Книгу можно купить в : *Biblion.Ru* 71р.

<http://www.biblion.ru/cgi-bin/WebObjects/shop.woa/wa/aspurl?pid=2&sku=112377>

 

 

          Уилки Коллинз. Лунный камень

 

 

 

---------------------------------------------------------------

     Пер. с англ. - Мариэтта Шагинян

     OCR: HarryFan SF&F Laboratory: FIDO 2:463/2.5

---------------------------------------------------------------

 

 

          * ПРОЛОГ. Штурм Серингапатама (1799) *

 

 

                     (Письмо из фамильного архива)

 

 

          I

 

 

 

   Я пишу эти строки  из  Индии  к  моим  родственникам  в  Англию,  чтобы

объяснить, почему я отказал в дружеском рукопожатии  кузену  моему,  Джону

Гернкастлю. Молчание мое по этому поводу было  ложно  истолковано  членами

нашего семейства, доброго мнения которых я  не  хочу  лишиться.  Прошу  их

отложить свои выводы до тех пор, покуда они не прочтут  мой  рассказ.  Даю

честное слово, что напишу строгую и безусловную истину.

   Тайное разногласие между мной и моим кузеном возникло во время великого

события,  в  котором  участвовали  мы  оба,  -  штурма  Серингапатама  под

командованием генерала Бэрда 4 мая 1799 года.

   Для того чтобы обстоятельства были вполне понятны, я должен  обратиться

к периоду, предшествовавшему осаде, и к рассказам, ходившим в нашем лагере

о драгоценных каменьях и грудах  золота,  хранившихся  в  серингапатамском

дворце.

 

 

 

          II

 

 

 

   Один из самых невероятных рассказов относится к желтому алмазу -  вещи,

знаменитой в отечественных летописях Индии.

   Стариннейшее  из  преданий  гласит,  что  камень  этот   украшал   чело

четверорукого индийского бога Луны. Отчасти по  своему  особенному  цвету,

отчасти из-за легенды - будто камень этот подчиняется влиянию  украшаемого

им божества и блеск его увеличивается и  уменьшается  с  полнолунием  и  с

ущербом луны - он получил название, под которым и до сих  пор  известен  в

Индии, - Лунного камня. Я слышал,  что  подобное  суеверие  некогда  имело

место и в Древней Греции и в Риме,  относясь,  однако  же,  не  к  алмазу,

посвященному божеству (как в Индии), а  к  полупрозрачному  камню  низшего

разряда, подверженному влиянию луны и точно так же получившему от нее свое

название, под которым он и доныне известен минералогам нашего времени.

   Приключения  желтого  алмаза  начинаются   с   одиннадцатого   столетия

христианской эры.

   В ту эпоху магометанский завоеватель  Махмуд  Газни  вторгся  в  Индию,

овладел священным городом Сомнаут и захватил сокровища знаменитого  храма,

несколько столетий привлекавшего  индийских  богомольцев  и  почитавшегося

чудом Востока.

   Из всех божеств, которым поклонялись в этом храме, один бог Лупы  избег

алчности   магометанских   победителей.   Охраняемый   тремя    браминами,

неприкосновенный идол с желтым алмазом  во  лбу  был  перевезен  ночью  во

второй по значению священный город Индии - Бенарес.

   Там, в новом капище - в чертоге, украшенном драгоценными каменьями, под

сводами, покоящимися на золотых колоннах, был помещен  бог  Луны,  ставший

вновь  предметом  поклонения.  В  ночь,  когда  капище   было   достроено,

Вишну-зиждитель явился будто бы во сне  трем  браминам.  Он  вдохнул  свое

дыхание в алмаз, украшавший чело идола, и брамины пали перед ним на колена

и закрыли лицо одеждой. Вишну повелел, чтобы Лунный камень охранялся тремя

жрецами день  и  ночь,  до  скончания  века.  Брамины  преклонились  перед

божественной волей. Вишну предсказал  несчастье  тому  дерзновенному,  кто

осмелится завладеть священным камнем,  и  всем  его  потомкам,  к  которым

камень перейдет после него. Брамины велели записать  это  предсказание  на

вратах святилища золотыми буквами.

   Век проходил за веком,  и  из  поколения  в  поколение  преемники  трех

браминов день и ночь охраняли драгоценный Лунный камень. Век  проходил  за

веком, пока в начале восемнадцатого столетия христианской эры не воцарился

Аурангзеб, монгольский император. По его приказу храмы  поклонников  Брамы

были  снова  преданы  грабежу  и  разорению,  капище  четверорукого   бога

осквернено умерщвлением священных животных,  идолы  разбиты  на  куски,  а

Лунный камень похищен одним из военачальников Аурангзеба.

   Не будучи в состоянии возвратить свое потерянное сокровище  силой,  три

жреца-хранителя, переодевшись, следили за ним.  Одно  поколение  сменялось

другим; воин, совершивший  святотатство,  погиб  ужасной  смертью;  Лунный

камень  переходил,  принося  с  собой  проклятье,  от  одного  незаконного

владельца к другому, и, несмотря на все случайности и перемены,  преемники

трех жрецов-хранителей продолжали следить за своим сокровищем, в  ожидании

того дня, когда воля Вишну-зиждителя возвратит им их священный камень. Так

продолжалось до последнего года восемнадцатого столетия. Алмаз перешел  во

владение  Типпу,  серингапатамского  султана,  который  вставил  его,  как

украшение,  в  рукоятку  своего  кинжала  и  хранил  среди  драгоценнейших

сокровищ своей оружейной палаты. Даже тогда - в самом дворце султана - три

жреца-хранителя тайно продолжали охранять алмаз. В свите Типпу  находились

три чужеземца, заслужившие доверие своего властелина, перейдя (может быть,

притворно) в магометанскую веру;  по  слухам,  это-то  и  были  переодетые

жрецы.

 

 

 

          III

 

 

 

   Так рассказывали в нашем лагере фантастическую историю  Лунного  камня.

Она не произвела серьезного впечатления ни на кого  из  нас,  кроме  моего

кузена, - любовь к чудесному заставила его поверить этой легенде.  В  ночь

перед штурмом Серингапатама он самым нелепым образом рассердился на меня и

на других за то, что мы  назвали  ее  басней.  Возник  глупейший  спор,  и

несчастный характер Гернкастля заставил его выйти из себя. Со свойственной

ему  хвастливостью  он  объявил,  что  если   английская   армия   возьмет

Серингапатам, то мы увидим алмаз на его пальце. Громкий хохот встретил эту

выходку, и тем дело и кончилось, как думали мы все.

   Теперь позвольте мне перенести вас ко дню штурма.

   Кузен мой и я были разлучены при самом начале приступа. Я не видел его,

когда мы переправлялись через реку;  не  видел  его,  когда  мы  водрузили

английское знамя на первом проломе; не видел его, когда мы  перешли  через

ров и, завоевывая каждый шаг, вошли в город. Только в сумерки, когда город

был уже наш и генерал Бэрд сам  нашел  труп  Типпу  под  кучей  убитых,  я

встретился с Гернкастлем.

   Мы оба  были  прикомандированы  к  отряду,  посланному,  по  приказанию

генерала, остановить грабежи и беспорядки, последовавшие за нашей победой.

Солдаты предавались страшным бесчинствам, и, что еще хуже, они  пробрались

в кладовые дворца и разграбили золото и драгоценные каменья. Я  встретился

с моим кузеном на дворе перед кладовыми, куда мы пришли  для  того,  чтобы

водворить дисциплину среди  наших  солдат.  Я  сразу  увидел,  что  пылкий

Гернкастль до крайности возбужден ужасной резней, через которую мы прошли.

По моему мнению, он был не способен выполнить свою обязанность.

   В кладовых было много смятения и суматохи, но насилия я еще  не  видел.

Солдаты  бесславили  себя  очень  весело,  если  можно   так   выразиться.

Перекидываясь грубыми прибаутками и остротами, они внезапно  вспомнили,  в

лукавой шутке, историю алмаза.  Насмешливый  крик:    кто  нашел  Лунный

камень?" снова заставил утихший было грабеж вспыхнуть в другом месте. Пока

я тщетно старался  восстановить  порядок,  послышался  страшный  вопль  на

другом конце двора, и я тотчас побежал туда, опасаясь какого-нибудь нового

бесчинства.

   Я подошел к открытой двери и наткнулся на тела  двух  мертвых  индусов,

лежащие на пороге. (По одежде я узнал в них дворцовых офицеров.)

   Раздавшийся снова  крик  заставил  меня  поспешить  в  здание,  которое

оказалось оружейной палатой. Третий индус,  смертельно  раненный,  упал  к

ногам человека, стоявшего ко мне  спиной.  Человек  этот  обернулся  в  ту

минуту, когда я входил, и я увидел Джона Гернкастля,  с  факелом  в  одной

руке и с окровавленным кинжалом в другой.  Когда  он  повернулся  ко  мне,

камень, вделанный  в  рукоятку  кинжала,  сверкнул,  как  огненная  искра.

Умирающий индус поднялся на колени, указал на кинжал в руках Гернкастля и,

прохрипев на своем родном языке: "Проклятие Лунного камня на тебе и  твоих

потомках!" - упал мертвый на землю.

   Прежде чем я успел что-нибудь сделать, солдаты,  следовавшие  за  мною,

вбежали в палату. Кузен мой, как сумасшедший, бросился к ним навстречу.

   - Очистите помещение, - закричал он мне, - и поставьте у дверей караул!

   Когда  Гернкастль  бросился  на  солдат  с  факелом  и  кинжалом,   они

отступили. Я поставил двух верных  человек  из  моего  отряда  на  часы  у

дверей. Всю остальную часть ночи я уже не встречался с моим кузеном.

   Рано утром грабеж все еще  продолжался,  и  генерал  Бэрд  публично,  с

барабанным боем, объявил, что всякий вор, пойманный на месте преступления,

кто  бы  он  ни  был,  будет  повешен.  Присутствие  полицейского  офицера

доказывало, что генерал Бэрд не шутит, и в толпе, слушавшей этот приказ, я

снова встретился с Гернкастлем.

   Здороваясь, он, по обыкновению, протянул мне руку.

   Я не решился подать ему свою.

   - Ответьте мне прежде, -  сказал  я,  -  каким  образом  умер  индус  в

оружейной палате и что значили его последние слова,  когда  он  указал  на

кинжал в вашей руке?

   - Индус умер, я полагаю, от смертельной раны, - ответил Гернкастль. - А

что означали его последние слова, я знаю так же мало, как и вы.

   Я  пристально  посмотрел  на  него.  Ярость,  владевшая  им   накануне,

совершенно утихла. Я решил дать ему возможность оправдаться.

   - Вы ничего более не имеете сказать мне? - спросил я.

   Он отвечал:

   - Ничего.

   Я повернулся к нему спиной, и с тех пор мы больше не разговаривали друг

с другом.

 

 

 

          IV

 

 

 

   Прошу помнить, что все здесь написанное о моем кузене (если  только  не

встретится   необходимость   предать   эти    обстоятельства    гласности)

предназначается лишь для членов нашей семьи. Гернкастль не  сказал  ничего

такого, что могло бы  дать  мне  повод  для  разговора  с  нашим  полковым

командиром. Моего кузена не раз поддразнивали алмазом те, кто  помнил  его

бурную  вспышку  перед  штурмом;  но  он  молчал,   вспоминая,   очевидно,

обстоятельства, при которых я застал  его  в  оружейной  палате.  Носились

слухи, что он намеревался перейти в другой  полк,  -  вероятно  для  того,

чтобы расстаться _со мною_.

   Правда это или нет, - но я не могу  стать  его  обвинителем  по  весьма

основательной причине. Если я оглашу все вышенаписанное, у меня  не  будет

никаких доказательств, кроме моральных. Я не только не могу доказать,  что

он убил двух индусов, стоявших у дверей, я не стану даже  утверждать,  что

он убил третьего, внутри помещения, - потому что не видел это собственными

главами.

   Правда, я слышал слова умирающего индуса, но, если  мне  возразят,  что

они были предсмертным бредом, как я  могу  это  опровергнуть?  Пусть  наши

родственники с той и другой стороны сами составят  себе  мнение  обо  всем

вышесказанном и решат, основательно или нет отвращение, которое я и поныне

испытываю к этому человеку.

   Хоть я и не верю фантастической индийской легенде об алмазе, но  должен

сознаться, что и сам не свободен от некоторого суеверия. Убеждение это или

обманчивый домысел, - псе равно, я полагаю,  что  преступление  влечет  за

собою  кару.  Я  не  только  уверен  в  виновности  Гернкастля,  но  и  не

сомневаюсь, что он пожалеет, если оставил алмаз у себя, и что другие  тоже

пожалеют, взяв этот алмаз, если он отдаст его им.

