – сказал отец Яков твердо, и Сергей Ильич почувствовал укол радости. Они шли из Гематологического центра, какая-то красивая сучка выставила его из отделения (батюшку пропущу, а вас нет – асептика-антисептика, должны понимать, если медработник!), обсуждали здоровье одного из прихожан.
   – Химиотерапия – это ведь мертвая вода, а когда будет живая? – спросил отец Яков, он любил и русские сказки, и песни, всю эту архаику.
   Оба устали, взяли такси. Совершая что-нибудь значительное, хотя бы снося унижения, Сергей Ильич ощущал себя вправе поругать церковь.
   – Вот ответьте мне, Яков Мануилович, – сделал паузу, – священник, конечно, не обязательно святой, но ведь есть среди вас и совсем плохие люди – этот ваш, например, молодой, как его? – он же стучит на вас…
   – Врач скептического складу / Не любил духовных лиц… – продекламировал священник, Сергей Ильич так и не понял, откуда. Иногда отец Яков знал стихи лучше компьютера.
   – Так вот, он стучит на вас, а потом произносит нужные слова, и – р-р-раз, чудо, как это у вас называется, – пресуществление. Значит, тут магия, заклинание?
   – Нет, – ответил отец Яков, – это дар всем нам, обещанный Спасителем. Сие творите в Мое воспоминание. Понятно, нет?
   Эх, ради таких разговоров стоило тащиться куда угодно. Чем дальше он узнавал отца Якова, тем более цельной фигурой тот представал. Навык говорить афоризмами не мешал ему быть очень детским, веселым, здоровым. Вот и сейчас он пускал табачный дым из окна автомобиля, и курение его скорее казалось проявлением мальчишеской удали, чем пагубной страстью, грехом.
   – Смотрите-ка, – сказал священник, взглянув на часы, – уже полчетвертого. А только что было утро. Вот и нам с вами вроде недавно исполнилось шестнадцать…
   Такси проехало мимо кладбища, церковь уже рядом, еще два квартала, остановились. «Зайдете на минутку?» – Ну конечно, он зайдет.
   И тут снова что-то повернулось, время совершило еще один рывок, на этот раз в нужном направлении. Возле ворот стояла «скорая». «Сюда, доктор, сюда», – показала староста на церковный домик (внизу трапезная, наверху жилые помещения). Что сердце так жарко забилось? – нормально забилось, как надо. Сергей Ильич быстро поднялся наверх. На кровати сидел молодой парень, он знал его историю: Юсуф, из мусульманской семьи, увлекся христианством, отец проклял, прямо в мечети – у них есть для этого процедура. Юсуф прибился к их приходу, безо всего – без дома, без прописки, работал тут в церкви, денег ему не платили, строил, убирал. Крестили Юсуфа, конечно, Иосифом.
   Юсуф дышал очень часто, возле него – тупая физиономия – парень со «скорой», фельдшер. Пытался уложить больного, тот сопротивлялся – не может лежать.
   – Так. Я врач, что здесь происходит?
   Фельдшер принялся объяснять: носил кирпичи, заболело в груди, одышка, надо снять кардиограмму, еще что-то бормотал – кардиограф не работает.
   Потянулся за фонендоскопом: дайте-ка сюда. – Вы его слушали? – Левое легкое вообще не дышит. – Запомните, молодой человек, – сказал на публику, – это называется спонтанный пневмоторакс. Понятно, нет? – Приказал: скальпель, лидокаин, зажим, перчатки, – хорошо, хоть что-то они возят. Трубку сделал из капельницы – держи. Так, Юсуф, укольчик, – разрезал кожу, – потерпи, вот она, плевра. Фельдшеру: давай сюда капельницу, здесь не трогай, стерильно. Взял зажимом трубку, завел внутрь, другой конец в банку. Хоть и не могло быть ошибки, обрадовался бульканью и пузырькам. – Подшить нечем? Ладно, давай пластырь.
   Юсуфу быстро становилось легче: воздух выходил, легкое расправлялось, органы грудной клетки становились на свои места. Позвонил Эдику, как будто посоветоваться, а на деле – за похвалой. Подумал: пневмоторакс, говна-то! Мало он их, что ли, дренировал? И потом с восторгом: вот она, жизнь в реальном времени! Давно не было дня врачебнее.
   В первый раз со смерти матери лег спать совершенно трезвым, а рано утром у его подъезда уже стоял Эдик. Сергея Ильича ждало последнее чудо, административное:
   – Шефья-то у нас – молодцы, не уволили старого! – Эдик весело включил передачу. – Ну что, Сергей Ильич, поехали?

   апрель—октябрь 2008 г.


   Камень, ножницы, бумага

   Время – наше, мирная жизнь. Городок в средней полосе России, в стороне от железной дороги, от большого шоссе. Есть река, есть храм.
   В центре города – дом Ксении Николаевны Кныш. Дом одноэтажный, но большой. «Пельменная» возле дома тоже ее. Кныш – депутат законодательного собрания. Ей пятьдесят семь лет.
   Утро, вторник, седьмое марта. Ксения Николаевна на крыльце с Антоновой, директором общеобразовательной школы. В руках у Антоновой – желтенькие цветы, поздравительный адрес:
   – Здоровья вам, Ксения Николаевна, счастья, благополучия!
   Ксения кивает, войти не зовет. В папке с адресом – листочки. Опять попрошайничаем? – ой, что вы!
   – Писания соседа вашего, в компьютере нашла, в учительской. Все же грамотные стали, полюбуйтесь.
   Ксения, сурово:
   – Ознакомимся.
   Улыбается все-таки: всех вас, весь ваш женский коллектив – с праздником! – и домой, читать. Сосед – враг, он дочь ее погубил. Молитесь за врагов ваших. Да молится она, молится, что ни день…

   Мне сорок лет, и я хорошо себя чувствую, но после сорока смерть уже не считается безвременной, а потому пора собраться с силами и оставить по себе запись, так сказать, в книге гостей.
   Я учитель русского языка и литературы, не женат и бездетен. Всю свою жизнь за вычетом той, что прошла в Калининском пединституте (забытый сон, довольно неприятный), я провел в нашем городе. Тут красиво невеселой среднерусской красотой. Если не видеть сделанное человеком, очень красиво.
   Мама с папой живы, оба педагоги, папа преподавал английский, мама вела начальные классы, теперь на пенсии, ждут, когда я рожу им внуков, хотя им, по-моему, хорошо вдвоем, они любят меня и друг друга. В наш город приехали по распределению (как оказалось, и я с ними – у мамы в животе), так и остались. Никогда у меня не было бунта против мира взрослых. Говорят, юность без бунта неполноценна, не знаю.
   Здесь я, по-видимому, навсегда: мне почти точно известно, где я умру, и совершенно точно – где буду похоронен. Прежде меня эта мысль угнетала, теперь не угнетает. Живется мне, конечно, немножко одиноко, особенно зимой, когда рано темнеет. Уже в четыре лишаешься того, без чего жизнь неполна, – реки, деревьев, даже соседских домов. Сразу скажу: я совершенно не переношу алкоголя, могу покрыться сыпью даже от рюмки вина, так что спиться мне не грозит.