 

 

 

          * ПОВЕСТВОВАНИЕ *

 

 

 

 

   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРОПАЖА АЛМАЗА (1848)

 

 

   События, рассказанные Габриэлем Беттереджем,

   дворецким леди Джулии Вериндер

 

 

   Глава I

 

   Раскройте первую часть  "Робинзона  Крузо"  на  странице  сто  двадцать

девятой, и вы найдете следующие слова:

   "Теперь я вижу, хотя  слишком  поздно,  как  безрассудно  предпринимать

какое-нибудь дело, не рассчитав все его издержки и не рассудив,  по  нашим

ли оно силам".

   Только вчерашний день раскрыл я моего "Робинзона Крузо" на  этом  самом

месте. Только сегодня утром, 21 мая 1850 года,  пришел  ко  мне  племянник

миледи, мистер Фрэнклин Блэк, и завел со мною такую речь.

   - Беттередж, - сказал мистер Фрэнклин, - я был  у  нашего  адвоката  по

поводу некоторых семейных дел, и, между прочим, мы  заговорили  о  пропаже

индийского алмаза, случившейся в доме  тетки  моей  в  Йоркшире.  Стряпчий

полагает, - думаю так же и я, - что всю эту историю следовало бы  записать

в интересах истины, и чем скорее, тем лучше.

   Не понимая еще его намерения и считая,  что  ради  мира  и  спокойствия

всегда следует быть на стороне стряпчего, я сказал, что и  я  думаю  точно

так же. Мистер Фрэнклин продолжал:

   - Как вам известно, пропажа алмаза бросила тень подозрения на репутацию

невинных людей.  Память  невинных  может  пострадать  и  впоследствии,  по

недостатку письменных фактов, к которым могли бы прибегнуть те, кто  будет

жить после нас. Нет сомнения, что эта наша странная семейная история стоит

того, чтобы о ней рассказать, и мне кажется,  Беттередж,  мы  с  адвокатом

придумали правильный способ, как это сделать.

   Без всякого сомнения, они придумали прекрасно, но  я  еще  не  понимал,

какое отношение имеет все это ко мне.

   - Нам надо рассказать известные события, - продолжал мистер Фрэнклин, -

есть люди, причастные к этим событиям и способные последовательно передать

их. Вот почему стряпчий думает, что мы все должны написать историю Лунного

камня поочередно, - насколько простирается наша личная осведомленность,  и

не более. Мы должны начать с того, каким образом алмаз попал в руки  моего

дяди Гернкастля, когда он служил в Индии пятьдесят лет тому  назад.  Такой

предварительный рассказ уже имеется - это  старая  фамильная  рукопись,  в

которой очевидец излагает  все  существенные  подробности.  Потом  следует

рассказать, каким образом алмаз попал в дом моей тетки в Йоркшире два года

назад и как он исчез через двенадцать часов после этого.  Никто  не  знает

лучше вас, Беттередж, что произошло в то время в доме. Следовательно, вы и

должны взять перо в руки и начать рассказ.

   Вот в таких-то выражениях сообщили мне, какое участие должен я  принять

в изложенной истории с алмазом. Если вам любопытно узнать, как я  поступил

в этих обстоятельствах, то позвольте сообщить вам, что я сделал  то,  что,

вероятно, вы сами сделали бы на моем месте. Я скромно заявил, что подобная

задача мне не по силам, а сам подумал, что  уж  суметь-то  я  сумею,  если

только дам себе развернуться. Кажется,  мистер  Фрэнклин  прочитал  тайные

мысли на моем лице. Он не захотел поверить моей скромности  и  настоял  на

том, чтобы я дал себе как следует развернуться.

   Прошло два  часа,  как  мистер  Фрэнклин  меня  оставил.  Не  успел  он

повернуться ко мне спиной, как  я  уже  направился  к  своему  письменному

столу, чтобы начать рассказ. И вот сижу беспомощный, несмотря на все  свои

способности, и все  более  убеждаюсь,  подобно  вышеупомянутому  Робинзону

Крузо, - что неразумно приниматься за какое-нибудь  дело,  прежде  чем  не

высчитаешь его издержки и прежде чем не рассудишь, по силам ли  оно  тебе.

Прошу вас, обратите внимание, что я случайно раскрыл книгу как раз на этом

месте накануне того дня, когда так  опрометчиво  согласился  приняться  за

дело, которое теперь у меня на руках; и позвольте спросить -  неужели  это

не было предсказанием?

   Я не суеверен; я прочел множество книг за свою жизнь; я, можно сказать,

в своем роде ученый. Хотя мне минуло семьдесят, память у  меня  крепкая  и

ноги тоже. Пожалуйста, не считайте меня  невеждой,  когда  я  выражу  свое

мнение, что книги, подобной "Робинзону Крузо", никогда не было и не  будет

написано. Много лет обращался я к этой  книге,  -  обыкновенно  в  минуты,

когда покуривал трубку, - и она была мне верным  другом  и  советчиком  во

всех трудностях этой земной юдоли. В дурном ли я расположении духа - иду к

"Робинзону Крузо". Нужен ли мне совет  -  к  "Робинзону  Крузо".  В  былые

времена, когда жена чересчур надоест мне, и по  сей  час,  когда  чересчур

приналягу на стаканчик, - опять к  "Робинзону  Крузо".  Я  истрепал  шесть

новеньких "Робинзонов Крузо"  на  своем  веку.  В  последний  день  своего

рождения миледи подарила мне седьмой экземпляр. Тогда я  по  этому  поводу

хлебнул лишнего, и "Робинзон Крузо" опять привел меня в порядок. Стоит  он

четыре шиллинга шесть пенсов  в  голубом  переплете,  да  еще  картинка  в

придачу.

   А ведь это как будто не похоже на начало истории об  алмазе?  Я  словно

брожу да ищу бог знает чего, бог  знает  где.  Мы,  с  вашего  позволения,

возьмем новый лист бумаги и начнем сызнова с моим нижайшим почтением.

 

 

 

   Глава II

 

   Я упомянул  о  миледи  несколькими  строками  выше.  Пропавшему  алмазу

никогда бы не бывать в нашем доме,  если  бы  он  не  был  подарен  дочери

миледи; а дочь миледи не могла бы получить этого подарка, если б миледи  в

страданиях и муках не произвела ее на свет. Но если мы  начнем  с  миледи,

нам придется начать издалека, а это, позвольте мне сказать  вам,  когда  у

вас на руках такое дело, как у меня, служит большим утешением.

   Если вы хоть сколько-нибудь знаете большой свет, вы, наверно, слышали о

трех прелестных мисс Гернкастль:  мисс  Аделаиде,  мисс  Каролине  и  мисс

Джулии - младшей и красивейшей из трех сестер, по моему мнению, а  у  меня

была возможность судить, как вы сейчас убедитесь. Я поступил в услужение к

старому лорду, их отцу (слава богу, нам нет никакого дела до него в  связи

с алмазом; я никогда не  встречал  ни  в  высшем,  ни  в  низшем  сословии

человека с таким длинным языком и с таким  неспокойным  характером),  -  я

поступил к старому лорду, говорю я, пажом к трем благородным дочерям  его,

когда мне было пятнадцать лет. Там жил я, пока мисс  Джулия  не  вышла  за

покойного сэра Джона Вериндера. Превосходный  был  человек,  только  нужно

было, чтобы _кто-нибудь_ управлял им, и, между нами, он  нашел  _кого-то_;

он растолстел, повеселел и жил счастливо и благоденствовал с  того  самого

дня, как миледи повезла его в церковь венчаться, до того  дня,  когда  она

облегчила его последний вздох и закрыла ему глаза навсегда.

   Забыл сказать, что я переселился с новобрачною в дом ее мужа  и  в  его

поместье.

   - Сэр  Джон,  -  сказала  она,  -  я  не  могу  обойтись  без  Габриэля

Беттереджа.

   - Миледи, - отвечал сэр Джон, - я также не могу без него обойтись.

   Таким образом он поступал с нею всегда, - так именно я и попал к нему в

услужение. Мне было все равно, куда ни ехать, только бы но расставаться  с

моей госпожой.

   Видя, что миледи интересуется хозяйством, фермой и тому подобным, я сам

начал этим интересоваться, - тем  более  что  был  седьмым  сыном  бедного

фермера. Миледи отдала меня в помощники к  управляющему,  я  старался  изо

всех сил и получил повышение. Несколько лет спустя, в понедельник, если не

ошибаюсь, миледи говорит мужу:

   - Сэр Джон, твой управляющий глупый старик. Дай ему  хорошую  пенсию  и

вместо него назначь Габриэля Беттереджа.

   Во вторник сэр Джон отвечает ей:

   - Миледи, управляющий получил  хорошую  пенсию,  а  Габриэль  Беттередж

получил его место.

   Вы слышали много раз  о  супругах,  живущих  несчастливо.  Вот  пример,

совершенно противоположный. Пусть он будет предостережением для  некоторых

и поощрением для других. А я тем временем буду продолжать свой рассказ.

   Вы скажете, что я зажил припеваючи. Мне доверяли.  Я  занимал  почетное

место, имел  свой  собственный  коттедж,  утром  объезжал  поместья,  днем

составлял отчет, вечером курил трубку и читал "Робинзона  Крузо",  -  чего

еще мог я желать для того, чтобы считать себя счастливым? Вспомните,  чего

недоставало Адаму, когда он жил один в раю, и если вы не осуждаете  Адама,

то не осуждайте и меня.

   Женщина, на которой я остановил свое внимание, занималась хозяйством  в

моем коттедже. Звали ее  Селина  Гоби.  Я  согласен  с  покойным  Уильямом

Коббетом  относительно  выбора  жены.  Смотрите,  чтобы   женщина   хорошо

пережевывала пищу и имела твердую походку, - и вы не  сделаете  ошибки.  У

Седины Гоби было все как следует во всех отношениях, и это было  одною  из

причин, почему я женился на ней.  Было  у  меня  и  другое  основание,  до

которого я додумался. Когда она была незамужем, я должен  был  платить  ей

жалованье и содержать  ее.  Сделавшись  моей  женой,  Селина  должна  была

служить мне даром. Вот с какой точки зрения я посмотрел на это. Экономия с

примесью любви. Я изложил это миледи надлежащим образом, так, как  излагал

самому себе.

   - Я думал о Селине Гоби, - сказал я, - и мне кажется, миледи,  что  мне

будет дешевле жениться на ней, чем содержать ее в услужении.

   Миледи расхохоталась и ответила,  что  не  знает,  что  для  нее  более

оскорбительно, мой ли способ выражения или мои правила. Я полагаю, ей  это

показалось смешным по причине, которой вы понять не  можете,  если  вы  не

знатная особа. Не поняв ничего, кроме  того,  что  мне  позволено  сделать

предложение Селине, я пошел и сделал его. Что же сказала Селина?  Боже  ты

мой, до чего мало знаете вы женщин, если спрашиваете об этом!  Разумеется,

она сказала "да".

   Когда подошло время свадьбы  и  начали  поговаривать  о  том,  что  мне

следует сшить новый фрак, я немножко струсил. Я спрашивал  других  мужчин,

что они  чувствовали,  когда  находились  в  моем  положении,  и  они  все

сознались, что за неделю до венца сильно  желали  отказаться  от  него.  Я

зашел немножко далее: я постарался отказаться. Конечно, не даром! Я  знал,

что она даром от меня не отступится. Вознаградить женщину,  когда  мужчина

отказывается от нее,  -  это  предписывают  английские  законы.  Повинуясь

законам и старательно все  обдумав,  я  предложил  Селине  Гоби  перину  и

пятьдесят шиллингов вознаграждения. Вы, может быть, не поверите,  а  между

тем это истинная правда: она была так глупа, что отказалась.

   Разумеется, после этого делать было нечего. Я купил новый  фрак,  самый

дешевый, и все остальное сделал так дешево, как только  мог.  Мы  не  были

счастливою, но мы не были и несчастною четой. Того и другого было пополам.

Как это случилось, я не понимаю, только мы всегда мешали друг другу. Когда

я хотел подняться по лестнице, моя жена спускалась вниз, а когда моя  жена

хотела сойти вниз, я шел наверх.  Вот  какова  супружеская  жизнь,  я  сам

испытал ее.

   После пятилетних недоразумений всемудрое провидение освободило нас друг

от друга,  соблаговолив  взять  мою  жену.  Я  остался  с  моей  маленькой

Пенелопой; других детей у меня не было. Вскоре после того умер сэр Джон, и

миледи тоже осталась с маленькой дочерью, мисс  Рэчель;  других  детей  не

было у нее. Плохо же я описал миледи, если  вам  следует  разъяснить,  что

маленькая Пенелопа росла на глазах моей  доброй  госпожи,  отдана  была  в

школу, сделалась проворной девушкой, а  как  выросла,  была  определена  в

горничные к мисс Рэчель.

   Я же занимал должность управляющего до рождества  1847  года,  когда  в

жизни моей произошла перемена. В этот день  миледи  наведалась  ко  мне  в

коттедж на чашку чая. Начала она разговор с замечания, что с того дня, как

я поступил пажом к старому лорду, я более пятидесяти лет находился  у  нее

на службе, - и после этих слов подарила мне  прекрасный  шерстяной  жилет,

который сама сшила, чтобы предохранить меня от зимних холодов.

   Я принял этот великолепный подарок, не находя слов  благодарности  моей

госпоже за оказанную мне честь. Но,  к  великому  моему  удивлению,  жилет

оказался не честью, а подкупом. Оказывается, миледи подметила, прежде  чем

почувствовал это я сам, что с годами я сдал, и пришла  ко  мне  в  коттедж

улестить меня (если можно употребить  подобное  выражение)  отказаться  от

должности управляющего и провести  на  покое  остальные  дни  моей  жизни,

дворецким в ее доме. Я противился, как только  мог,  обидному  предложению

жить на покое. Но госпожа моя знала мою слабую сторону: она выставила  это

как одолжение для нее самой. Спор наш кончился  тем,  что  я,  как  старый

дурак, вытер глаза своим новым шерстяным жилетом и сказал, что подумаю.

   После ухода миледи я впал  в  ужасное  душевное  расстройство  и  решил

обратиться  к  средству,  которое  еще   никогда   не   изменяло   мне   в

затруднительных и непредвиденных случаях. Я закурил трубку и  принялся  за

"Робинзона  Крузо".  Не  прошло  и  пяти  минут,  как  я   развернул   эту

необыкновенную книгу,  и  мне  попалось  следующее  утешительное  местечко

(страница сто пятьдесят восьмая): "Сегодня мы любим то,  что  возненавидим

завтра". Я тотчас увидел, как мне следует поступить. Сегодня  я  еще  хочу

остаться в должности управителя,  но  завтра,  основываясь  на  "Робинзоне

Крузо", я  буду  желать  совсем  другого.  Стоит  только  вообразить  себе

завтрашний день и завтрашнее расположение духа,  и  дело  будет  в  шляпе.

Успокоив себя таким образом, я заснул в  эту  ночь  как  управляющий  леди

Вериндер, а проснулся утром как ее дворецкий. Все как нельзя лучше, и  все

по милости "Робинзона Крузо".

   Дочь мая Пенелопа заглянула сию  минуту  мне  за  плечо  -  посмотреть,

сколько я написал. Она заметила, что написано превосходно и справедливо во

всех отношениях. Но она сделала одно возражение. Она говорит, что я до сих

пор писал  совсем  не  то,  о  чем  мне  следовало  писать.  Меня  просили

рассказать историю алмаза, а я  между  тем  рассказываю  свою  собственную

историю. Странно, не могу объяснить  -  отчего  это.  Желал  бы  я  знать,

неужели господа сочинители впутывают себя самих в свои  рассказы,  как  я?

Если так, я сочувствую им. А между тем вот опять  не  то.  Что  же  теперь

делать? Ничего, сколько мне известно, - только вам не терять  терпения,  а

мне начать сызнова в третий раз.

 

 

 

   Глава III

 

   Вопрос о том, как мне надлежит начать рассказ, старался я решить  двумя

способами. Во-первых, я почесал  в  голове;  это  не  повело  ни  к  чему.

Во-вторых, посоветовался с моей дочерью Пенелопой, которая  и  подала  мне

совершенно новую мысль.

   Пенелопа думает, что я должен начать с того самого дня, как мы получили

известие, что мистера Фрэнклина Блэка ожидают к  нам.  Когда  вы  мысленно

остановитесь таким образом на какой-нибудь дате, это удивительно, как ваша

память  подберет  все  нужные  обстоятельства.  Единственное   затруднение

состоит в том, чтобы вспомнить ход событий.  Но  Пенелопа  предложила  это

сделать для меня, заглянув в свой собственный дневник, который ее  обучили

вести в школе и который она продолжает вести и по сей день. В ответ на мое

предложение писать рассказ вместо меня,  справляясь  со  своим  дневником,

Пенелопа вся вспыхнула и заметила со свирепым  взглядом,  что  дневник  ее

предназначен только для нее самой и ни  одно  живое  существо  в  мире  не

узнает, что в нем  такое  написано.  Когда  я  спросил,  почему,  Пенелопа

ответила:

   - Так, батюшка!

   А я говорю вам, что здесь не без каких-нибудь любовных проделок!

   Начиная по плану Пенелопы, прошу  позволения  упомянуть,  что  утром  в

среду, 24 мая 1848 года, меня позвали в кабинет миледи.

   - Габриэль, - сказала миледи, вот новость, которая должна вас  удивить.

Фрэнклин Блэк воротился из-за границы. Он  гостит  в  Лондоне  у  отца,  а

завтра приедет к нам на месяц и проведет у нас день рождения Рэчель.

   Будь у меня в руках шляпа, только одно уважение к  миледи  помешало  бы

мне подбросить ее к потолку. Я не видел мистера Фрэнклина с тех  пор,  как

он мальчиком жил с нами в этом доме. Он был во всех отношениях  (насколько

я его помню) самый милый мальчик, какой  когда-либо  запускал  волчок  или

разбивал окно. Присутствовавшая при нашем разговоре мисс Рэчель  заметила,

что она помнит его как самого лютого тирана  и  мучителя  кукол  и  самого

жестокого кучера,  загонявшего  девочек  до  изнеможения  своими  жесткими

вожжами.

   - Я пылаю негодованием и заранее умираю от усталости, - заключила  свою

речь мисс Рэчель, - когда думаю о Фрэнклине Блэке.

   Вы, натурально, спросите, почему же мистер Фрэнклин  все  свои  годы  с

того самого времени, как  он  был  мальчиком,  до  того  времени,  как  он

сделался мужчиной, провел вне своего отечества. Я отвечу: потому  что  его

отец имел несчастье быть ближайшим наследником одного герцогского титула и

не мог юридически этого доказать.

   В двух словах, вот каким образом это случилось.

   Старшая сестра миледи вышла за знаменитого мистера Блэка, в равной мере

прославившегося своим огромным богатством, как и своим судебным  процессом

с неким герцогом. Сколько лет надоедал он судам на своей  родине,  требуя,

чтоб герцог был изгнан, а он поставлен на  его  место,  скольких  стряпчих

обогатил  он,  сколько  других  ни  в  чем  не  повинных  людей   заставил

поссориться друг с  Другом  из-за  пари,  -  прав  он  или  нет,  этого  я

установить не могу. Жена его умерла, и двое его детей умерли  прежде,  чем

суды решились захлопнуть перед ним дверь и не тянуть больше с него  денег.

Когда все было кончено и герцог остался при своем, мистер  Блэк  рассудил,

что единственный способ отомстить отечеству за его поступок с  ним  -  это

лишить Англию чести воспитывать его сына.

   - Как я могу положиться на наши отечественные  учреждения,  -  объяснял

он, - после того, что наши отечественные учреждения проделали со мной!

   Прибавьте к этому, что  мистер  Блэк  не  любил  мальчиков,  включая  и

своего, и вы согласитесь, что это могло кончиться  только  таким  образом.

Мистер Фрэнклин был увезен из Англии и послан в учреждения, на которые его

отец мог положиться, в такую превосходную страну, как Германия; сам мистер

Блэк, заметьте, преспокойно остался в Англии, чтобы  трудиться  на  пользу

своих соотечественников в парламенте и чтобы представить отчет по  делу  о

герцоге, - отчет, которого он не окончил и до сих пор.

   Вот, слава богу, это рассказано. Ни  вам,  ни  мне  не  следует  ломать

головы насчет мистера Блэка-старшего. Оставим  его  с  его  герцогством  и

обратимся к алмазу.

   Алмаз возвращает нас к мистеру Фрэнклину, которому суждено  было  самым

невинным образом внести этот несчастный камень к нам в дом.

   Наш милый мальчик не забыл  нас,  когда  уехал  за  границу.  Время  от

времени он писал: иногда миледи, иногда мисс  Рэчель,  а  иногда  мне.  Он

перед своим отъездом занял у меня клубок веревок, перочинный нож о четырех

лезвиях и семь шиллингов шесть пенсов, которых я обратно не получил  и  не

надеюсь получить. Его письма ко мне  относились  все  к  новым  займам;  я

слышал, однако, от миледи, как он поживал за границей с тех пор, как  стал

взрослым. Научившись тому, чему могли научить его  германские  учреждения,

он поехал во Францию, а потом в Италию; они сделали его там  универсальным

гением, насколько я мог  понять.  Он  немножко  писал,  немножко  рисовал,

немножко пел, играл и сочинял, - заимствуя, как я подозреваю, во всех этих

случаях, как он занимал у меня. Состояние его  матери  (семьсот  фунтов  в

год) досталось ему, когда он сделался совершеннолетним,  и  прошло  сквозь

него, как сквозь решето. Чем больше у него было денег, тем больше он  имел

в них надобности; в кармане мистера Фрэнклина была дыра,  которую  никогда

нельзя было зашить. Повсюду его веселость  и  непринужденность  доставляли

ему хороший прием. Он жил то тут, то там, и повсюду адрес его (как он  сам

его  давал)  был:  "до  востребования,  Европа".  Два  раза   решался   он

возвратиться в Англию и  увидеться  с  нами,  и  два  раза    позволения

сказать) какая-нибудь женщина удерживала его. Третья попытка удалась,  как

вам уже известно из того, что миледи сказала мне.  В  четверг  25  мая  мы

должны были в первый  раз  увидеть,  каким  мужчиной  сделался  наш  милый

мальчик. Он был  хорошего  происхождения,  имел  мужественный  характер  и

двадцать пять лет от роду, по нашему расчету.  Теперь  вы  знаете  мистера

Фрэнклина Блэка столько же, сколько и я, перед  тем  как  мистер  Фрэнклин

Блэк приехал к нам.

   В четверг была прекрасная летняя  погода;  миледи  и  мисс  Рэчель,  не

ожидая приезда мистера Фрэнклина, поехали завтракать к каким-то друзьям по

соседству.

   Когда они уехали, я пошел осмотреть спальню, приготовленную для  нашего

гостя, и увидел, что все там в порядке. Потом, будучи не только дворецким,

но и буфетчиком миледи (по моей собственной просьбе,  заметьте:  мне  было

неприятно, чтобы кто-нибудь  владел  ключами  от  погреба  покойного  сэра

Джона), - потом,  говорю,  я  вынул  наш  знаменитый  латурский  кларет  и

поставил его согреться до обода на теплом летнем солнышке. Вздумав  и  сам

посидеть на теплом летнем солнышке, -  потому  что  если  это  хорошо  для

старого кларета, то хорошо и для старых костей, - я взял стул, чтоб  выйти

на  задний  двор,  когда  меня  остановил  звук  тихого  барабанного  боя,

раздавшийся на террасе перед комнатами миледи.

   Обойдя кругом террасу, я  увидел  смотревших  на  дом  трех  темнокожих

индусов в белых полотняных блузах и штанах.

   Когда я присмотрелся поближе, я  заметил,  что  на  шее  у  них  висели

маленькие  барабаны.  Перед  ними  стоял  маленький,  худенький  белокурый

английский  мальчик,  державший  мешок.  Я  рассудил,  что  эти   люди   -

странствующие фокусники, а мальчик с мешком носит орудия их ремесла.  Один

из троих, говоривший по-английски  и  имевший,  должен  признаться,  самые

изящные манеры, подтвердил мою догадку: он  попросил  позволения  показать

свои фокусы в присутствии хозяйки дома.

   Я старик не угрюмый, люблю удовольствия и не стану не доверять человеку

только потому, что его кожа потемнее моей. Но самые лучшие  из  нас  имеют

свои слабости, - а моя слабость в том,  что,  когда  корзина  с  фамильным

серебром вынута из кладовой, я немедленно вспоминаю об  этой  корзине  при

виде странствующего чужеземца, у которого манеры  лучше  моих.  Поэтому  я

сообщил индусу, что хозяйки нет дома, и велел ему уйти с его товарищами. В

ответ он ловко мне поклонился и ушел. Я, со  своей  стороны,  воротился  к

моему стулу и  уселся  на  солнечной  стороне  двора,  погрузившись,  если

говорить правду, не то чтобы в сон, а в состояние, весьма к нему близкое.