   Пробовал сочинять, как всякий бы, наверное, в моем положении. Прочтут и обалдеют – таковы истоки моего «творчества», не то, что надо. Да и кто, собственно, обалдеет? Несколько учителей-мужчин – вот и вся наша городская интеллигенция. Врачей и священника к ней, увы, не отнесешь, а женщины в нашей школе безликие и какие-то обремененные, по большей части замужем за мелким начальством. «Каков диаметр Земли? – спрашивает у ребят географ. – Не знаешь? Плохо. Земля – наша мать». Эту шутку он повторяет уже двадцать лет, но никто, включая нас, учителей, не потрудился узнать диаметр Земли – зачем? – мы никуда не ездим, Земля не кажется нам круглой. Историк, единственный из нас, кто побывал в Европе, никак не сведет кое с кем счеты: «Ничего не поделаешь, войну-то он выиграл…» Европе предрекает гибель, мы не спорим, скоро историк умрет от рака: город маленький, здесь всё про всех знают, особенно плохое.
   Своих детей у меня нет, так что ученики мне как бы дети, хотя это, разумеется, не то. «Отслужу в армии, отсижу срок…» – мечтательно сказал недавно деревенский мальчик, мы обсуждали с ним будущее. Годы учения и странствий – так это называется? А как еще вырваться из деревни? Сам я ни в армии не служил, ни в лагере не сидел, слава Богу. А мальчиков из первых моих выпусков почти уже нет в живых: наркотики, коммерция, боевые действия – я сначала огорчался, а теперь устал жалеть, привык. Девочки – те в основном уцелели, каждый год по нескольку моих выпускниц поступают в институты – в Тверь, Ярославль, даже в Москву. Девочки и мне больше нравятся, и сами стараются понравиться – я человек нестарый и несемейный, мы устраиваем литературные вечера, у меня большой дом, весь забитый книгами и коробками с надписью КОКЯХБИ – Книги, От Которых Я Хотел Бы Избавиться. Скоро избавлюсь, я стал чувствителен к порядку: с возрастом получается следить все за меньшим количеством предметов. Так вот, мы устраиваем литературные вечера, очень целомудренно: чай, стихи, проза, больше ничего. Я люблю радоваться и радовать. И даже грустная, очень грустная история с Верочкой Жидковой меня не расхолодила.
   Еще одно: у нас нет железной дороги. Может быть, и плохо для промышленности, но ведь железная дорога – зло, несвобода. Как не любил ее Толстой и как любили большевики! Наш паровоз вперед летит и прочее, тормозной путь полтора километра, то ли дело автомобиль. Мне обещает подарить его один разбогатевший ученик, жду, может, и вправду подарит, чудеса бывают. И вот сяду я на автомобиль, поеду в Пушкинские Горы или даже в Болдино, поброжу по святым местам, а там, глядишь, встречу учительницу, непременно в очках, незамужнюю или разведенную с ребенком. «Как вам экскурсия?» – спрошу ее, она ответит не очень впопад, но так, чтобы я узнал: «Затейливо». Довольно скоро я скажу: «Вы мне понравились сразу, как я вас увидел, – она засмеется, словно не поверит. – Клянусь вам». «Не клянитесь ни небом, ни землею», – нахмурится учительница, а я продолжу: «Ни веселым именем Пушкина». Посмотрев же Болдино, мы сядем в машину и поедем прямо ко мне, безо всяких разговоров и договоров. По дороге сыграем в игру. «Песнь песней», – скажу я, а она ответит: «Сказка сказок» (ее любимый фильм, мой тоже), – «Сорок сороков», – «Святая святых», – «Суета сует», – «Конец концов», – «Веки веков», – и учительница сдастся.
   Много во что можно поиграть, да только машины у меня, к сожалению, нет. Будь я проворнее, продал бы дачникам часть земли (участок большой), перестроил дом, машину купил, и еще бы осталось. Земля у нас за десять лет подорожала в сто раз, я не шучу – в сто. Так что человек я вполне обеспеченный, только распорядиться не умею. Надо бы поспешить – на мою землицу уже зарится соседка, но только не умею я ничего сделать вовремя. Да и бедненьким быть как-то лучше выходит, провинциальному учителю бедность к лицу – это я знаю из предмета, который преподаю. Мне живется тепло. Опасно, грязно – не станем продолжать метафору – пахнет, конечно, пахнет, но об этом тоже потом.
   У меня, повторяю, чудесные родители. А у деревенского мальчика (отслужу-отсижу) таких родителей нет и не было. Сын алкоголиков, грубая жизнь с детства, ограбит магазин, не от голода даже, из удали, или спьяну подерется, – как судить такого человека? А если девочку изнасилует? А если убьет? С какого моментаребенок начинает за что-то отвечать и начинает ли?
   Одного мальчика лет шести я перед прошлым Новым годом подобрал на остановке, он был едва одет: кажется, пришел побираться и еще не знал, как это делается. Взял я его с собой на елку к москвичам (про дачников – отдельная история и тоже впереди), мальчика помыли и одели, надавали вещей, много, увлеклись, пришлось провожать, да и темно стало. «Наша квартира», – говорит он, а там комната такая, совсем безо всего, только кровать железная с кучей тряпья, а поверх – голый дядька, грязный, пьяный, конечно, и запах. Я его прикрыл (противно видеть наготу, я и бань поэтому избегаю), пробовал что-то объяснить про сына, про мешки с вещами, что нужен порядок, а дядька меня и спрашивает: «Ты православный?» Я замялся, не люблю об этом, а он качнулся так и говорит: «Русский?» «Да, – отвечаю, – русский». «И зачем тебе – вещи, порядок? Я вот – русский, и мне ни-че-го не надо». Сам как будто удивлен. Почему, почему ему ни-че-го не надо? А мальчика его я на другой день снова встретил – раздетый и клянчит. Он не признал меня, хвастается: «Вчера в таком доме был, москвичи живут… наво-рова-а-ли!»
   То – дети. А взрослый народ и вправду себя позабыл, не чувствует, что он – часть целого. Я проверял: почти никто не помнит телефонного кода – не даем мы свой номер за пределами города, нет нужды. Был Будда, были Шекспир и Пушкин, а вот я – житель такого-то городка, телефонный код наш такой-то, – вот как должно быть. В глубины народного сознания и прочее верят теперь только дачники, а у нас все смотрят телевизор. Не от усталости, нет большой усталости (по вечерам работают одни продавщицы), не потому, что жизнь тяжелая, она легкая, неголодная – а так, заполнить дырку.
   Итак, родители мои живы, братьев и сестер не было и нет, и в коротком списке моих потерь Верочка – самая главная, в сущности, единственная. Вспоминаю ее ежедневно, даже, может быть, ежечасно. Всегда – когда сталкиваюсь с умненькими, живыми девочками, а они среди моих учениц попадаются. Одна тут недавно спросила: «Сергей Сергеевич, раз запятые ставятся по правилам, то зачем они вообще нужны?» Почему мне самому этот вопрос не приходил в голову, и почему я не умею на него ответить? «Надо подумать, – говорю ей, – надо подумать». Ради такихумненьких я и работаю.
   Чтобы покончить с дачниками: незадолго до окончательного Верочкиного отъезда мы сидели с ней на веранде, пили чаек и писали для выпускницы Полины вступительное сочинение в какой-то бессмысленный вуз (Академия сервиса, что-то такое, берут всех подряд, телефоны на экзаменах не отнимают). «Духовный мир провинциальных дворян в романе „Евгений Онегин»«– такая досталась нам тема. «Etot mir izobrazhen v glavakh so IIpo nachalo VII, – писали мы, – Онегин спасается бегством в этот мир из мира большого, из Санкт-Петербурга, от лжи большого света. – Предполагалось, что Полина каждой нашей мысли даст развитие и форму. – Незатейливое простодушие деревенских соседей, – Он в том покое поселился, / Где деревенский старожил… Встречает друга, Ленского: Его душа была согрета / Приветом друга, лаской дев. Интересы: Их разговор благоразумный / О сенокосе, о вине, / О псарне, о своей родне. Парад провинциального общества – на именинах у Татьяны. Их отличают простота, непосредственность интересов, однообразный уклад, не любовь, а скорее привычка друг к другу. Неструктурированный день, много свободного времени: Татьяна в тишине лесов / Одна с опасной книгой бродит… У людей с душой – расцвет иллюзорного мира: Вздыхает и, себе присвоя / Чужой восторг, чужую грусть… Главная особенность провинции – отсутствие настоящих жизненных впечатлений, особенно у женщин. – Так и написали: „особенность»– „особенно», потому что спешили. „Esche?» – спрашиваем, – „Da, da, p-ta», – просит Полина. – Серьезное отношение к жизненным принципам: родись Татьяна в СПб, она не достигла бы той искренности с ЕО ни при первом объяснении, ни потом. Большая строгость и простота, чем в столицах. Онегин живет по столичным законам, которые не подразумевают ни глубины, ни искренности. Потому он по небрежности убивает Ленского, делает несчастной Татьяну. Не надо, конечно, идеализировать ситуацию, – советуем мы Полине. – В провинциальной жизни, как и в столичной, есть чванство, глупость, шутовство, в более откровенных, а потому – гротескных формах». – Тут Полина нас поблагодарила, пора было переписывать набело. А мы с Верочкой подумали: да ведь это про наших дачников написалось.
   Дачники попроще заходят в магазин голые по пояс (мужчины), в Москве они так себя не ведут. Дачники посложнее понимают, что ходить так – хамство и что обижать никого не следует, и все равно обижают. Питерские немножко отличаются: у них имена-отчества, у москвичей только имена.
   Где-то в столицах защищают диссертации, книги издают, происходит что-то существенное, литераторы хлопают друг друга по физиономиям, а тут – разве можно всерьез принимать эту милую, теплую, грязненькую жизнь? Несерьезная влюбленность (Верочка испытала ее на себе), несерьезные правила поведения. Тут и умирать-то как-то несерьезно: несерьезный инфаркт, дачный вариант (каждый год все же несколько дачников помирают). Лето кончится, принесут в подарок недоеденное, недоиспользованное, звоните, когда соберетесь в Белокаменную. Соседка сживает меня со света, но дачники прямо от меня направляются к ней в «Пельменную» – поесть, посидеть, «потусоваться».
   Про Верочку. Она была хороша до такой степени, что все мужчины, кроме последних пропойц, замолкали, оборачивались, а то и шли ей вслед. Особенно красива была Верочка в жесте, в движении – рук, головы, плеч – никакой угловатости, неловкости, никогда. Верочка училась в моем классе лет с тринадцати-четырнадцати и до конца школы. «Зачем не с глаголами всегда писать раздельно? – первое, что от нее услышал. – Как бы удобно было иногда – нехочу, нелюблю!» Посмотрел я на нее тогда внимательно и подумал: классическая жертва, прямо Марина Цветаева, – или теперь подверстываю воспоминания к дальнейшему? Сразу надо было записать, а то уже многое позабыл. То есть помню как будто все и в то же время не могу сказать ничего определенного, как о своей маме.
   Верочка очень ко мне тянулась. Да и я любил ее, конечно, любил, но сам же и оборвал все, когда она попробовала заговорить, какая я ей пара? «Это у тебя от чтения, Верочка, и лечится тоже – чтением», – вот и все между нами объяснение. Но чай пить у меня не перестала – соседи, все запросто, неструктурированный день. Еще одно, Верочка никого не судила: «Как один человек может судить другого? – такой абсурд!» Ксения, мать ее, ревновала, на собрания посылала отца – коммуниста Жидкова, так мы его называем, он уже с ними не жил. А был когда-то большой человек, второй секретарь райкома. Ксения его бросила, стал болеть, сидел у меня на собраниях какой-то желтый весь, ничего не понимал, говорить с ним было невозможно.
   В кого Верочка вышла такой? Скорее всего, в деда, в скульптора, тот прибыл сюда в ссылку, женился на местной, родил Ксению, быстро умер. Верочка мне подарила несколько его фигурок, странные, растерянные персонажи, как будто незаконченные.
   Подобно многим хорошим людям, Верочка не любила ни Гоголя, ни Щедрина. Зато какие сочинения писала по Достоевскому! Не без натяжек, конечно, но очень талантливые. Каждый учитель литературы мечтает вырастить филолога, вот я и велел Верочке собираться на филфак. Думал про Москву, но она выбрала Петербург, как ни отговаривал ее: мол, скука, холод и гранит, как ни просил перечитать того же Толстого. Декламировала в ответ, смеялась: Но ни на что не променяем пышный, гранитный город славы и беды… – для Верочки Петербург обернулся только бедой. А какое было сочинение про Порфирия Петровича, про то, что мы удивляемся, когда они оказываются людьми (Верочка всегда говорила — они, другие, я спорил с ней, и напрасно), про то, что Порфирий единственный в романе, у кого нет фамилии, и нигде нет разговора изнутри Порфирия, а вот спас же Раскольникова, он и Соня спасли его, справедливость и милосердие – два действия божества! А Верочкино сочинение по «Грозе» – лучшее, что я об этой пьесе читал: про Катю Кабанову и Анну Каренину и про несостоятельность мужчин. Тут она как-то угадала собственную судьбу.
   Верочкина мать филологию не одобряла, хотела сделать дочь юристом: заработок, работа на фирме, замужество с иностранцем, не понравится – разведешься. Верочка, конечно, со мной не обсуждала мать, говорила только, что она другая. Так вот, сразу в университет она не пошла (очень не любила проигрывать), целый год готовилась: по литературе – естественно, со мной, по английскому – с моим папой, на репетиторов денег не получила, обошлись без них, поступила.
   Подробностей Верочкиной гибели я не знаю и не хочу знать. Испорченные ленинградские мальчики, так я себе представляю: жестокие, остроумные, общежитие, квартиры, жуть какая-то, письма от нее пошли совсем чужие, не Верочкины, с кем-то она сходилась, расставалась, всего несколько месяцев такой жизни – и связь оборвалась, было, наверное, и насилие. Кто-то говорил: приняла таблетки, кто-то – яд, какой яд, откуда у Верочки яд? Все происходило совсем без меня, и когда ее привезли хоронить, я не пошел, да и Антонова, директриса наша, все сделала, чтобы задержать меня в школе, жалела, наверное, по-своему. Говорят, священник наш был против отпевания, но с ним Ксения справилась. Никому не нужна была Верочкина смерть, никому. Я и на могиле-то ее почти не бываю, нет у меня чувства, что там я тень, священную мне, встречу. Надо было на Верочке жениться, а потом уже отпускать ее в Петербург, куда угодно. Почему я этого не сделал? Хуже, чем случилось, все равно бы не было.

   – Жениться… Ишь, – усмехается Ксения, – женилку отрастил. Слабак, – отрывается от чтения, трет руку, темное пятно, поросшее волосами. От волнения рука пульсирует, чешется. Закрывает рукавом.
   – Да, что тебе? – Исайкин, высокий, сутулый, – нынешний муж. – Иди, давай, иди открывать, клиенты ждут. – Убогий. Автомагазин тоже ее. «Достойная резина для достойного человека» – вся его работа. Достойные свечи, масла. Пора отпускать Исайкина, не пропадет, но второй развод – нехорошо, венчались. Что Бог соединил… Бог ей и так должен. И за дочь, и за все.
   Дочитать гада.

   Раз речь зашла о Ксении, надо отозваться и про власть. Ее в нашем городе узурпировали маленькие некрасивые люди. Нервные: не оттого, что нехороши собой, а оттого, что власть им досталась хищением. Но они приняты, приняты, а кто у нас в городе не был бы принят? Коммунист Жидков, теперь Паша Цыцын (глава местного самоуправления), и каждый раз: может, этот дороги сделает?.. Паша, Ксения и судья – они втроем и прихватили все к рукам. Ксения – духовный вождь, аятолла, очень набожна, Паша-дурачок – когда-то выборный, только давно не было у нас никаких выборов, главу теперь депутаты назначают, а судья – он просто самый богатый, фамилия у него смешная – Рукосуев, половина земель вокруг города – рукосуевские, вот такая история. Но он-то как раз, Егор Савич, вроде незлой. То ли дело Ксения: слышал, как она увольняет своих таджиков, ужасно. Трудно поверить, но Ксения, кажется, получает удовольствие от зла, как те подростки, что вешают кошек.
   Школьная уборщица крала деньги из наших пальто, мы избавились от нее, с огорчением: она своя, одна из нас, но опустилась, крадет, а вот если бы Паша лазил по карманам, я бы к нему хуже не относился, поскольку Паша — другой. Хищение ли, выборы – велика ли разница, если власть всегда оказывается у других? Так-то оно так, да только узурпаторы непременно интересуются, что мы о них думаем, хотят, чтобы их любили. Вот иеромонах Александр (Ряплов), священник наш, младше меня, его зовут здесь Александром Третьим, до него еще два было, он правильно рукоположен и служит, вероятно, правильно, хотя ни одного слова не разберешь, и пахнет от него капустой (все время «кушает»): Александр – не узурпатор, и бояться его не следует. Или я, учитель, тоже стараюсь служить правильно. Конечно, мне хочется от ребят и уважения, и любви, но, проходя мимо класса, я не остановлюсь послушать под дверью, как обо мне говорят. А достанься мне мое место хищением, непременно слушал бы. И наши скоро будут, если уже не слушают. Ладно, это я все, чтобы заглушить свои мысли о Верочке.
   Чего же я все-таки испугался? Боялся ли, женясь на ней, совершить хищение, занять не принадлежащее мне место? Вялые оправдания. Если уж не жалеть себя: испугался любви и сопряженных с любовью страданий.

   Ксения Николаевна переворачивает последнюю страницу: чтоб тебе сдохнуть. Прости, Господи. Дочь у нее отняли, страну развалили, «эту страну», так ведь?
   Был социализм, и Ксения служила, верила и не верила, как все, и были страна, семья, дочь. Не стало социализма, распалась страна, она все поняла правильно, крестилась и дочь крестила, помогла восстановить храм. По делам их узнаете их. И что? Погибла дочь. Ни дочери, ни страны. Понять невозможно.
   Задолжал ей Господь Бог, крепко задолжал. Она-то свой долг знает. Обещала часовню – построит. Кому обещала? Не важно. Городу, всем обещала, в первую очередь – себе. Часовню поставим прямо тут, за домом. А соседа – подвинем. Он городу чужой, с ним еще разберемся. Антонова, интересно, читала? Читала, конечно. Надо осторожнее. Аятолла, во как. «Мадам Хусейн», – говорила в детстве Верочка, наслушалась телевизора.
   План часовни согласован с отцом Александром. Тот пожимал плечами: «И так в храме народ не собирается». Снова ходила и снова, пока не застала сцену: ест он свою капусту и смотрит Шварценеггера! Шутить еще пробовал: «Ох, люта смерть грешников!..» Поймала его взгляд, виноватый. Вот вы, значит, батюшка, какими делами по пятницам занимаетесь! Понятненько. А еще Верочку отпевать не хотел. Ездила с подарками – и к благочинному, и к архиерею. Теперь батюшка у нее вот где – сжимает кулак. Опять пятно зачесалось. Заботы, заботы.
   Батюшка – мямля. Толком ни на один вопрос ответить не может. «Мы исповедуем Бога распятого…» Еще это любит: «Сила Моя в немощи совершается», – и что, расслабиться и получать удовольствие? Проще всего ничего не делать, разговоры разговаривать. Не на таких, как он, держится жизнь, и не на соседе-учителе – на ней, на Ксении. Все на ней: и город, и дом, и бизнес.
   «Пельменная» работает так. С мая по сентябрь – дачники, много, террасу открываем, с октября по апрель – свои, попроще, в основном из района. Восточная еда – шурпа, самса, манты, плов. Есть и постные блюда. Вот сейчас, Великим постом, пожалуйста, постное меню. И пива у них можно попить. Но основа всего – пельмени, с оптового рынка. Если с истекающим сроком годности, дешево отдают.
   Постоянных работников два – кассир и повар, русские тетки, исайкинская родня, для всего остального – таджики. Таджики тоже – с истекающей годностью: три месяца поработал, испытательный срок, – не справился, есть нарекания – собирай манатки. Пока испытательный срок, можно не платить, зато жилье, питание – прямо тут, к одному даже «скорую» вызывали. Летом их, таджиков, больше требуется, а зимой – так, один-два. Таджики, между прочим, тоже разные бывают. Одна прижилась, Роксана. Что за имя такое? Верочка бы сказала.
   Роксана Ибрагимова, тридцать пять лет. Голос низкий: «По-вашему – Роксана», – больше от нее ничего и не слышали. «Роксана», «Оксана», «Ксана» – надо же, почти тезки. Черная, худая, аккуратная, не такая, как все, совсем не такая. Очень красивая. Сказала ей: «Старайся, мужа себе найдешь из дачников. Путь к сердцу мужчины лежит через желудок». Из дачников, из кого же еще? Сама засмеялась и тут же затихла: так эта Роксана взглянула. Зажгла огонек в глазах и потушила.
   Что значит этот огонек, поняла позже: парень, тоже нерусский, с бензоколонки, пиво пил на террасе, Роксана ему подавала. Попробовал руку протянуть, потрогать: «Де-эшка…» Как-то дернулась, и уж огонь зажегся, так огонь, будьте-нате. Что-то вырвалось у нее, быстро, горлом, несколько звуков. Сник парень, пиво не допил, ушел. Стояла возле двери, все видела, тогда же решила: пусть работает, буду ей платить. Так что Роксана у нее – с августа, живет в подсобке, за кухней, там тепло, места свободного метра четыре, да у нее и вещей немного.
   Несет Роксане новые папки прозрачные – меню все захватанные, надо менять.
   – Листочки переложить. Справишься? – Роксана поднимает глаза, чуть движет ресницами, молча. Конечно, справится, она со всем справится. Надо ей прибавить. Тянет ее к Роксане. Слово такое – «грациозная». Жалко, не поговоришь.
   – С праздником тебя, Роксаночка! – Не удивляется, не кивает, просто не отзывается никак.