   Меня разбудила дочь моя Пенелопа, примчавшаяся ко мне,  как  на  пожар.

Чем, вы думаете, было вызвано ее появление? Она, видите  ли,  потребовала,

чтобы три индийских фокусника были немедленно отведены в полицию,  по  той

причине, что будто бы они  знали  о  приезде  к  нам  из  Лондона  мистера

Фрэнклина Блэка и имели намерение нанести ему вред.

   Имя мистера Фрэнклина разбудило меня. Я открыл глаза  и  заставил  дочь

мою объясниться.

   Оказалось,  что  Пенелопа  только  что  вернулась  из  сторожки  нашего

привратника, куда она ходила поболтать с его дочерью. Обе девушки  видели,

как выпровоженные много индусы прошли в сопровождении мальчика.  Почему-то

забрав себе в голову, что эти иноземцы дурно обращаются с мальчиком, -  не

потому ли, что он был красив и слабого сложения? - обе девушки  пробрались

вдоль внутренней стороны живой изгороди, отделявшей нас от дороги, и стали

смотреть, что будут делать индусы. А делать они стали странные штуки.

   Сперва они оглядели со всех сторон дорогу, чтобы  удостовериться,  одни

ли они. Потом все трое повернулись лицом к  фасаду  нашего  дома  и  стали

пристально в него вглядываться. Потом затараторили и  заспорили  на  своем

родном языке, глядя друг на друга с каким-то сомнением. Потом  оборотились

к английскому мальчику, как бы ожидая, что он поможет им. А потом  главный

индус, говоривший по-английски, приказал мальчику:

   - Протяни руку.

   Дочь моя Пенелопа, дойдя до этого места в  рассказе,  воскликнула,  что

она просто не понимает, как при таких страшных словах сердце не  выскочило

у нее из груди. Я подумал, грешным делом, что этому мог  помешать  корсет.

Но вслух пробормотал только одно:

   - Ох, меня мороз продирает по коже!

   Nota bene: женщины любят такие маленькие уступки.

   Когда индус  потребовал:  "Протяни  руку",  мальчик  отступил  на  шаг,

покачал головой и ответил, что ему не хочется. Индус спросил тогда  (вовсе

без гнева), уж не хочет ли он,  чтобы  его  снова  отправили  в  Лондон  и

оставили там, где нашли, спящим  в  пустой  корзине  на  рынке,  голодным,

оборванным и бесприютным? Это, кажется, решило вопрос. Мальчуган  неохотно

протянул руку. Индус вынул из-за пазухи бутылку  и  палил  из  нее  что-то

черное, похожее на чернила, на ладонь  мальчика.  Потом,  дотронувшись  до

головы мальчика и сделав над нею в воздухе какие-то знаки, сказал:

   - Гляди.

   Мальчик замер на месте и стоял как статуя, глядя на чернила, налитые на

его ладонь...

   До сих пор все эти проделки индусов в рассказе  Пенелопы  казались  мне

фокусами вместе с пустой тратой чернил. Я было снова погрузился  в  дрему,

но последующие слова Пенелопы сразу разогнали мой сон.

   Индусы опять зорко оглядели дорогу, и главарь их сказал мальчику:

   - Где сейчас англичанин, приехавший из чужих краев?

   Мальчик ответил:

   - Я его вижу.

   Индус сказал:

   - По этой или другой дороге приедет англичанин сегодня?

   Мальчик ответил:

   - По этой дороге, а не по другой, приедет сегодня англичанин.

   Помолчав, индус задал новый вопрос:

   - Имеет ли англичанин _это_ при себе?

   Мальчик ответил, также после короткого молчания:

   - Имеет.

   Тогда индус задал четвертый и последний вопрос:

   - Приедет ли англичанин сюда, как обещал, к вечеру?

   Мальчик ответил:

   - Не могу сказать.

   Индус спросил, почему. Мальчик ответил:

   - Я устал. У меня в глазах туман, и он  мне  мешает.  Сегодня  не  могу

ничего больше видеть.

   На этом вопросы закончились. Индус сказал что-то на своем языке  другим

двум своим спутникам, указывая на мальчика и на город, в котором  (как  мы

узнали после) они остановились. Потом,  снова  сделав  знаки  над  головой

мальчика, дунул ему в лоб;  тот  вздрогнул  и  очнулся.  После  этого  все

отправились в город, и девушки уже не видели их более.

   Говорят, что почти изо всего  можно  вывести  мораль,  если  только  вы

постараетесь отыскать ее. Какую же мораль  можно  было  вывести  из  всего

этого?

   Я рассудил,  что,  во-первых,  главный  фокусник  слышал  из  разговора

прислуги  у  ворот  о  приезде  мистера  Фрэнклина  и  увидел  возможность

заработать деньги.  Во-вторых,  что  он,  его  товарищи  и  мальчик  имели

намерение (с целью заработать деньги)  пошататься  где-нибудь  поблизости,

покуда миледи не приедет домой, а потом воротиться и предсказать ей приезд

мистера Фрэнклина как бы по волшебству. В-третьих, что Пенелопа слышала их

репетицию, такую же, как у актеров, репетирующих свою пьесу.  В-четвертых,

что мне не худо в этот вечер присмотреть за  столовым  серебром.  В-пятых,

что Пенелопе хорошо бы успокоиться и оставить своего отца опять вздремнуть

на солнышке.

   Это показалось  мне  самым  благоразумным  заключением.  Если  вы  хоть

сколько-нибудь знаете  молодых  женщин,  вы  не  удивитесь,  услыхав,  что

Пенелопа не разделила моего мнения. По словам моей дочери, дело было очень

серьезное. Она особенно напомнила мне  третий  вопрос  индуса:  "Имеет  ли

англичанин _это_ при себе?"

   - О батюшка! - воскликнула Пенелопа, всплеснув руками. -  Не  шутите  с

этим! Что значит _это_?

   - Мы спросим мистера Фрэнклина, душа моя, - сказал  я,  -  если  можешь

подождать, пока приедет мистер Фрэнклин.

   Я подмигнул, показывая этим, что шучу. Но Пенелопа  приняла  мои  слова

совершенно серьезно. Ее озабоченный вид подстрекнул меня.

   - Откуда может знать это мистер Фрэнклин? - сказал я.

   - Спросите его, - ответила Пенелопа. - И вы увидите,  считает  ли  _он_

это забавным.

   Пустив в меня последней парфянской стрелой, дочь моя ушла.

   Я решил после ее ухода действительно спросить мистера  Фрэнклина,  хотя

бы для успокоения Пенелопы. О пашем с ним разговоре в этот же  самый  день

вы узнаете в свое время. Но так как я не желаю возбуждать ваше любопытство

и держать его неудовлетворенным, прошу разрешения сразу же, прежде чем  мы

пойдем дальше, предупредить вас, что в нашем с ним разговоре о  фокусниках

не было и тени шутливости. К моему величайшему удивлению, мистер Фрэнклин,

как и Пенелопа,  принял  это  известие  серьезно.  Вы  поймете,  насколько

серьезно, когда узнаете, что, по его мнению, _это_ означало Лунный камень.

 

 

 

   Глава IV

 

   Мне, право, стыдно занимать ваше  внимание  собой  и  своим  соломенным

стулом. Сонный старик на солнечном заднем дворе предмет малоинтересный,  я

это прекрасно знаю. Но рассказ должен идти своим чередом, и  вам  придется

помешкать еще немного со мною в ожидании приезда мистера Фрэнклина Блэка.

   Прежде чем я снова успел вздремнуть по  уходе  дочери,  меня  разбудило

бренчание тарелок и блюд в людской, означавшее,  что  обед  готов.  Сам  я

обедаю в своей комнате и до общего обеда в людской мне дела нет, а  потому

мне оставалось лишь пожелать им всем хорошего аппетита и опять успокоиться

на своем стуле. Только что вытянул я с  этой  целью  ноги,  как  прибежала

другая женщина. Не дочь моя на этот раз, а Нанси, судомойка.  Я  загородил

ей дорогу и подметил, что, когда она просила меня пропустить ее,  лицо  ее

было надуто, - а этого, из принципа, как  глава  прислуги,  я  никогда  не

пропускаю без исследования.

   - Это почему вы убежали из-за стола? Что случилось, Нанси?

   Нанси постаралась ускользнуть, не отвечая, но я взял  ее  за  ухо.  Она

премиленькая, толстенькая,  молоденькая  девушка,  и  я  имею  обыкновение

показывать таким образом свое дружеское внимание к ней.

   - Розанна опять опоздала к обеду, - ответила она, - и меня  послали  за

ней. Вся трудная работа падает на мои плечи в  этом  доме.  Пустите  меня,

мистер Беттередж!

   Розанна была наша вторая служанка. Так как я чувствовал  сострадание  к

нашей второй служанке (вы сейчас узнаете, почему) и видел по  лицу  Нанси,

что она побежит и обрушится на свою подругу с  бранными  словами,  которых

обстоятельства вовсе не требовали, мне пришло в голову, что у меня  сейчас

нет никакого дела и что я сам могу сходить за Резанной, и попрошу ее  быть

вперед исправнее. Я знал, что она терпеливо перенесет это от _меня_.

   - Где Розанна? - спросил я.

   - Разумеется, на песках! - ответила Нанси, качая головой. - Ей,  видите

ли, опять дурно, и она отпросилась подышать свежим воздухом.  Она  выводит

меня из себя!

   - Воротись обедать, моя милая, - сказал я, - она  не  выводит  меня  из

себя, и я за ней схожу.

   Нанси (у  нее  прекрасный  аппетит)  осталась  довольна.  Когда  у  нее

довольный вид,  она  мила;  тогда  я  треплю  ее  по  подбородку.  Это  не

безнравственно - это привычка.

   И вот я взял палку и отправился на пески.

   Нет, так дальше дело не пойдет. Мне жаль, что я опять  вас  задерживаю,

но вам непременно надо выслушать историю песков и историю  Розанны,  -  по

той причине, что дело  об  алмазе  тесно  связано  с  ними.  Как  прилежно

стараюсь я вести рассказ, не останавливаясь, и как плохо мне это  удается!

Но что же делать! Люди и вещи перепутываются таким досадным образом в этой

жизни  и  сами  напрашиваются  на  ваше  внимание.  Примем  это  спокойно,

расскажем коротко, и мы скоро проникнем в самую глубь тайны, обещаю вам!

   Розанна  (говорить  о  лице  прежде,  чем  о  вещи,   требует   простая

вежливость) была единственной новой служанкой  в  нашем  доме.  Месяца  за

четыре до того времени, о котором я пишу, миледи была в Лондоне и ездила в

исправительное  заведение,  имевшее   целью   не   допускать   преступниц,

освобожденных из тюрьмы, снова возвращаться к  дурной  жизни.  Начальница,

видя, что  миледи  интересуется  этим  учреждением,  указала  ей  на  одну

девушку, по имени Розанна Спирман, и рассказала очень  печальную  историю,

которую у меня не хватает  здесь  духу  повторить,  потому  что  не  люблю

волновать себя без нужды, да, верно, и вы также. Дело в том,  что  Розанна

Спирман была воровка, но не из тех воров, которые орудуют целыми конторами

в Сити и крадут не из крайней нужды раз  в  жизни,  а  обкрадывают  тысячи

людей; она попалась  в  руки  полиции,  ее  посадили  в  тюрьму,  а  потом

направили  в  исправительный  дом.  По  мнению  начальницы,  Розанна  была

(несмотря на ее прежние поступки) девушка, каких мало, и ей  только  нужна

была возможность, чтобы показать себя  достойной  участия  любого  доброго

человека. Миледи (будучи столь добрым  человеком,  что  другого  такого  и

сыскать было бы трудно) сказала начальнице:

   - Розанна Спирман найдет эту возможность у меня в услужении.

   Через неделю Розанна Спирман поступила к нам в дом второю служанкой. Ни

одной душе не была рассказана история этой девушки, кроме  мисс  Рэчель  и

меня. Миледи, часто обращавшаяся ко мне за советом, посоветовалась со мною

и по поводу Розанны. Переняв в последнее  время  привычку  покойного  сэра

Джона всегда соглашаться с миледи, я искренно согласился с  нею  и  насчет

Розанны Спирман.