   Больница – администрация – суд. Все близко, все пешком.
   В больнице Жидков, ее бывший. Некому за ним приглядеть, дом не отапливается, он уже полгода тут, так проще. Летом, если доживет, – домой. А какие варианты? Инвалидность оформлять, в интернат устраивать? Да он помрет, того гляди.
   Жидков опять начудил: пробрался ночью в ординаторскую, вызвал «скорую»: плохо мне, задыхаюсь, не лечат! А «скорая» тут же на первом этаже. Смех да и только.
   Появляется главврач, рот вытирает, уже празднуют:
   – Ксения Николаевна, хотите послушать? – Все разговоры на «скорой» записываются. Зачем ей это слушать? Пошли к Жидкову. Все такое обшарпанное, когда ремонт-то делать будем, а?
   Главврач остается сзади: «Я у себя». Жидков сидит в коридоре, желтый весь, высох. Давно не видела. Ну что, живой? Сколько весишь? Килограмм пятьдесят, не больше. Захватила ему поесть. «А ты, Ксюха, все восемьдесят?» Да нет, меньше, давно не взвешивалась. Семьдесят пять – семьдесят семь, все в той же поре. Жидков смотрит просяще, чего-то задумал. Жалко его, конечно, но всем помирать придется. Лишь бы Верочку не вспоминал, хватит уже на сегодня.
   – Не лечат меня, Ксюха, другим вон капельницы ставят…
   По коридору идет медсестра. Движение головой: «Пригласите, пожалуйста, лечащего врача».
   Молодой какой-то, новый, чистенький не по-нашему:
   – Я уже все объяснил вашему мужу, простите, вашему бывшему мужу. Нет, только операция. Да, в Москву, здесь операций на сердце мы не делаем. В области тоже не делают. Да, риск есть. Скажем… десять процентов. А вероятность умереть от болезни – сто процентов. Понимаете?
   Ишь ты, какой говорок. Снова рука чешется. Спокойно:
   – А областные специалисты придерживаются иного мнения. Да и какая операция в шестьдесят шесть лет? – Жидкову: – Выписку старую принеси.
   Жидков и ходить-то толком не может, два шага – и задыхается. Обгоняет его, идет в палату, двухместная, еще какой-то гниющий старик. Не могли дать отдельную? Все-таки – второй секретарь, надо уважать историю. Роется в тумбочке, жуткий смрад, это не от старика: остатки пельменей, которые посылала. Жидков наконец доплелся:
   – Слушай, Ксюха, пасеку у меня купи, а?
   Да иди ты со своей пасекой! Ага, вот: «…консервативное лечение по месту жительства». Врач кривится: кто писал? Да не разбираются они там в пороках. А ты, значит, разбираешься? Принимается объяснять, отводит в сторону. Она не понимает и не слушает. Вдруг включается:
   – …С операцией он может дожить и до ста лет. Я его почти уговорил. А вы, простите, должны быть частью решения проблемы, а не частью проблемы.
   Это уж слишком! К главврачу: так, чтобы каждый день капельницы, дважды в день. Говнюка этого к Жидкову не подпускать. Женщин ваших с праздником.
   – И вас с наступающим, Ксения Николаевна, здоровья вам, счастья, благополучия!

   – Павел Андреевич на месте? – на месте он, на месте, для вас, Ксения Николаевна, всегда на месте. Что за глупая улыбка? А потому что – знает.
   Пять лет назад она пришла к Паше, только вступившему в должность, – его и привела сюда Ксения, простой парень, главное, что из местных (из местных и внук солдата, дед воевал, вот и все Пашины козыри), – поздравить, пожелать многих лет работы на благо города. Поговорили о том о сем, и вдруг – стал толкать ее в заднюю комнатку: «Кино про меня посмотрим». Кино? Какое еще кино? «Увидишь, Ксения Николаевна, интересное».

   В комнатке диван, занавешены окна. Паша навалился сзади, как учили: женщины любят силу. «Ты что творишь, Паша?» – «Ухаживаю». – «Сдурел на радостях, да? Я же почти бабушка. Девок мало в городе?» Паша чуть отодвинулся, покрутил головой: «Мне статус нужен, понимаешь?» Опять принялся за нее. Ладно, будет тебе статус, подожди, отвернись, сокол ясный. Паша – выпускник летного училища, низенький, шеи нет совсем, голова только большая, а все остальное – маленькое-маленькое. Смех и грех. Любовь длится сорок секунд и с тех пор не возобновляется, но городу известно: Ксения с Пашей – любовники.
   Паша подписывает открытки к Восьмому марта, не лень? – существует же ксерокс. Нет, все сам, трудоголик. «Не бережете себя, Паландреич», – дурак ты, а не трудоголик. Зачем пожаловали? Да так, пошептаться надо.
   Излагает: часовня, вот планы, дело за малым – земля. Давай, Паша, порешаем вопрос. А что тут думать? Вспоминает: КОКЯХБИ.
   – Он ничего вроде, – вдруг заявляет Паша. – Кристинка моя у него. И потом – программа: духовное возрождение, славянская письменность, как там? – С каких пор мы стали разбираться в письменности, Павел? Муниципальное жилье учителю дадим, тем более – программа. До него доходит, как до жирафа. «Дома горят, ты ведь пожарником работал!» – хочется крикнуть Ксении Николаевне, но о таких вещах нельзя даже с Пашей.
   – Я думала, ты мужчина. Поговори с Савельичем, – Савельич – деловой человек, бизнес в Пскове, но родной город не забывает. – Ты же на той неделе обещал!
   – Извини меня, Ксения Николаевна, та неделя – это та неделя, а эта неделя – это эта неделя.
   – Разница в чем, Паша?
   Паша не знает. Он слышал эту фразу от областного начальника. Тому тогда никто не возразил.
   Край какой-то. Тупик. Он хоть знает, что такое часовня? Думает, наверное, время узнавать, так ведь? Чего-то бурчит: лучше боулинг. Вдруг – озарение:
   – У учителя знаешь какие дела творятся? – вдохновенно рассказывает. Прямо позади ее дома – гнездо разврата. – За дочь не страшно?.. – еще говорит и еще.
   – Ладно, разберемся с этим чмо, – произносит Паша. Давно бы так. – Разрулим ситуацию. Будет тебе часовня! Давай по маленькой, Ксения Николаевна, с наступающим, здоровья, сил, удачи!
   Офицеры пьют стоя. Господи, блин, достал.

   Суд – больше для радости, чем для дела. Егор Савич, судья, – веселый, петь любит и служит хорошо, музыкально: процесс ведет плавно, без пауз. Сдавать только стал Егор Савич, облез как-то, в область ездит лечиться. Томографию сделал: «Атрофические изменения головного мозга». Ксения смеется: «Адвокатам не показывай».
   Если о чем-то в жизни жалела, то об этом – что не стала судьей. Каждый раз мурашки по коже, когда приговор: все стоят, судья зачитывает, хорошо. Сам только что напечатал, и – вжик – три, пять, десять лет.
   Сегодня судят двух ее таджиков. В сентябре еще их выгнала, строят чего-то теперь, вернее – строили. Преступная нация.
   Утро было пасмурное, а тут и солнышко выглянуло. Пока шла до суда, совсем развеселилась, Пашин коньяк подействовал. А вот и они, красавцы, возле задней двери – с ментами курят. Издалека узнает. Неудобно небось двумя руками сигарету держать? Да, похудели вы без Ксении Николаевны, то-то же. Ничего, на казенном отъедитесь.
   Выходит Рукосуев, уже облачился: – Давайте начинать процесс. – Здесь по-домашнему. – Что, ребята, щекочет жопу воздух свободы? – все у него «ребята». Эти, похоже, и русского не знают. – Давай, Ксюша, заходи.
   Как обычно, она идет в заднюю комнату, дверь туда открыта, все видно и слышно. Адвокаты – оба по пятьдесят первой, обеспечивают право на защиту, прокурор, секретарь – все на месте.
   «Встать, суд идет. Прошу садиться», – никто и двинуться не успел. Отцу Александру – поучиться, каждую службу на два часа развозит. Номер дела, статья, имена подсудимых, язык сломаешь, государственное обвинение поддерживает младший советник юстиции такой-то, отводов нет, ходатайств нет. Статья Конституции подсудимым разъяснена. Обвинительное заключение. Прокурору: давайте сидя.
   На автостанции эти двое отобрали у пацана телефон. Пацанов, как знает Ксения, там было несколько, и телефонов тоже несколько, но заявление в милицию уговорили подать только одного, да и таджиков было не двое, а трое, но третий сбежал, так что, конечно, в жизни все иначе, чем в суде, не так стройно. Тем и хорош суд. Никому не нужны ни лишний таджик, ни лишние телефоны, ни потерпевшие, которых не вытащишь в процесс.
   Егор мелко кивает – в такт внутренней какой-то музыке. Или правда атрофия мозгов? От адвокатов только и слышно: «Встань», «Отвечай суду». Первый таджик с обвинением согласен полностью, второй – частично. Первый – да, ударил потерпевшего он, шарил по карманам тоже он. Понимает ли, о чем спрашивают? Ксения прикидывает возраст. Школу не надо прогуливать.
   Второй таджик по-русски говорит лучше.
   – Мы с…, – он называет сбежавшего третьего, никто не перебивает, – сидели в бытовке, кушали «Роллтон».
   – Рекламная пауза, – перебивает Егор и поворачивается к двери, за которой, он знает, прячется Ксения, – она оценит.
   – Тебя не за это судят, – вступает адвокат, – а за грабеж. – Бил подсудимого? Угрожал ему? Телефон кто вытаскивал?
   – Про телефон ответить не могу, – произносит подсудимый, – я пьяный был. – Адвокат машет рукой.
   Допрос свидетеля-милиционера занимает полторы минуты, прения сторон – две. Суд удаляется на совещание.
   – Год и три, – говорит Ксения. – То есть, наоборот, три и год.
   Егор кивает: угадала, она всегда угадывает.
   Ксения проходит в зал. Центральный момент.
   – Именем… – бум! молотком, всё! Слово становится делом, обретает плоть. – Увести осужденных!
   Рукосуев хороший судья: отмен у него не бывает. Мантию в шкаф, а оттуда гитару и еще – коньячок, рюмки и закусить. Не дай себе засохнуть, Ксюша! Лимончик порежь, огурчики вот, маслинки, рыбку. Второй день поста, эх, ладно, будет что рассказать на исповеди. С праздничком тебя, Ксюша, с женским днем! Тостуемый пьет до дна.
   – Чего звал?
   – Тебе обязательно повод надо? Соскучился я за тобой…
   В глазах судьи слезы, быстро хмелеть стал. В прежние, еще советские, времена они, что называется, встречались. Ксения забегала после работы, они запирались вот прямо здесь, Егор обнимал ее и нежно выговаривал: «Угадай, Ксюша, кого сейчас будут иметь». Ей нравилось. Эх, как молоды мы были…
   По-настоящему Рукосуев любит всю жизнь одну женщину – певицу Аллу Пугачеву. «За эту бабу, – говорит он, – я невинного человека убить готов». И в Ксюше ценит превыше всего ее голос. Споем?
   – Не гони, – просит Ксения. – Споем, позже.
   – Давай тогда про божественное… – Егор откидывается на спинку дивана, жмурится. – Я люблю… Что у вас там за число зверя?
   Поздно до нашего города доходят новости. Принимается объяснять: штрих-код, ИНН, три шестерки. Многие против.
   – Да зачем они нужны, будем говорить, три шестерки? Чего-то я не пойму. – Снова наливает. – Ты бухгалтер все ж таки.
   Она толком не знает. Вроде для синхронизации.
   – Ха-ха-ха, – смеется судья. – Для синхронизации у нас «Три семерки»! Поняла? Портвешок такой.
   Егор веселый, и с ним тепло, весело. А чего не веселиться? Деньги есть, дело делает нужное, интересное. Зря она не стала юристом. Верочку вот хотела… Не будем об этом. Вспоминает утро, мрачнеет. Надо Егору знать про учителя: чужой человек в городе.
   – Егорушка, ты-то меня хоть поддержишь?
   Егор умеет быть и серьезным. Всякий, кто замахивается на нашу… эту… сама понимаешь, получит по заслугам! По журнальному столику – хрясь!
   – Это мы с тобой, наши, будем говорить, отцы и деды отстояли страну! От немцев! И от французов! – Думает: – И от поляков. – Красный стал, особенно лысина, вся в чешуйках.
   Поделилась, и легче стало. Бери гитару, буду петь.
   Еще рюмочку. Ксения поднимает руку, распускает пучок. Волосы длинные, каштановые. Белой акации гроздья душистые… – как хорошо! Голос у нее высокий, чистый.
   – Спой эту, ну…»Куда они там все запропастились…»
   Ксения улыбается, понимает: ей известна Егорова слабость. Проигрыш – и… Уж сколько их упало в эту бездну, разверстую вдали! Все до конца, во память!
   Судья гладит струны большим пальцем, грустит. Он тоже о смерти стал думать. Растерян, боится. В церковь? – нет, не тянет.
   – Нас как воспитывали? Что никакой загробной жизни нет, правильно? А теперь – и первые лица даже… Крестятся. Ну, поклоны не бьют, не хватало еще… Но ты вот, допустим, о чем просишь?
   Не под коньячок такие разговоры. О чем положено, о том и просит. О чем святые старцы просили… Купи вон молитвослов.
   – А, предположим… точно вот было бы, что Бог есть. Чего попросишь?
   Ксения размышляет.
   – Ну… Верочку не вернешь… Чтобы мне годиков двадцать—тридцать скинул, наверное. – Улыбается, как когда-то, э-эх… Давай, за все хорошее.
   Засиделись, темнеет.
   – Смотри, – Рукосуев лезет в портфель за листочком – стихи. О том же самом, но по-мужски, лучше.

     Да, все мы смертны, хоть не по нутру
     Мне эта истина, страшней которой нету,
     Но в час положенный и я, как все, умру,
     И память обо мне сотрет седая Лета.

   – Да-а… пронзительно. О главном. Кружится во Вселенной шар земной, живут и исчезают человеки.
   Заморочил он ей голову стихами. Чьи? Его? – Нет, не угадаешь.
   – Ладно. Андропов это. Юрий Владимирович. Вот так вот. Лучше любых там… Смотри, Ксюш, какие слова: Но сущее, рожденное во мгле, /Неистребимо на пути к рассвету, оптимизм какой: Иные поколенья на Земле / Несут все дальше жизни эстафету.
   Да, иные поколения, фу ты.
   – У тебя, Егор, дети, внуки, все правильно. – Плачет, захмелела совсем. Вся в слезах. Всегда так, если выпьешь в пост.
   Стук. Ксения утирает слезы. Это еще что за явление Христа народу? Исайкин! Задыхается, потный:
   – Уже знаешь?
   – Что – знаю?! Кто тебя пустил сюда? Ну-ка!
   ЧП. Убийство. ПАША ЦЫЦЫН УБИТ. Два часа назад. Не где-нибудь – в «Пельменной»!!!
   Все трое начинают кричать, собираться, все рушится, падает, бегом, надо бежать! ТЕРАКТ! Почему сразу не известили? Да разве они подходят к телефону? Он и сам только узнал, в баре. Дурак! Ты был там? Исайкин, а ты не пьяный? Ладно, беги вперед, догоним, или нет, подожди! Рукосуев куда-то уже звонит. Пошли, пошли! Путь оказывается продолжительным: Егор не то что бежать, быстро идти не может.
   Видели они теракты по телевизору: взрывы, фрагменты тел, но возле «Пельменной» совсем, можно сказать, тихо. Толпы нет, народ наш послушный. «Скорая» вон отъехала. В «Пельменной» – милиционеры, прокурор, на Ксению не смотрят. Где убили? На кухне? Что Паша делал на кухне? Ага, вот и кровь. Ужас какой! Чем его? Ну да, ножом. Накурили-то, накурили! Мужчины, курите на улице, – надо взять ситуацию под контроль.
   А Роксана где? ГДЕ РОКСАНА? Начальник милиции, толстый, полковник: «Кто? Ибрагимова? В камере временного задержания, где еще? Завтра – в область». ЧТО-О-О? ЭТО – ОНА? Господи! – Ксения принимается причитать и сразу перестает – не время. Ясно теперь. Паша за девочкой ее ПОУХАЖИВАЛ. А Роксана-то! Взять и решить вопрос – ВОТ ЭТО ДА-А-А, ПОСТУПОК!
   – Егорушка, какая область, зачем в область? Сто пятая, часть первая, ее ты судить должен.
   Егор объясняет: глава местного самоуправления все ж таки, не кролик. Пресса, то да се. Охота искать приключений?
   – Да-а… таджики твои сегодня ударно потрудились, – размышляет судья. Ага, зевни мне еще! – Тут, будем говорить, сто пятая, вторая. – Начинает вспоминать кодекс: – и с особой жестокостью, и, кто его знает? – на почве национальной ненависти… С этим строго сейчас.
   – Скажи еще: при выполнении долга, – злится Ксения.
   – Часть вторая, это в область. От восьми до двадцати… Ну, двадцать не двадцать, а на десяточку по-любо-му потянет.
   Нервы у Ксении Николаевны не железные.
   – Извини меня, Егорушка, но за Пашу, извини меня, да? за Пашу Цыцына, за эту шелупонь – ДЕСЯТЬ ЛЕТ?! Побойся Бога, Егорушка, побойся Бога! Я тебе завтра сто таких паш найду. Вы с ним друзья, конечно, но, извини, у нашего Паши где совесть была, там хрен вырос! Сам знаешь. – Менту: – Дай сюда, что ты написал, дознаватель херов! Не мешай, Егор! Что за ССОРА НА ФОНЕ ВНЕЗАПШН… – тьфу, урод! – ВНЕЗАПНО ВОЗНИКШИХ НЕПРИЯЗНЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ?! Пиши давай, ПРИ ПОПЫТКЕ ИЗНАСИЛОВАНИЯ… – Трет руку, она пульсирует так, что, кажется, кожа не выдержит, лопнет. – Где ее подпись? Нету! Всё, филькина грамота! Засунь себе…
   – Извините, Ксения Николаевна, – обижается милиционер. – Вы, так сказать, уважаемая личность…
   От ее истерики Егор приходит в чувство, опять берется за телефон:
   – Плохо человеку! – кричит он. – Да нет, да при чем тут… Давай опять сюда свою, блядь, медицину!
   Неприятно, конечно, стресс. Кругом все в Пашиной крови. Ксения почти отключается. В чем-то все же она слабее мужиков. Ее тащат к двери, поливают водой, вату какую-то нюхать дают. «Да… – рассуждает Егор. – Чтобы в первый раз и сразу за нож, это редко. Ну, топором там… а ножом трудно убить человека… Ты свинью резал?» – кому это? Еще голоса: «Бабец-то, а! Хороша чурка», «Паша-то думал, Бога за яйца держит, в область брали», – «Ага, ногами вперед…»
   – Ну, в общем. Дозалупался Паша, – подытоживает судья. – Э-эх… Жене сообщили?
   Все, она в порядке. Найти теперь, кто уберет. Следственные действия в «Пельменной» закончены, можно мыть. Тетки сделают. Исайкин, давай их сюда! Егор ведет ее домой. Еще по сто, за помин души, есть у тебя? Да, а теперь оставь меня. Исайкин, ты тоже – не суети! Надо полежать.
   Ксения не засыпает, а как-то проваливается, отключается. Минут через сорок к ней вдруг возвращается сознание, она вскакивает, хватает громадную сумку и швыряет в нее из холодильника какие-то йогурты, яблоки, исайкинскую курицу, колбасу. Отворяет дверь в Верочкину комнату, Ксения редко сюда заходит, почти никогда, распахивает шкаф, оттуда валятся гипсовые фигурки, лесенки, зверушки – наследство Ксениного отца, что Верочка в них нашла? – и сваливает в сумку платья, ботинки, даже белье, большой ошибки с размером не будет. Господи, да что же такое? Только привяжешься к человеку…
   Ксения добирается до милиции. Полковник у себя? Где ему быть, события-то, Ксения Николаевна, какие! Конечно, он пустит ее, пустит, как отказать такой женщине?
   – Тэк-с, сперва посмотрим в глазок. – Дает глянуть и Ксении. – Спит наша злодейка, просто удивительно.
   В камере она одна. И вправду – спит. Лежит на спине, дышит размеренно и неглубоко и кажется во сне еще прекраснее.