   Редко представляется лучший случай, чем тот, какой  выпал  этой  бедной

девушке. Ни одна живая душа из прислуги не могла  попрекнуть  ее  прошлым,

потому что никто его  не  знал.  Она  получила  жалованье  и  пользовалась

преимуществами наравне со всеми остальными,  и  время  от  времени  миледи

дружеским словцом поощряла ее.  Зато,  должен  сказать,  и  она  оказалась

достойною такого ласкового обращения. Хотя она  была  далеко  не  крепкого

здоровья и подвержена иногда обморокам, о которых  я  упоминаю  ниже,  она

исполняла свое дело скромно и безропотно, старательно и хорошо. Но  как-то

не приобрела друзей между служанками, кроме моей дочери Пенелопы,  которая

была обычно ласкова с Розанной, хотя и не очень близка с ней.

   Не знаю, почему эта девушка не нравилась им. В  ней  не  было  красоты,

которая возбуждала бы в других зависть; она была самая некрасивая  девушка

во всем доме, и вдобавок одно плечо ее было выше  другого.  Я  думаю,  что

слугам больше всего не нравились ее молчаливость и склонность к уединению.

Она читала или работала в  свободные  часы,  когда  другие  болтали  между

собой. А когда приходила ее очередь отдыхать, в девяти случаях  из  десяти

она спокойно надевала шляпку и отправлялась погулять одна. Она никогда  не

ссорилась, никогда не обижалась; она только  упорно  и  вежливо  держалась

поодаль от всех. Прибавьте к этому, что, при всей ее некрасивости,  в  ней

было что-то похожее не на служанку, а на благородную госпожу. Может  быть,

это проявлялось в ее голосе, может быть, в лице. Я  могу  только  сказать,

что другие женщины подметили это с самого первого дня, когда она поступила

к нам в дом, и утверждали (совершенно несправедливо), что Розанна  Спирман

важничает.

   Рассказав историю Розанны, я должен упомянуть об одной из многих причуд

этой странной девушки, а потом уже перейти к истории песков.

   Дом наш стоит высоко на йоркширском берегу, возле  самого  моря.  Около

нас есть прекрасные места для  прогулки  -  во  всех  направлениях,  кроме

одного. По-моему, это пренеприятная прогулка. С  четверть  мили  идешь  по

печальному сосновому лесу и, пройдя между низкими утесами, оказываешься  в

самой уединенной и безобразной бухте на всем нашем берегу.

   Песчаные  холмы  спускаются   тут   к   морю   и   оканчиваются   двумя

остроконечными скалами, выступающими  из  воды  друг  против  друга.  Одна

называется Северным, а другая - Южным утесом. Между  этими  двумя  скалами

лежат самые ужасные зыбучие пески на всем йоркширском побережье. Во  время

отлива что-то происходит в их глубине, заставляя  всю  поверхность  песков

колебаться самым необычайным образом. Поэтому здешние жители и назвали  их

Зыбучими песками. Большая насыпь, тянущаяся на полмили возле устья  бухты,

сдерживает напор океана. И зимой и летом,  когда  прилив  заливает  пески,

море как будто оставляет свои волны на насыпи, катит их, тихо вздымаясь, и

бесшумно покрывает песок. Уединенное и страшное место, могу  уверить  вас.

Ни одна лодка не осмеливается входить в эту бухту. Дети из нашей  рыбачьей

деревни, называемой Коббс-Голл, никогда  не  приходят  сюда  играть.  Даже

птицы, как мне кажется, летят подальше от Зыбучих  песков.  Чтобы  молодая

женщина в часы своего отдыха, имея возможность выбрать из десяти  приятных

прогулок любую и всегда найти спутников, которые были бы  готовы  пойти  с

нею, если бы только она сказала: "Пойдемте!" -  предпочла  такое  место  и

работала или читала тут совсем одна, - это  превосходит  всякое  вероятие,

уверяю вас. Однако - объясняйте, как хотите - это  была  любимая  прогулка

Розанны  Спирман.  Только  раз  или  два  ходила  она  в   Коббс-Голл,   к

единственному другу, которого имела в наших местах и о котором я скажу вам

впоследствии. Теперь я иду к этому самому месту звать девушку  обедать.  И

это благополучно возвращает нас к началу рассказа  и  направляет  опять  в

сторону песков.

   Я не встретил девушку в сосновом лесу. Когда я вышел песчаными  холмами

к берегу, я увидел ее, в маленькой соломенной шляпке  и  в  простом  сером

плаще, который она всегда носит, чтобы скрыть,  насколько  возможно,  свое

уродливое плечо. Она сидела одна и смотрела на море и на пески.

   Она вздрогнула, когда я подошел к ней, и отвернулась от меня. Поскольку

я отвечаю за прислугу, я из принципа всегда стараюсь выяснить, почему  мне

не смотрят прямо в лицо; я повернул ее к себе и увидел,  что  она  плачет.

Мой носовой платок - один из полудюжины  прекраснейших  фуляровых  носовых

платков, подаренных мне миледи, - лежал у меня в кармане. Я  вынул  его  и

сказал Розанне:

   - Пойдемте посидим со мной, моя милая,  на  пологом  берегу.  Я  сперва

вытру вам глаза, а потом осмелюсь спросить, о чем вы плакали.

   Когда вы доживете до моих лет, вы узнаете,  что  удобно  устроиться  на

берегу гораздо сложнее, чем кажется вам теперь. Пока я усаживался, Розанна

вытерла себе глаза своим носовым платком, который был гораздо хуже моего -

дешевый кембриковый. Она казались очень спокойной и очень  несчастной,  но

села возле меня, как послушная девочка, лишь только я ей  велел.  Если  вы

желаете поскорее утешить женщину, посадите ее к себе на колени. Я вспомнил

об этом золотом правиле, но Розанна не Нанси, вот в том-то и дело!

   - Теперь скажите мне, моя милая, - продолжал я, - о чем вы плакали?

   - О прошедших годах, мистер Беттередж, - спокойно ответила  Розанна.  -

Моя прошлая жизнь иногда приходит мне на ум.

   - Полно, полно, милая моя,  -  сказал  я,  -  ваша  прошлая  жизнь  вся

заглажена. Почему бы вам не забыть о ней?

   Она взяла меня за полу сюртука. Я старик неопрятный  и  пачкаю  платье,

когда ем и пью. То одна женщина, то другая отчищает мою  одежду.  Накануне

Розанна вывела  пятно  с  полы  моего  сюртука  каким-то  новым  составом,

уничтожающим всевозможные пятна. Жир вышел, но на  сукне  осталось  темное

пятнышко. Девушка указала на это место и покачала головой.

   - Пятно снято, - сказала она, - но место, на котором оно было, все  еще

видно, мистер Беттередж, место видно!

   На замечание, сделанное человеку невзначай, по поводу его  собственного

сюртука, ответить не так-то легко. Что-то в самой девушке  заставило  меня

особенно пожалеть ее в эту минуту. У нее были карие прекрасные глаза, хотя

вообще она была некрасива, - и она смотрела на меня с каким-то уважением к

моей счастливой старости и к моей репутации, как на нечто, чего  сама  она

никогда достигнуть не сможет; и мое старое сердце наполнилось состраданием

к нашей второй служанке. Так как я не чувствовал  себя  способным  утешить

ее, мне оставалось сделать только одно - повести ее обедать.

   - Помогите мне встать, - сказал я. - Вы опоздали к обеду, Розанна, и  я

пришел за вами.

   - Вы, мистер Беттередж! - сказала она.

   - За вами послали Нанси, - продолжал я, - но я подумал, что от меня вам

легче будет выслушать этот маленький упрек.

   Вместо того чтоб помочь мне встать, бедняжка тихо пожала мне руку.  Она

силилась удержаться от слез и успела в этом, за что я стал уважать ее.

   - Вы очень добры, мистер Беттередж, - сказала она. - Я не хочу  обедать

сегодня, позвольте мне подольше посидеть здесь.

   - Почему вы любите здесь бывать? - спросил  я.  -  Что  заставляет  вас

постоянно приходить в это печальное место?

   - Что-то привлекает меня сюда, - сказала девушка, выводя пальцем фигуры

на песке. - Я стараюсь не приходить сюда - и не могу. Иногда, -  прибавила

она тихо, как бы пугаясь своей  собственной  фантазии,  -  иногда,  мистер

Беттередж, мне кажется, что моя могила ждет меня здесь.

   - Вас ждет жареная баранина и жирный пудинг, -  сказал  я.  -  Ступайте

сейчас обедать. Вот  что  получается,  Розанна,  когда  философствуешь  на

голодный желудок.

   Я говорил строго, чувствуя естественное негодование    мои  лета)  на

двадцатипятилетнюю женщину, говорящую о смерти.

   Она как будто не слыхала моих слов. Она положила руку на  мое  плечо  и

удержала меня возле себя.

   - Мне кажется, это место околдовало меня, - сказала она. - Я  мечтаю  о

нем днем и ночью, думаю о нем, когда сижу за  шитьем.  Вы  знаете,  я  так

признательна, мистер Беттередж;  вы  знаете,  я  стараюсь  заслужить  вашу

доброту и доверие ко мне миледи. Но я спрашиваю себя иногда, не слишком ли

спокойна и хороша здешняя жизнь для такой женщины, как я, после всего, что

я вынесла. Я чувствую себя более  одинокой  между  слугами,  чем  когда  я

здесь, сознавая, что я не такова, как они.  Миледи  не  знает,  начальница

исправительного дома не знает, каким страшным упреком честные люди  служат

сами по себе такой женщине, как я. Не браните меня, милый,  добрый  мистер

Беттередж. Я исполняю свое  дело,  не  так  ли?  Пожалуйста,  не  говорите

миледи, что я недовольна. Я довольна всем. Душа моя неспокойна иногда, вот

и все.

   Она сняла руку с моего плеча и вдруг указала мне на пески.

   - Посмотрите! - сказала она. - Не удивительно ли? Не страшно ли это?  Я

видела это раз двадцать, но это ново для меня,  как  будто  я  никогда  не

видела его прежде.

   Я взглянул, куда она указывала. Начался отлив, и  страшный  песок  стал

колебаться. Широкая коричневая поверхность  его  медленно  поднималась,  а

потом вся задрожала.

   - Знаете, на что это похоже? - сказала Розанна, опять схватив  меня  за

плечо. - Это похоже на то, будто сотня людей задыхается под этим песком, -

люди силятся выйти на поверхность  и  тонут  все  глубже  в  его  страшной

глубине. Бросьте камень, мистер Беттередж. Бросьте  камень,  и  посмотрим,

как втянет его песок!

   Вот  сумасбродные-то  речи!  Вот  как  голодный  желудок  действует  на

растревоженную душу! Ответ  мой  (правда,  резкий,  но  на  пользу  бедной

девушки, уверяю вас!)  вертелся  у  меня  на  языке,  когда  его  внезапно

остановил голос из-за песчаных холмов, звавший меня по имени.

   - Беттередж! - кричал этот голос. - Где вы?

   - Здесь! - закричал я в ответ, не понимая, кто бы это мог быть.

   Розанна вскочила и стала смотреть в ту сторону, откуда слышался  голос.

Я сам собирался уже подняться, но тут меня испугала внезапная  перемена  в

лице девушки.

   Лицо ее покрылось таким прекрасным румянцем, какого я никогда не  видел

у нее прежде; она как будто  вся  просияла  от  безмолвного  и  радостного

изумления.

   - Кто это? - спросил я.

   Розанна повторила мой же вопрос.

   - О! Кто это? - сказала она тихо, скорее про себя, чем говоря со мною.

   Я повернулся и стал смотреть в ту сторону. К нам подходил между холмами

молодой человек с блестящими глазами, в прекрасном сером костюме, в  таких

же перчатках и шляпе, с розаном в петлице и с  улыбкой  на  лице,  которая

могла бы вызвать в ответ улыбку даже у Зыбучих песков. Прежде чем я  успел

стать на ноги, он прыгнул на песок возле меня, бросился  мне  на  шею,  по

иностранному обычаю, и так крепко обнял, что из меня чуть дух не вылетел.

   - Милый старичок Беттередж, - сказал он, - я должен вам семь  шиллингов

и шесть пенсов. Теперь вы знаете, кто я?

   Господи, спаси нас и помилуй! Это был - приехавший на четыре часа ранее

того, чем мы его ожидали, - мистер Фрэнклин Блэк!

   Прежде чем я успел сказать слово,  я  увидел,  что  мистер  Фрэнклин  с

удивлением смотрит на Розанну. Следя за  направлением  его  глаз,  я  тоже

посмотрел на девушку; она покраснела больше прежнего, может  быть  потому,

что встретилась глазами со взглядом мистера Фрэнклина, повернулась и вдруг

ушла  от  нас  в  замешательстве,  совершенно  для  меня  непонятном,   не

поклонившись молодому джентльмену и не сказав мне ни слова, что совсем  не

походило на нее: более вежливую и приличную служанку трудно было найти.

   - Какая странная девушка! - сказал мистер Фрэнклин. - Желал бы я знать,

что такого удивительного нашла она во мне?