   Когда этот отвалился от нее и наконец затих, она дождалась, пока уймется ярость, отдышалась и пошла смывать с себя все под раковиной – в уборную, где мылась всегда. Возможно, уничтожать следы соприкосновения с насильником не следовало, об этом она тоже подумала, но подавить в себе желание помыться не смогла. Сложила в пакет порванные чулки и халат, туда же сунула завернутый в газету нож. Затем надела единственное свое платье, пальто, повязала косынку, взяла из подсобки несколько книг – все ее вещи, заперла дверь и отправилась в отделение милиции. Да, еще перед уходом всюду погасила свет. Ее хладнокровие позже послужит доказательством того, что она либо выдумала знаки внимания, оказанного ей жертвой, либо переоценила их значение.
   В отделении она сообщила дежурному, что примерно час назад при попытке изнасилования ею был убит мужчина средних лет, предъявила содержимое пакета и передала ключ от «Пельменной».
   Она смотрит за тем, как в отделении возникает переполох, как с лестницы сбегают милиционеры, как по направлению к «Пельменной» отъезжает автомобиль. Саму ее отводят на второй этаж и усаживают на стул. Напротив, через стол, садится молодой милиционер. Она может пригласить своего адвоката. Адвоката у нее пока нет. Это была шутка. Что же, надо привыкать.
   Ибрагимова Рухшона Ибрагимовна, 1971 года рождения, гражданка Таджикистана. Место рождения – Ленинабад, ныне Худжанд. Образование – высшее.
   Милиционер отрывается от протокола. Да, высшее, филологический факультет МГУ. «Твою мать!» – думает милиционер, у самого у него два курса заочного юридического.
   Статью пятьдесят первую Конституции она знает. Уже привлекались? Нет, впервые. Он просит изложить обстоятельства дела. Тон его – благожелательный.
   Видела ли она этого мужчину раньше? Да, видела, он ненадолго заходил к ее хозяйке. Имени его не знает. Сегодня пришел около шести часов вечера, спросил Ксению Николаевну. Не застав ее, купил большую кружку пива. В «Пельменной», кроме них, никого не было. Попив пива, предложил ей физическую близость, получил отказ. Да, резкий, но не оскорбительный по форме, почти бессловесный. Когда мужчина встал и направился к ней, перешла на кухню. Это было инстинктивным, а не продуманным решением. Где лежал нож, помнит, сколько нанесла ударов и куда – нет. Хотела ли убить? Хотела, чтобы его каким угодно образом не стало. Еще вопрос: почему она не работает по специальности? Она не видит, как это относится к делу. Хорошо: работала ли она раньше по специальности? В Москве, с детьми из богатых семейств, по русскому, по литературе, английскому. Если считать это работой по специальности. Почему перешла на неквалифицированную работу? На это есть свои причины.
   – Хотела жить, как братья по крови?
   – Именно, – отвечает подследственная. – Как братья. И сестры.
   – Сёстры, – поправляет милиционер. Эх, филфак.
   Быстрым шагом входит дежурный, зовет милиционера в коридор. Тот возвращается через минуту. Дело оказывается непростым. Знает ли она, что убитый является Павлом Андреевичем Цыцыным, главой местного самоуправления? Нет, но, с ее точки зрения, это ничего не меняет, он обыкновенный насильник. Случившееся было не убийством, а самообороной.
   – Эффективная самооборона, – усмехается милиционер. Шесть ножевых: в живот, в лицо, в пах, а на ней – ни царапины.
   Сожалеет ли она о содеянном? Бессмысленный вопрос, у нее не было другого выхода. На кухне события развивались сами собой.
   – А полюбовно договориться не могла? – милиционер внезапно меняет тон и пристально смотрит ей в глаза. Так, он видел, проводят допрос старшие товарищи.
   Глаза у нее черные, у них у всех такие, и смотрит она ими куда-то внутрь, ничего не поймешь. Отдернет шторку, оттуда полыхнет, как из зажигалки, если открыть на полную, потом задернет – и погасло пламя. Молодому милиционеру на мгновение становится не по себе. Все, не надо нервничать. Оформить протокол – и бегом в «Пельменную». «На почве внезапно возникших неприязненных отношений…» – выводит он. Пусть в области разбираются.
   Нет, этого она подписывать не будет. Орфографию поправить? Шутка.
   Ее приводят в камеру, запирают, она оглядывает жилище, соображает, где Мекка, и ждет, когда в душе настанет тишина. Потом совершает поклоны и молится.
   – Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного… – шепчет Рухшона по-арабски.

   Она ложится и обсуждает внутри себя сегодняшние события. Надо вчувствоваться, понять, и ответ придет, как всегда, целиком. Или не придет, молчание внутри нее иногда продолжается годами. Пока что она ощущает лишь физическую усталость и недоумение – почему именно ей выпало положить предел этому злу? – и еще немножко – гордость, что справилась.
   Всевышний дал ей выносливость, волю, реакцию, отличную память: Рухшона умеет запомнить десяток страниц и потом в голове их читать. Еще и такое свойство – идти навстречу опасности, а не прочь от нее. С детства замечали: если Рухшону испугать, она не отшатнется, а дернется навстречу. Всегда, даже девочкой, очень оберегала личное пространство, и когда в него вторгались, могла причинить разрушения. Оттого ее сторонились и сверстники, и взрослые.
   Еще Всевышний наделил ее такой же красотой, как и ту, от кого она получила имя – Рухшону-Рокса-ну, жену Александра Македонского. Тридцать пять лет, очень зрелый возраст, но Рухшона все еще красива.
   Школа русская, Рухшона пишет замечательные сочинения, золотая медаль. «Ставрогин – русский Гамлет, та же ярость и скука и масса нерастраченных сил», – это производит впечатление, ее берут на филфак. Тут она тоже живет как-то в стороне, увлекается Платоновым, в ее родном Худжанде о нем и не слыхали. «В прекрасном и яростном мире», растроганная радость при виде паровоза. Диплом ее – по Платонову, о воздушных замках из пустоты. Умение строить воздушные замки она ценит больше всего в русских людях и русском языке – своем родном, Рухшона с детства думает только по-русски.
   Большие перемены: родной Ленинабад ее теперь – Худжанд, все остальное плохо. Погибает отец – случайно, съездил по делам в Душанбе и не вернулся – приехать сейчас невозможно, в Москву звонит брат, рассказывает о других смертях. Многочисленность жертв как будто примиряет его с гибелью отца. «Как мама?» – почти не слышно – «Ничего, нормально, – кричит брат, лжет, конечно. – Оставайся в России!» Что ей делать в России? Здесь и свои филологи не нужны. Посуду мыть? «Потеряла отца в процессе жизни», – думает Рухшона и понимает, что больше не любит Платонова, что преодоление смерти с помощью механизмов – только духовное упражнение, потому что повсеместное ее присутствие – не случайность, преодолевать смерть не надо. С этого момента и начинается ее переживание смерти как самого значительного, главного, что есть в жизни – и извне, и внутри человека. Люди, не носящие в себе смерть, не живущие ею, ощущаются Рухшоной как пустые внутри, полые, без души – их ей видно с первого взгляда.
   Короткое воодушевление переменами проходит совсем мимо нее: она видит, что духовно перемены эти бессодержательны и что страной распоряжаются теперь полые люди. На главной библиотеке страны появляется огромная шоколадка: съешь ее – и порядок. Всем нам хочется сладкого, вкусного… Шоколадки и их изображения – главный результат правления полых людей. «Сладко будет у тебя во рту, матушка, а дети твои вырастут лакеями», – думает Рухшона и покидает Москву.
   Кружным путем она приезжает в Худжанд – поразительно красивая и с видимым уже надломом, знающая русскую литературу, как никто, кажется, из ее соотечественников. Можно устроиться в пединститут, но там не платят, нигде вообще не платят, и частные уроки ее не нужны. Действительно – война, за прошлый год сто тысяч убитыми, не до изящной словесности: противники зовутся «юрчиками» и «вовчиками». Мама объясняет: «Юрчики» – коммунисты, по имени, представь себе, Андропова, – кулябцы и мы, северные, с ними узбеки и русские. А «вовчики» – гармцы, памирцы, и во главе их – демократы. Демократы? Почему «вовчики»? – Ну, ваххабиты – по-простому «вовчики». – Какая неразбериха у мамы в голове! «Мужа тебе не нашли», – вот и все, что ее беспокоит.
   Искать жениха – дело отца или брата, но отца теперь нет, а брат того гляди переедет в Китай, у него своя семья, не до Рухшоны. Да и как найти такой умнице Македонского, когда кругом только «вовчики» с «юрчиками»? Вскоре, впрочем, и «вовчиков» не остается, во всяком случае, на поверхности.

   Симпатии Рухшоны, раз уж надо выбирать, на стороне «вовчиков»: и потому, что разгромлены вероломно – Блаженны падшие в сраженье, и потому, что в Худжанде их нет. Она ездит в Гарм, в Самарканд и приобщается к той религии, которая как бы врождена каждому таджику, – к Исламу. Рухшона учит арабский, дело идет легко, но встречи с живыми людьми, зовущими себя мусульманами, разочаровывают: племенное в них преобладает над духовным, адат – обычное право, закон человеческий, – над законом, установленным Всевышним, над шариатом. Жить надо по предписанному, а не по традиции, греховное и преступное – одно, – вот что ей хочется заявить, но кто станет слушать женщину? Джихад освободил «вовчиков» от закона.
   Им с мамой немножко присылает брат, но, в общем, – голодно. Экономическую эмиграцию она презирает, но когда твоей матери нечего есть, это уже не просто экономическая эмиграция. Снова Москва, уже без надежд и очарований. Застывание, усталость – странно, почти на десять лет, довольно, надо сказать, сытых. Ее пристраивают в семьи – заниматься с туповатыми детьми, два-три-четыре года – и новые люди, не плохие и не хорошие. Она бывает наедине с собой, только пока дети в школе, да и то матери их не работают, целыми днями хлопочут и Роксаночку свою занимают. Она даже арабский забросила, апатичные, вялые годы, но для чего-то они, стало быть, были нужны.
   Последние ее хозяева: муж – маленький такой улыбчивый крепыш-издатель и его жена – чем-то навсегда испуганная женщина, просит даже не упоминать о болезнях, смертях и других неприятностях, чтобы не заразиться. И всегда – телевизор: «Для красивых и сильных волос и здоровых ногтей…» Я лишился и чаши на пире отцов… – хочется продолжить Рухшоне, но никто не поймет, не улыбнется. А ребенку родители врут, вечно врут, но он уже ни о чем и не спрашивает. «Смысл жизни, – говорит муж, – в самой жизни», – и что-то цитирует в доказательство из французиков. Горд, что перестал стесняться маленького роста. Когда? – Когда деньги появились. «Значит, и с этим не справился, – думает Рухшона без сожаления. – Отдаешь ты жизни приказания, как хозяин, но ты ведь ей не хозяин: так, приживалка. Пара цитат – вот и вся твоя космология».
   И тут прошлым летом ее вывозят на дачу, не под Москву, как прежде, а в самую настоящую провинцию, в глубь страны. Здесь она узнает, что маму забрал к себе брат, квартира их продана, и возвращаться становится некуда и незачем. Рухшона видит холодноватое небо, реку, закаты – изо дня в день, и каждый звук – на фоне тишины, и внезапно понимает следующее: жизнь – очень простая и строгая вещь. И наверчивания на нее в виде музыки ли, философии или литературы совершенно излишни, потому что вся заключенная в них правда называется коротко – Ислам.
   Есть Всевышний – Всемилостивый, Царь царей, Владыка Дня Суда, – она помнит Его девяносто девять имен, – трансцендентный, непознаваемый, владеющий всеми смыслами, – на одной стороне, и есть мы – ничтожные, – на другой. Нас много, и способны мы почти исключительно на плохое. Пропасть между Ним и нами бесконечна: мы много ближе к праху, пыли под ногами, ибо – сотворены, Он же – Аллах – единый, Аллах, вечный, Он не родил и не был рожден, и нет никого, равного Ему.
   С этим она идет к крепышу, забирает вещи и переселяется в «Пельменную». Братья по крови моментально крадут у нее накопленные деньги, но она обнаруживает это много позднее, деньги уже не важны. Ее ждет физическая работа, молчание и ежедневное, ежечасное угадывание Его воли. Истинное Единобожие, Ислам, по-арабски – покорность.

   Рухшону будит дверь. Неужели она задремала? Здравствуйте, Ксения Николаевна. Так и знала, что придет. Ксения – не заурядная: в отличие от дачников, от парней с бензоколонки, от прирезанного сегодня негодяя она не пустая внутри. Носит смерть в себе, маут по-арабски. Искаженное существо, странное, но вот, пришла. Кого еще Рухшона знает в этом городе? Пусть поможет выбраться, бесцельные жертвы ни к чему.
   Свидание начинается нелепо: Ксения бухается на пол и тянет к ней руки, пытается обнять за бедра.
   – Ну-ну, обойдемся без Достоевского, Ксения Николаевна, встаньте-ка. Подымайтесь, вы что, выпимши? – Господи, прямо чудо какое-то – заговорила! От шока, конечно. Нет худа без добра. Не молчи, не молчи, вот покушать тебе принесла. – Спасибо, и за одежду спасибо. Колбасы Рухшона не ест. Куда же ее девать? – Не знаю, мужу отнести.
   «Тоже ухаживал? Вот кого надо бы…» – думает Ксения, она ненавидит Исайкина – внезапно поняла. Нет мужчин, равных им с Роксаной по развитию.
   – Роксана, Роксаночка, говори мне «ты», мы ведь не чужие.
   Ксении хочется быть с ней вровень. Получится ли? Она себя чувствует глупой и старой рядом с внезапно повзрослевшим ребенком: ПОСТУПОК ставит Роксану на такую высоту, делает настолько ближе к тайнам! Всю жизнь Ксения шустрит, что-то выгадывает, а тут – раз, и решено. Взять в свои руки и суд, и наказание!
   – Я лишь орудие, меч, – останавливает ее Рухшона. – Суд – у Него.
   Что-то Ксения не замечала, чтобы Он – взгляд к потолку – во что-нибудь вмешивался. Ладно, у каждого своя вера, поговорим о вещах серьезных, практических.
   Своя вера? – ну-ка… – Ксения пытается объяснить, путается, она и в самом деле пьяновата: православная вера, народная. Глаза Рухшоны загораются: народная? Во что она верит? – в Николая Чудотворца? в Царя-искупителя? в Международный женский день? Язычество, ширк!
   Почему она так смотрит? Не надо смотреть так. Ксения же не сама… На все берет благословение. – Да, да, – Рухшона шевелит в воздухе пальцами: знает она эту… систему. Часто отказывают?
   – Язычество, ширк! – Она слишком давно молчала. – Все мне позволительно, но не все полезно! Как прикажете действовать по такой инструкции? Вот и бегает по улице голый – за матерью с топором, а на шее крест болтается, – сама видела.
   – Правда, – соглашается Ксения, – бывают такие случаи.
   Рухшона садится на краешек нар, тихонько покачивается:
   – Свобода? – спрашивает она. – Что это? Своеволие? Самовольство? Местное самоуправление? – Ксения вспоминает Пашу, улыбается. – Нет никакой свободы, есть миссия, предназначение, и надо понять, в чем оно состоит.
   – И как, поняла?
   – Да, – отвечает Рухшона, – я знаю, зачем пришла в мир и что меня ждет после смерти. Никаких там: у Бога обителей много. Их две: рай и ад.
   Это вам не отец Александр, здесь – ответы так уж ответы! Прикосновение к правде, высшей правде. Ксения собирается с силами. Пока что она задавала вопросы на десять копеек, теперь спросит на рубль. Рассказывает: дочь у нее была, Верочка. Книжки любила, мать не слушала. За что Он ее… умертвил?
   Рухшона отводит взгляд, потом возвращает его на Ксению.
   – За своеволие, – говорит почти шепотом. – Любой грех простится, любой, но за ослушание, за своеволие – смерть. И ад, Джаханнам.
   Первая и последняя правда про Верочку. Ксения плачет. Так и знала. – Есть такое слово: надо, Верочка. – А есть такое слово нехочется? – спрашивает та и смеется, она прямо слышит Верочкин смех. Жалко ее, ужасно все-таки жалко.
   – Да, по-человечески жалко, – Рухшоне и правда как будто жалко. Но по-Божески так: непослушание влечет за собой возмездие. Как пальцы в розетку – убьет.
   И никого из ада вымолить нельзя. Ясно. Все. Ксения больше не плачет.
   – А СССР? – другая ее боль.
   Рухшона рассказывает о Москве, о Таджикистане, о войне. Никому Ксения так не верит, как ей: проехалась по деточке новейшая история, что и говорить.
   – Изменили предназначению, – объясняет Рухшона. Как это выразить? Но тот, кто двигал, управляя… – «Возмездие», Блок. Не читать же стихи? Память Рухшоны зачем-то хранит их во множестве. Филология, мертвые слова, куда они ее завели?
   Поели йогуртов, еще чего-то, яблок, овощей. Рухшона перебирает про себя имена любимых когда-то поэтов: далекие родственники, разлюбленные задолго до того, как умерли.
   – Ислам, – говорит Рухшона, – это покорность. Покорность Его воле.
   Трудно ли быть мусульманкой? Трудно, но не невозможно. Молитва пять раз в день, пост в рамадан, милостыня и однажды в жизни – хадж. Вот столпы веры. А большего от нас и не требуется, разве что, говорит Пророк, добровольно. Имение не раздавать, щек не подставлять. Поклоняться Всевышнему. Любить Его: не слишком ли фамильярно? Соседа любить – пожалуйста, добровольно. И уж совершенно незачем любить врагов своих. Ислам запрещает противоестественное.
   – Любишь врагов, Ксения?
   Нет, конечно. Врагов не любит никто.
   – Как же стать мусульманкой? – спрашивает Ксения. Вроде игриво: мол, как вообще становятся мусульманами? – но чешет, чешет руку.
   С Всевышним не кокетничают. Только честность, предельная.
   – Сказать при двух свидетелях: «Нет бога, кроме Бога, и Мухаммед – пророк Его», – и все. Это наш символ веры, шахада.
   Где-то она слышала слово, по телевизору. – Не верь телевизору, Ксения, особенно про мусульман.
   – Ля иляха илля ллах… – нараспев читает Рухшона. Необычно, красиво.
   Ксения направляется к двери, не за вторым ли свидетелем?
   – Стой, – приказывает Рухшона. – Прежде вытрезвись.
   С этой минуты – не пить. И свинины не есть, потому что – мерзость. – Конечно, – кивает Ксения, – и сама не буду, и из меню уберу. – Работникам платить. – Да, да, правда, стыд. Еще что?
   Еще – у Ксении власть. Рухшона рассуждает про ответственность, про мистическую сущность власти, про то, что политика, жизнь и вера должны быть одно. Тяжеловесно, сложно.
   – Действовать – самой, не через этих, вот что. Власть взять – всю.
   – Уже думала, – признается Ксения. – Я бы потянула, но тут ведь как полагается? Кого люди выберут…
   Опять самоуправление, «юрчики»? Зачем тогда Всевышний? Править всем должен Он – через нее, через Ксению.
   Та заметно приободряется: о, она сделает много хорошего для людей. Мечети вот в городе нет…
   – Мечеть – не главное, – перебивает Рухшона. – Я бы не начинала с мечети.
   Это почему же? Конечно, она построит мечеть:
   – Люди будут ходить, у нас много черных.
   Рассуждать ей о стройке привычно-легко: есть земельный участок, есть план. Плана еще нет, но будет.
   Будет мечеть. Будет где помолиться Рухшоне, когда освободят. Вдруг останавливается:
   – А ты вернешься? – Вся ее жизнь зависит сейчас от ответа Рухшоны. – Будешь жить у меня – хозяйкой. Зачем мне одной такой дом под старость?
   Рухшона пожимает плечами: что она может знать? Чем бы ни кончились следствие, суд, все равно депортируют. Нет, нет, она удочерит ее. Деточка, доченька.
   – Совершеннолетнюю? При живой маме? Вздор.
   Надо толкового адвоката. Женщины еще некоторое время разговаривают. Лишь бы она вернулась, и получит всё, повторяет Ксения. Рухшоне еще предстоит решить, нужно ли ей Ксенино «всё»: возможно, ее назначение – обращать несчастных теток в истинную веру, там, где скоро она окажется.
   Теперь Рухшона очень устала. Наконец Ксения замечает ее состояние: пора прощаться.
   – Да, правда, увидимся еще, иди.
   Ксения прижимает ее к себе, выше груди не достает, утыкается головой, обнимает и держит, держит, невозможно оторваться… Скажи что-нибудь.
   – Аллах милостив, – произносит Рухшона. – Иди, иди.
   – С наступившим вас, Ксения Николаевна, – кивает головой дежурный перед тем, как запереть за ней. Ксения смотрит недоуменно, как будто не поняла.
   Она выходит на воздух, вдыхает его, идет через темный город, свой город. Люди спят, она нет, это нормально, эти люди ей вверены. Теперь она знает, Кем вверены и перед Кем предстоит отвечать.
   Ксения не чувствует ни усталости, ни опьянения. Вот ее дом, позади него она отчетливо представляет себе большую красную башню, самую высокую на много километров кругом.
   Глубокой ночью Ксения сидит в прибранной пустой «Пельменной», улыбается и ест холодное мясо. Она совершенно трезва. Душа ее занята насущным: поисками адвоката и связей в области, строительством мечети, приобретением власти. Со всем этим Ксения справится, и тогда дух ее воспарит выше самого высокого минарета, и она произнесет исповедание своей новой веры – свидетельство, шахаду.