   -  Я  полагаю,  сэр,  -  ответил  я,  подтрунивая  над  континентальным

воспитанием нашего молодого джентльмена, - ее удивил ваш заграничный лоск.

   Я привел здесь небрежный вопрос мистера Фрэнклина и мой глупый ответ  в

утешение и поощрение всем глупым людям, - ибо я приметил, что ограниченным

людям служит большим утешением сознание, что и те, которые умнее  их,  при

случае  поступают  не  лучше,  чем  они.  Ни  мистеру  Фрэнклину   с   его

удивительным заграничным  воспитанием,  ни  мне,  в  моих  летах,  с  моею

опытностью и природным умом, не пришло в голову,  что  значило  непонятное

смущение Розанны Спирман. Мы  перестали  думать  о  бедняжке,  прежде  чем

скрылся за песчаными холмами ее серый плащ. Что ж из  этого,  спросите  вы

весьма естественно. Читайте, добрый друг, терпеливо,  и,  может  быть,  вы

пожалеете Розанну Спирман так же,  как  пожалел  ее  я,  когда  узнал  всю

правду.

 

 

 

   Глава V

 

   Когда  мы  остались  одни,  я  прежде  всего  сделал   третью   попытку

приподняться с песка. Мистер Фрэнклин остановил меня.

   - У этого страшного места есть одно преимущество, -  сказал  он,  -  мы

здесь одни. Не вставайте, Беттередж, я должен сказать вам кое-что.

   Покуда он говорил, я смотрел  на  него  и  старался  найти  сходство  с

мальчиком, которого помнил, в мужчине, находившемся передо  мною.  Мужчина

сбил меня с толку. Как я ни смотрел, я так же мало мог бы  узнать  румяные

щечки мальчика, как и его детскую карточку. Цвет  лица  мистера  Фрэнклина

сделался бледным, а нижняя  часть  лица  покрылась,  к  моему  величайшему

удивлению и разочарованию, кудрявой каштановой бородкой и усами. Его живая

развязность была очень приятна и привлекательна, я с этим согласен, но она

не могла сравниться с его прежней  непринужденностью  обращения.  Что  еще

хуже, он обещал сделаться высоким и не сдержал  обещания.  Он  был  гибок,

строен и хорошо сложен, но ни на крошечку не выше среднего роста.  Словом,

он совершенно  обманул  мои  ожидания.  Годы  не  оставили  в  нем  ничего

прежнего, кроме светлого, прямого взгляда. В этом  я  опять  узнал  нашего

милого мальчика и этим заключил свои исследования.

   - Добро пожаловать в родное местечко, мистер Фрэнклин, -  сказал  я.  -

Тем приятнее видеть вас, что вы приехали несколькими часами ранее, чем  мы

ожидали.

   - У меня была причина приехать  раньше,  мистер  Беттередж,  -  ответил

мистер Фрэнклин.  -  Я  подозревал,  Беттередж,  что  за  мной  следили  и

подстерегали меня в Лондоне три или четыре дня, и я приехал с утренним,  а

не с последним поездом, потому что  мне  хотелось  ускользнуть  от  одного

иностранца мрачной наружности.

   Слова эти чрезвычайно удивили меня. В  голове  моей  промелькнула,  как

молния, мысль о трех  фокусниках  и  о  предположении  Пенелопы,  что  они

намерены нанести какой-то вред мистеру Фрэнклину Блэку.

   - Кто следил за вами, сэр, и почему? - спросил я.

   - Расскажите мне  о  трех  индусах,  которые  были  у  вас  сегодня,  -

продолжал мистер Фрэнклин, не обращая внимания  на  мой  вопрос.  -  Может

быть, Беттередж, мой  иностранец  и  три  фокусника  окажутся  друг  другу

сродни.

   - А как вы узнали о фокусниках, сэр? - спросил  я,  отвечая  на  вопрос

вопросом.

   Я сознаю, что это был очень дурной тон. Но ведь вы не ожидаете  многого

от бедной человеческой натуры, - не ожидайте же многого и от меня.

   - Я видел Пенелопу, - продолжал мистер Фрэнклин,  -  и  она  рассказала

мне. Ваша дочь обещала сделаться хорошенькой, Беттередж, и  сдержала  свое

обещание. У Пенелопы маленькие уши и маленькие ноги. Разве покойная миссис

Беттередж обладала этими неоценимыми преимуществами?

   - Покойная миссис Беттередж обладала  множеством  недостатков,  сор,  -

сказал я. - Один из них, - если вы позволите упомянуть о нем, - состоял  в

том, что она никогда ничем не занималась серьезно. Она скорее походила  на

муху, чем на женщину, она не могла остановиться ни на чем.

   - Она пришлась бы как раз по мне, - заметил мистер Фрэнклин. - Я  также

не останавливаюсь ни  на  чем,  Беттередж,  вы  сделались  еще  остроумнее

прежнего. Ваша дочь упомянула об этом, когда я расспрашивал ее подробно  о

фокусниках. "Батюшка вам все расскажет, сэр, он удивительный  человек  для

своих лет и выражается бесподобно", - собственные слова Пенелопы; при этом

она божественно покраснела. При всем моем уважении к вам я не удержался от

того, чтобы... Впрочем, это пустяки; я знал ее, когда она была ребенком, и

она не сделалась от этого для меня  хуже.  Будем  говорить  серьезно.  Что

делали тут фокусники?

   Я был не совсем доволен своей дочерью, - не за то,  что  она  позволила

мистеру Фрэнклину поцеловать себя - мистеру Фрэнклину это дозволено, -  но

за то, что она заставила меня повторять эту глупую историю. Однако  делать

было нечего, пришлось снова пересказывать  все  обстоятельства.  Веселость

мистера Фрэнклина пропадала  по  мере  того,  как  я  говорил.  Он  сидел,

нахмурив брови и дергая себя за бороду. Когда я кончил,  он  повторил  два

вопроса, которые главный фокусник задал мальчику,  -  вероятно  для  того,

чтобы хорошенько запечатлеть их в своей памяти.

   - "По этой дороге, а не по другой поедет сегодня англичанин?  Имеет  ли

англичанин _это_ при  себе?"  Я  подозреваю,  -  сказал  мистер  Фрэнклин,

вынимая из кармана маленький запечатанный пакет, - что  _это_  значит  вот

что: _это_, Беттередж, значит - знаменитый алмаз дяди моего Гернкастля.

   - Великий боже, сэр! - вскричал я. - Как к вам попал алмаз  нечестивого

полковника?

   - Нечестивый полковник в завещании своем отказал этот алмаз  в  подарок

кузине моей Рэчель в день ее рождения, - ответил мистер Фрэнклин, - а  мой

отец, как душеприказчик нечестивого полковника, поручил мне  привезти  его

сюда.

   Если бы море, тихо плескавшееся по зыбучему песку,  вдруг  превратилось

перед моими глазами в сушу, - сомневаюсь, удивило ли бы  меня  это  более,

чем слова мистера Фрэнклина.

   - Полковник отказал алмаз мисс Рэчель? - воскликнул я. -  А  ваш  отец,

сэр, душеприказчик полковника? Ну, готов биться об заклад на  что  угодно,

мистер Фрэнклин, что ваш отец не захотел бы дотронуться до полковника даже

щипцами!

   - Сильно сказано, Беттередж. Что дурного можно сказать о полковнике? Он

принадлежал вашему времени, не моему. Расскажите мне, что вы знаете о нем;

и я расскажу вам, как отец мой сделался его душеприказчиком, и еще  кое  о

чем. Я сделал в Лондоне некоторые открытия по поводу моего дяди Гернкастля

и его алмаза, которые кажутся мне не совсем благовидными,  и  я  хотел  бы

знать, подтверждаете  ли  вы  их.  Вы  назвали  его  сейчас  "нечестивым".

Поищите-ка в вашей памяти, старый друг, и скажите мне - почему?

   Видя, что он говорит серьезно, я рассказал ему все, что знал.

   Вот сущность моего рассказа,  приводимая  здесь  единственно  для  вас.

Будьте внимательны, а то вы совсем собьетесь  с  толку,  когда  мы  зайдем

подальше в этой истории. Выкиньте из головы детей, обед,  новую  шляпку  и

что бы там ни было. Постарайтесь забыть политику, лошадей, биржевой курс в

Сити и неприятности в вашем клубе. Надеюсь,  вы  не  рассердитесь  на  мою

смелость; я пишу это только  для  того,  чтобы  возбудить  ваше  внимание,

любезный читатель. Боже! Разве я не видел в ваших руках величайших авторов

и разве я не знаю, как легко отвлекается ваше внимание, когда его просит у

вас книга, а не человек?

   Я упоминал выше об отце миледи, старом лорде с крутым нравом и  длинным

языком. У него было всего-навсего пять человек детей.  Сначала  два  сына;

потом, после довольно долгого времени жена его опять сделалась  беременна,

и три молодые девицы появились на свет  одна  за  другою  так  скоро,  как

только позволила это природа; моя госпожа, как уже  было  упомянуто,  была

самая младшая и самая лучшая из трех.  Из  двух  сыновей  старший,  Артур,

наследовал  титул  и  имение  отца.  Второй,  высокородный  Джон,  получил

прекрасное состояние, оставленное ему одним родственником,  и  определился

на военную службу.

   Дурна та птица, которая  пачкает  свое  собственное  гнездо.  Я  считаю

благородную фамилию Гернкастлей своим гнездом и почту за милость, если мне

позволят не входить в подробности о высокородном Джоне. Я глубоко убежден,

что это один из величайших негодяев, когда-либо существовавших  на  свете.

Он начал службу с гвардейского полка. Он должен был  уйти  оттуда  прежде,

чем ему миновало двадцать два года, - умолчу, по  какой  причине.  Слишком

большая строгость в  армии  была  не  по  силам  высокородному  Джону.  Он

отправился в Индию посмотреть, так же ли там строго,  и  понюхать  пороху.

Что касается храбрости, то, надо отдать ему справедливость, он был  смесью

бульдога,  боевого  петуха  и  дикаря.  Гернкастль  участвовал  во  взятии

Серингапатама. Вскоре после этого он перешел в другой полк, а впоследствии

и в третий. Тут он был произведен в полковники, получил солнечный  удар  и

воротился в Англию.

   Он приехал с такой репутацией, что перед ним заперлись двери  всех  его

родных; миледи (только что вышедшая замуж)  первая  объявила    согласия

своего мужа), что ее брат никогда не  войдет  к  ней  в  дом.  Запятнанная

репутация полковника заставляла людей избегать  его;  но  мне  надо  здесь

упомянуть только об одном пятне, связанном с алмазом.

   Говорят, что он, несмотря на  свою  смелость,  никому  не  признавался,

каким путем завладел этой индийской драгоценностью. Он никогда не  пытался

продать  алмаз,  -  не  нуждаясь  в  деньгах  и  (опять  надо  отдать  ему

справедливость) не дорожа ими. Он никому его не дарил и  не  показывал  ни

одной живой душе. Одни  говорили,  будто  он  опасается,  как  бы  это  не

навлекло на него неприятности от начальства;  другие  (не  знавшие  натуру

этого человека) утверждали, что, если он покажет алмаз, это  может  стоить

ему жизни.

   В последних  слухах,  может  статься,  и  есть  доля  правды.  Было  бы

несправедливо назвать его трусом, но это факт,  что  жизнь  его  два  раза

подвергалась опасности в Индии, и все твердо  были  убеждены,  что  Лунный

камень тому причиной. Когда полковник вернулся в Англию и все  начали  его

избегать,  это  опять-таки  было  приписано  Лунному  камню.  Тайна  жизни

полковника мешала ему во всем, она изгнала его из среды соотечественников.

Мужчины не пускали его в свои  клубы;  женщины    их  было  немало),  на

которых он хотел жениться, отказывали ему;  друзья  и  родственники  вдруг

делались близоруки, встречаясь с ним на улице.

   Другие  в  таких   затруднительных   обстоятельствах   постарались   бы

оправдаться перед светом. Но уступить, даже когда он неправ  и  когда  все

общество восстало против него, было не в привычках высокородного Джона. Он

держал при себе алмаз в Индии, желая показать, что не боится быть  убитым.

Он оставил  при  себе  алмаз  в  Англии,  желая  показать,  что  презирает

общественное мнение. Вот вам  портрет  этого  человека,  как  на  полотне:

характер, шедший всему наперекор, и лицо хотя красивое, но  с  дьявольским

выражением.

   Время  от  времени  до  нас  доходили  о  нем  самые  различные  слухи.