   Школьного учителя миновали события сегодняшнего дня. Он провел четыре урока – один из них сдвоенный, участвовал в чаепитии с тортом в учительской – мероприятии пустом, но, в общем, теплом. Потом отправился на речку – посмотреть, не тронулся ли лед.
   На речке учитель встречает отца Александра – тот пришел за тем же самым и тоже улыбается солнышку. Постояли, посмотрели: река все еще лежит подо льдом. С отцом Александром учитель знаком едва-едва и только сейчас замечает, какой у того болезненный, побитый вид. Наверное, он к нему несправедлив.
   – Скажите, – вдруг говорит священник, – а отчего река не замерзает вся целиком, почему подо льдом вода?
   Учитель объясняет: в отличие от других веществ вода имеет самую большую плотность не в точке замерзания, не при нуле, а при плюс четырех и потому, когда остывает до нуля, то оказывается наверху. Образуется лед, а под ним остается вода, в ней можно жить. Если бы не это чудесное свойство воды, река бы полностью промерзла и жизнь бы в ней прекратилась. Священник качает головой: для него это еще одно доказательство бытия Божия.
   В такой солнечный день не хочется сидеть дома, и учитель решает послоняться по городу. Перед ним новая «Парикмахерская», через окно он видит свою бывшую ученицу, отчего бы не подстричься? – он давно не стригся. Она моет ему голову, прикосновения ее теплых пальцев очень приятны. Надо же, уже двое детей! Она некрасивая, но милая, про мужа лучше не спрашивать, пока сама не скажет. Как шустро она работает ножницами! А Димку Брыкина он не помнит?
   Это же ее бывший одноклассник, теперь она Брыкина, неужели все забыл?
   – Знаете, Сергей Сергеевич, ваши литературные вечера – лучшее, что у нас было в жизни, – говорит парикмахерша. – Тогда остановись на миг послушать тишину ночную… – как там дальше?
   Учитель подсказывает, потом уже произносит до конца про себя. Она сметает с пола отстриженные волосы, Сергей Сергеевич смотрит на них, на нее и думает: Блоку казалось невозможным, чтобы грамотный человек не читал «Бранда», а вот, поди ж ты, он – учитель литературы, и не читал. Что он вообще знает из Ибсена? Юность – это возмездие. Кому – родителям? А может быть, нам самим?
   Он приходит домой, нелепо обедает, с Ибсеном, так что через полчаса уже не может вспомнить, ел ли вообще. Счастливый, ничем не омраченный, почти бездеятельный день. Вечером с улицы слышен непонятный шум, но значения ему Сергей Сергеевич не придает. Он ложится в постель, гасит свет и принимается составлять в уме конец своей исповеди.

   Пора сообразить, в чем моя вера, отчего, несмотря ни на что, я бываю неправдоподобно, дико счастлив. Отчего иногда просыпаюсь с особенным чувством, как в детстве, что вот это все и есть рай? Подо мной земля, надо мной небо, и вровень со мной, в мою меру – река, деревья, резные наличники на окнах, весенняя распутица, крик домашней птицы – и тут же – Лермонтов, Блок. Верю ли я, наконец, в Бога?
   Основное препятствие между Ним и мною – Верочка. Смерть Верочки не была необходима никому, смерти вообще не должно существовать. Думать о ней как о месте встречи, ждать ее, как ждешь невесты, – не получается, нет. Смириться, сделать вид, что привык? Мирись, мирись, мизинчик… Слишком уж условия мира тяжелы: подпишите капитуляцию. А если не готов? Говорят, Бог не создавал смерти, это сделал человек, сорвал плод с древа познания и все такое. И еще говорят: смерть – часть разумного процесса, не будь ее, нами до сих пор правил бы тот самый, дьявол. А так… все-таки не дьявол. Что же, во имя этого Верочка и умерла? Не думаю, не знаю.
   Она мне недавно приснилась. «Попробуй, будь счастлив без меня», – только голос. Почему на «ты»? Была ли это Верочка? Одни вопросы…
   Есть и ответы. Я верю, что существует предназначенная мне учительница и что наша с ней разлука подходит к концу. Мы встретимся – в Болдине ли, еще где-нибудь или прямо тут. Она может оказаться врачом, медсестрой, агрономом, даже художницей.
   Встретившись, узнаем друг друга и уже не разлучимся. Все эти измены, приходы, уходы – оттого, что человек теперь мало чувствует, не наш случай.
   Еще у меня – работа. Я верю, что из правильно поставленной запятой для моих ребят может произойти много хорошего: каким именно образом, не спрашивайте – не отвечу, но из этих подробностей – из слитно-раздельно, из геометрии, из материков и проливов, дат суворовских походов, из любви к Шопену и Блоку – вырастает деятельная, гармоничная жизнь.
   И, наконец, я свободен. «Радуйтесь в простоте сердца, доверчиво и мудро», – говорю я детям и себе. Не сам придумал, но повторяю столь часто, что сделал своим. Таким же своим, как сонных детей в классе, как русскую литературу, как весь Божий мир.
   январь—февраль 2009 г.