Рассказывали, будто он стал курить опиум и собирать старые книги; будто он

производит какие-то странные  химические  опыты;  будто  он  пьянствует  и

веселится с самыми низкими людьми в самых низких лондонских трущобах.  Как

бы то ни было, полковник вел  уединенную,  порочную,  таинственную  жизнь;

один раз, - только один раз, - после его возвращения в Англию, я сам видел

его лицом к лицу.

   Года за два до того времени, о котором я теперь пишу, и года за полтора

до своей смерти полковник неожиданно приехал в дом к миледи в Лондоне. Это

было в день рождения мисс Рэчель, двадцать первого толя, и в  честь  этого

дня, по обыкновению, собирались  гости.  Лакей  пришел  сказать  мне,  что

какой-то господин желает меня видеть.

   Войдя в переднюю,  я  нашел  полковника,  похудевшего,  состарившегося,

изнуренного и оборванного, по по-прежнему дерзкого и злого.

   - Ступайте к моей сестре, - сказал он, -  и  доложите,  что  я  приехал

пожелать моей племяннице много раз счастливо встретить этот день.

   Он уже несколько раз пытался письменно примириться с миледи,  -  только

для того (я твердо в этом убежден), чтобы сделать ей  неприятность.  Но  к

нам в дом он приехал в первый раз.  Меня  подмывало  сказать  ему,  что  у

миледи гости. Но дьявольское выражение его лица  испугало  меня.  Я  пошел

передать его поручение и, по собственному его желанию, оставил  полковника

издать ответа в передней. Слуги таращили на него глаза, стоя поодаль,  как

будто он был ходячей разрушительной машиной, начиненной порохом и  ядрами,

каждую минуту способной произвести взрыв.

   Миледи также обладает - крошечку, не более - фамильной горячностью.

   - Скажите полковнику Гернкастлю, - сказала  она,  когда  я  передал  ей

поручение ее брата, - что мисс Вериндер занята, а я не хочу его видеть.

   Я старался уговорить миледи дать ответ повежливее, зная, что  полковник

не поклонник той сдержанности,  которой  вообще  подчиняются  джентльмены.

Совершенно бесполезно. Фамильная горячность тотчас обратилась на меня.

   - Когда мне нужен ваш совет, - сказала миледи, - вы знаете, что я  сама

спрашиваю его. Теперь я вас не спрашиваю.

   Я пошел вниз с этим поручением, взяв на себя смелость  передать  его  в

новом и исправленном виде.

   - Миледи и мисс Рэчель сожалеют, что они заняты, полковник, - сказал я,

- и просят извинить за то, что они не будут иметь чести видеть вас.

   Я ожидал от него вспышки даже при той вежливости,  с  какою  я  передал

ответ миледи. К удивлению моему, ничего подобного не случилось:  полковник

испугал меня, приняв это с неестественным спокойствием. Глаза его,  серые,

блестящие, с минуту были устремлены на меня; он засмеялся, не громко,  как

другие люди, а про себя, тихо и страшно зло.

   - Благодарю вас, Беттередж, - сказал он, - я буду помнить день рождения

моей племянницы.

   С этими словами он повернулся и вышел из дома.

   Когда через год снова наступил день рождения мисс Рэчель, мы  услышали,

что полковник болен и лежит в постели. Полгода спустя - то есть за полгода

до того времени, о котором я теперь пишу,  -  миледи  получила  письмо  от

одного весьма уважаемого пастора. Оно  сообщало  ей  о  двух  удивительных

семейных новостях. Во-первых, о  том,  что  полковник  все  простил  своей

сестре на смертном одре; во-вторых, о том, что простил он и всем другим  и

принял весьма назидательную  кончину.  Я  сам  (несмотря  на  епископов  и

пасторов)  имею  нелицемерное  уважение  к  церкви,  но  я  убежден,   что

высокородный Джон постоянно находился во власти дьявола  и  что  последний

гнусный поступок  в  жизни  этого  гнусного  человека  состоял  в  том 

позволения вашего сказать), что он обманул священника.

   Вот сущность моего  рассказа  мистеру  Фрэнклину.  Я  заметил,  что  он

слушает все более внимательно по мере продолжения рассказа и что сообщение

о том, как сестра не приняла полковника в день  рождения  его  племянницы,

по-видимому, поразило мистера Фрэнклина, словно выстрел, попавший в  цель.

Хотя он в этом и не сознался, я увидел довольно ясно по его лицу, как  это

растревожило его.

   - Вы рассказали все, что знали, Беттередж, - заметил он. -  Теперь  моя

очередь. Но прежде чем рассказать вам, какие открытия я сделал в Лондоне и

каким образом был  замешан  в  это  дело  с  алмазом,  мне  хочется  знать

следующее. По вашему лицу видно, мой старый друг,  что  вы  как  будто  не

совсем понимаете, какова цель нашего совещания. Обманывает  ли  меня  ваше

лицо?

   - Нет, сэр, - ответил я. - Мое лицо, по крайней мере в  данном  случае,

говорит правду.

   - Ну, так я  постараюсь,  -  сказал  мистер  Фрэнклин,  -  убедить  вас

разделить мою  точку  зрения,  прежде  чем  мы  пойдем  далее.  Три  очень

серьезных вопроса связаны с  подарком  полковника  ко  дню  рождения  моей

кузины Рэчель. Слушайте меня внимательно, Беттередж, и  пересчитывайте  по

пальцам, если это поможет вам, - сказал мистер Фрэнклин, находя  некоторое

удовольствие  в  показе  своей  собственной  дальновидности,  что   хорошо

напомнило мне те прежние времена, когда он был мальчиком. - Вопрос первый:

был ли  алмаз  полковника  предметом  заговора  в  Индии?  Вопрос  второй:

последовал ли заговор за алмазом полковника в Англию? Вопрос третий:  знал

ли полковник, что заговор последовал за алмазом, и не с умыслом ли оставил

он в наследство неприятности и опасность своей сестре  через  ее  невинную

дочь? Вот что хочу я узнать, Беттередж. Не пугайтесь!

   Хорошо ему было предупреждать меня, когда я уже перепугался.

   Если он прав, в наш спокойный английский дом вдруг ворвался дьявольский

индийский алмаз, а за ним  заговор  живых  мошенников,  спущенных  на  нас

мщением мертвеца. Вот  каково  было  наше  положение,  открывшееся  мне  в

последних словах мистера Фрэнклина! Слыхано ли  что-нибудь  подобное  -  в

девятнадцатом столетии, заметьте, в век прогресса, в стране,  пользующейся

благами британской конституции! Никто никогда не слыхал ничего  подобного,

а следовательно,  никто  не  может  этому  поверить.  Тем  не  менее  буду

продолжать мой рассказ.

   Когда вы вдруг испугаетесь до такой  степени,  как  испугался  я,  этот

испуг  почти  неминуемо  скажется  на  вашем  желудке,  и  внимание   ваше

отвлечется, вы начнете вертеться. Я молча заерзал, сидя на  песке.  Мистер

Фрэнклин приметил, как я боролся со встревоженным желудком  -  или  духом,

если хотите, а это одно и то же, - и, остановившись именно  в  ту  минуту,

когда он уже готов был начать свой рассказ, спросил меня резко:

   - Что такое с вами?

   Что такое было со мной? Ему я не сказал, а вам скажу  по  секрету.  Мне

захотелось закурить трубку и почитать "Робинзона Крузо".

 

 

 

   Глава VI

 

   Оставив при себе свои чувства, я почтительно попросил мистера Фрэнклина

продолжать.  Мистер  Фрэнклин  ответил:  "Не  вертитесь,   Беттередж!"   и

продолжал.

   Первые слова нашего молодого джентльмена разъяснили мне, что  открытие,

относящееся к нечестивому полковнику и к алмазу,  он  сделал  (прежде  чем

приехать к нам) при посещении стряпчего своего отца  в  Хэмпстеде.  Мистер

Фрэнклин случайно проговорился ему, когда они сидели вдвоем  после  обеда,

что отец поручил ему отвезти мисс Рэчель подарок ко дню ее рождения. Слово

за слово - беседа кончилась тем, что стряпчий открыл мистеру Фрэнклину,  в

чем состоял этот подарок и как возникли дружеские отношения между покойным

полковником   и   мистером   Блэком-старшим.   Обстоятельства   эти    так

необыкновенны, что я сомневаюсь, способен ли  передать  их  своим  языком.

Предпочитаю изложить открытие мистера Фрэнклина его собственными словами.

   - Вы помните то время, Беттередж, - сказал он, - когда отец мой пытался

доказать свои права на это несчастное герцогство?  Как  раз  в  это  самое

время и возвратился из Индии дядя Гернкастль. Отец мой узнал, что  у  него

есть какие-то бумаги, которые могут быть  полезны  для  его  процесса.  Он

поехал к полковнику под предлогом поздравить его с приездом в  Англию.  Но

полковника не так-то легко было провести подобным образом. "Вам что-то  от

меня нужно, - сказал он,  -  иначе  вы  не  решились  бы  рисковать  своей

репутацией, приехав ко мне". Отец мой понял,  что  ему  больше  ничего  не

остается, как откровенно признаться во всем; он тотчас сознался,  что  ему

нужны бумаги. Полковник просил дать ему день  на  размышление.  Ответ  его

пришел  в  виде  чрезвычайно  странного  письма,  которое  приятель   мой,

стряпчий, показал мне. Полковник начал с того, что он сам имеет надобность

в моем отце и предлагает ему дружескую услугу за услугу. Случайности войны

(его собственное выражение!)  сделали  его  обладателем  одного  из  самых

больших алмазов на свете, и он имеет основание думать, что ни сам  он,  ни

его драгоценный камень не будут в безопасности ни в одном доме, ни в одной

части света, если он оставит этот камень при себе. При  таких  рискованных

обстоятельствах он решился отдать алмаз на хранение другому человеку. Этот

человек лично не подвергается никакому риску. Он может отдать  драгоценный

камень на хранение в любое место - как, например, банкиру или  ювелиру,  у

которых есть особая  кладовая  для  хранения  драгоценностей.  Его  личная

ответственность в этом деле будет пассивного свойства. Он будет получать -

или сам, или через надежного поверенного - по заранее условленному адресу,

в заранее условленные дни, каждый  год  письмо  от  полковника  с  простым

извещением, что тот еще жив. В случае если  письмо  не  будет  получено  в

условленный день, молчание полковника может служить верным признаком того,

что он  убит.  В  таком  случае,  но  не  иначе,  определенные  инструкции

относительно распоряжения алмазом, запечатанные и хранящиеся вместе с ним,

должны быть вскрыты и  безусловно  исполнены.  Если  отец  мой  согласится

принять это странное поручение, то бумаги полковника будут  отданы  в  его

распоряжение. Вот что заключалось в письме.

   - Что же сделал ваш отец, сэр? - спросил я.

   - Что он сделал? - повторил мистер Фрэнклин. -  Я  вам  скажу,  что  он

сделал. Он применил отменную способность, называемую  здравым  смыслом,  к

оценке письма полковника. Он объявил,  что  все  это  -  чистейший  вздор.

Где-то в своих странствованиях по Индии  полковник  подцепил  какое-нибудь

дрянное стеклышко, которое принял за алмаз.  Что  касается  опасения  быть

убитым и принятия предосторожностей  для  сохранения  его  жизни  и  этого

стеклышка, то  ныне  девятнадцатое  столетие,  и  каждому  здравомыслящему

человеку стоит только обратиться к полиции. Известно, что полковник  много

лет уже употреблял опиум, и если единственный способ  достать  драгоценные

бумаги состоит в том, чтобы принять бред опиума за факт, то отец  мой  был

вполне готов принять на себя возлагаемую на него  смешную  ответственность

тем охотнее,  что  она  не  навлечет  на  него  никаких  хлопот.  Алмаз  и

запечатанные  инструкции  были  отданы  в  кладовую  банкира,   а   письма

полковника,  периодически   сообщавшие,   что   он   жив,   получались   и

распечатывались стряпчим нашего семейства,  мистером  Бреффом,  поверенным

моего отца. Ни один разумный  человек  в  подобном  положении  не  мог  бы

взглянуть на это дело иначе. Нам только то и кажется вероятным, Беттередж,

что согласно с нашим собственным  житейским  опытом,  и  мы  верим  роману

только тогда, когда прочтем его в газете.

   Мне стало ясно, что сам мистер Фрэнклин считает мнение  своего  отца  о

полковнике опрометчивым и ошибочным.

   - А каково ваше мнение об этом деле, сэр? - спросил я.

   - Дайте прежде  покончить  с  историей  полковника,  -  ответил  мистер

Фрэнклин. - Для английского  ума  характерно  отсутствие  системы,  и  ваш

вопрос, мой старый друг, служит этому примером. Когда мы перестаем  делать

машины, мы    умственном  отношении)  самый  неряшливый  народ  во  всей

вселенной!

   "Вот оно, заграничное-то воспитание! - подумал я. - Он, должно быть, во

Франции научился подтрунивать над собственной нацией".

   Между тем мистер Фрэнклин опять взялся за прерванную  нить  рассказа  и

продолжал:

   - Отец мой получил нужные бумаги и с той поры  не  видел  более  своего

шурина. Каждый год в заранее условленные дни  заранее  условленное  письмо

получалось от полковника и распечатывалось стряпчим Бреффом. Я видел целую

кучу этих писем. Все они состояли из одной и той же краткой деловой фразы:

"Сэр, это убедит вас в том, что я еще жив, пусть алмаз  остается  там  же.

Джон Гернкастль". Вот все, что он  писал,  и  приходило  это  аккуратно  к

назначенному дню. Но шесть или восемь  месяцев  тому  назад  форма  письма

изменилась в первый раз. Теперь там стояло: "Сэр, говорят, что  я  умираю.

Приезжайте ко мне и помогите  мне  составить  завещание".  Стряпчий  Брефф

поехал и нашел полковника в маленькой пригородной вилле, с прилегающими  к

ней землями, где полковник жил один с  тех  пор,  как  оставил  Индию.  Он

держал собак, кошек и птиц для компании, но  с  ним  не  было  ни  единого

человеческого  существа,  кроме  приходящей  служанки  для  присмотра   за

хозяйством  и  доктора.  Завещание  оказалось  очень  простым.   Полковник

истратил большую часть своего состояния на химические опыты. Его завещание

начиналось и кончалось тремя пунктами, которые он  продиктовал  в  постели

при полном обладании своими умственными способностями. В первом пункте  он

обеспечивал  содержание  и  уход  за  своими  животными.  Вторым   пунктом

основывалась  кафедра  экспериментальной  химии  в   одном   из   северных

университетов. В третьем полковник завещал Лунный камень, как  подарок  ко

дню рождения, своей  племяннице,  с  условием,  чтобы  мой  отец  был  его

душеприказчиком.  Отец  начал  было  отказываться.  Но,  подумав  немного,

уступил: отчасти из-за  уверенности,  что  обязанность  душеприказчика  не

доставит ему никаких хлопот, отчасти из-за намека стряпчего, сделанного им

в интересах Рэчель, - что алмаз все-таки может чего-нибудь стоить.

   - Полковник не сказал, сэр, - спросил я, - по какой причине он  завещал

алмаз мисс Рэчель?

   - Он не только сказал, но и написал эту причину в  своем  завещании,  -

ответил мистер Фрэнклин. - Я взял себе выписку, которую вы сейчас увидите.

Не спешите, Беттередж! Все должно идти по порядку. Вы слышали о  завещании

полковника, теперь вы должны услышать, что  случилось  после  его  смерти.

Формальности  потребовали,  чтобы  алмаз  был  оценен  прежде,  чем  будет

предъявлено завещание. Все ювелиры, к которым для этого обратились, тотчас

подтвердили заявление полковника, что это самый большой  алмаз  на  свете.

Вопрос о точной оценке представил довольно серьезные затруднения. Величина

камня сделала его феноменом между алмазами, цвет поставил его в  категорию

совершенно особую, и вдобавок к  этим  сбивчивым  фактам  в  нем  оказался

недостаток - в виде пятна в самой середине камня. Даже с таким недостатком

самая низкая оценка алмаза равнялась двадцати тысячам фунтов.  Представьте

себе удивление моего отца:  он  чуть  было  не  отказался  от  обязанности

душеприказчика, чуть было не выпустил  из  нашей  семьи  эту  великолепную

драгоценность! Интерес, возбужденный в нем этим делом, побудил его вскрыть

запечатанные инструкции, хранившиеся вместе с  алмазом.  Стряпчий  показал

мне эти инструкции вместе с другими бумагами, и, по моему мнению, они дают

ключ к заговору, угрожавшему жизни полковника.

   - Стало быть, вы думаете, сэр, - сказал я, - что заговор имел место?

   - Не обладая отменным "здравым смыслом" моего отца,  -  ответил  мистер

Фрэнклин, - я думаю,  что  жизнь  полковника  действительно  находилась  в

опасности, как он и говорил. Запечатанная инструкция объясняет, отчего  он

все-таки умер спокойно в своей постели. В случае его насильственной смерти

(то есть в случае, если бы от него не было получено условленное  письмо  в

назначенный день), отец мой должен был секретно отправить Лунный камень  в

Амстердам и отдать знаменитому резчику, чтобы разбить на четыре или  шесть

отдельных камней. Камни эти продать за любую  цену,  а  вырученные  деньги

употребить на основание той кафедры  экспериментальной  химии,  о  которой

потом  полковник  упомянул   в   своем   завещании.   Теперь,   Беттередж,

напрягите-ка свой находчивый ум и сообразите, к какому заключению приводят

указания полковника?

   Я  тотчас  навострил  свой  ум.  Но  ему  была  свойственна  английская

медлительность, и он все перепутал, пока мистер Фрэнклин не указал на  то,

что именно следовало видеть.

   - Заметьте, - сказал мистер Фрэнклин, - что  ценность  бриллианта  была

искусно поставлена в зависимость от сохранения  жизни  полковника.  Он  не

удовольствовался тем, что сказал врагам, которых опасался: "Убейте меня  -

и вы будете не ближе к алмазу, чем сейчас. Он там, откуда вы не можете его

достать, - в кладовой банкира". Он сказал вместо этого: "Убейте меня  -  и

алмаз перестанет быть алмазом:  его  тождество  уничтожится".  О  чем  это

говорит?

   Тут, как мне показалось, меня озарила вспышка  чудесной  прозорливости,

свойственной иностранцам.

   - Знаю, - сказал я. - Это значит, что цена  камня  понизится  и  злодеи

останутся в дураках.

   - Ничуть не бывало! - сказал мистер Фрэнклин. - Я об  этом  справлялся.

Алмаз с пятном, разбитый на отдельные  камни,  будет  стоить  дороже,  чем

целый, по той простой причине, что четыре или шесть прекрасных бриллиантов

должны стоить дороже, чем один  большой  камень,  но  с  пятном.  Если  бы

простое воровство из-за прибыли было целью заговора, инструкции полковника

решительно сделали бы алмаз еще привлекательней для воров. За  него  можно

было бы получить больше денег, а продать его  гораздо  легче,  если  б  он

вышел из рук амстердамских мастеров.

   - Господи помилуй, сэр! - воскликнул я. - В чем же состоял заговор?

   - Заговор, составленный индусами, которым прежде принадлежал  алмаз,  -

сказал мистер Фрэнклин, - основан на каком-то древнем индийском  суеверии.

Таково мое мнение,  подтвержденное  одним  фамильным  документом,  который

находится при мне в настоящую минуту.

   Теперь я понял, почему появление трех  индийских  фокусников  у  нашего

дома показалось мистеру Фрэнклину обстоятельством, достойным внимания.

   - Я не хочу навязывать вам своего мнения, - продолжал мистер  Фрэнклин.

- Мысль об избранных служителях древнего индийского суеверия,  посвятивших

себя, несмотря на все затруднения и опасности, задаче возвратить священную

национальную драгоценность и выжидающих для этого первого удобного случая,

кажется мне совершенно согласною  с  тем,  что  нам  известно  о  терпении

восточных племен  и  о  влиянии  восточных  религий.  Я  человек  с  живым

воображением, и мясник, булочник и  налоговой  инспектор  не  кажутся  мне

единственной правдоподобной реальностью. Пусть же моя догадка  оценивается

как угодно; перейдем к единственному  практическому  вопросу,  касающемуся

нас. Переживет ли полковника заговор о Лунном камне? И знал  ли  полковник

об этом, когда оставлял своей племяннице подарок ко дню ее рождения?

   Я начинал понимать, что дело это ближе всего касается теперь  миледи  и

мисс Рэчель. Ни одно  слово,  сказанное  мистером  Фрэнклином,  теперь  не

ускользнуло от меня.

   - Мне не очень  хотелось,  когда  я  узнал  историю  Лунного  камня,  -

продолжал он, - привозить его сюда, но  мистер  Брефф  напомнил  мне,  что

кто-нибудь должен же передать моей кузине наследство дяди  и  что  я  могу

сделать это точно так же, как и всякий  другой.  Когда  я  взял  алмаз  из

банка, мне показалось, что за мной следит  на  улице  какой-то  оборванный

смуглый человек. Я отправился к отцу за своими вещами и нашел там  письмо,

неожиданно удержавшее меня в Лондоне. Я вернулся в банк с алмазом и  опять

увидел этого оборванного человека. Снова забирая алмаз  из  банка  сегодня

утром, я встретил этого человека в третий раз, ускользнул от него и  уехал

(прежде  чем  он  успел  напасть  на  мой   след)   с   утренним,   вместо

послеобеденного, поездом. Вот я здесь с алмазом, и  мы  оба  в  целости  и

сохранности. И какую же первую новость я слышу? Я слышу,  что  здесь  были

три странствующих индуса и что мой приезд из Лондона и то,  что  я  должен

иметь при себе, были главным предметом их разговора в то время, когда  они

думали, что они одни. Не стану терять время на  рассказ  о  том,  как  они

выливали чернила  в  ладонь  мальчика  и  приказывали  ему  увидеть  вдали

человека. Штука эта, которую я часто видел на Востоке, и по моему  мнению,

и по вашему, не более как фокус. Вопрос, который мы теперь должны  решить,

состоит в том, не  приписываю  ли  я  ошибочно  большое  значение  простой

случайности, или мы действительно имеем доказательство, что индусы  напали

на след Лунного камня с той минуты, как он взят из банка?

   Но  ни  он,  ни  я,  казалось,  не  были  расположены  заниматься  этим

исследованием. Мы посмотрели друг на друга, потом на прилив,  все  выше  и

выше покрывавший Зыбучие пески.

   - О чем вы думаете? - вдруг спросил мистер Фрэнклин.

   - Я думаю, сэр, - ответил я, - что  мне  хотелось  бы  зарыть  алмаз  в

зыбучий песок и решить этим вопрос раз и навсегда.

   - Если вы имеете у себя в кармане стоимость Лунного  камня,  -  ответил

мистер Фрэнклин, - объявите это, Беттередж, и дело с концом!

   Любопытно заметить, как облегчает вас самая пустая шутка, когда  у  вас

неспокойно на душе.  Нам  показалась  очень  забавной  мысль  покончить  с

законной  собственностью  мисс  Рэчель  и  ввести   мистера   Блэка,   как

душеприказчика, в страшные хлопоты, хотя теперь я не могу понять, что  тут

было смешного.

   Мистер Фрэнклин первый снова вернулся к предмету разговора. Он вынул из

кармана конверт, вскрыл его и подал мне лежавшую там бумагу.

   - Беттередж, - сказал он, - мы  должны  в  интересах  тетушки  обсудить

вопрос о том, какая причина заставила полковника оставить  это  наследство

своей племяннице. Припомните обращение леди Вериндер  со  своим  братом  с

того самого времени, как он вернулся в Англию, и до той минуты,  когда  он

сказал вам, что будет помнить день рождения племянницы. И прочтите это.

   Он дал мне выписку из завещания полковника. Она при мне, когда  я  пишу

эти строки, и я ее списываю сюда для вас:

   "В-третьих и в  последних,  дарю  и  завещаю  моей  племяннице,  Рэчель

Вериндер, единственной дочери сестры моей Джулии Вериндер, вдовы, - в  том

случае, если ее мать, названная Джулия Вериндер,  будет  жива  после  моей

смерти, - желтый алмаз, принадлежащий  мне  и  известный  на  Востоке  под

названием Лунного камня. И поручаю моему душеприказчику отдать  алмаз  или

самому, или через какого-нибудь надежного посредника, которого он выберет,

в собственные руки вышеупомянутой племянницы моей Рэчель, в первый же день

ее рождения после моей смерти и в присутствии, если возможно, моей сестры,

вышеупомянутой Джулии Вериндер. И я  желаю,  чтобы  вышеупомянутой  сестре

моей был сообщен посредством верной копии третий и последний  пункт  моего

завещания, что я дарю алмаз дочери ее Рэчель в знак моего полного прощения

за тот вред, который ее поступки причинили моей репутации,  а  особенно  в

доказательство, что я  прощаю,  как  и  следует  умирающему,  оскорбление,

нанесенное  мне  как  офицеру  и  джентльмену,  когда  ее  слуга,  по   ее

приказанию, не пустил меня к ней в день рождения ее дочери".

   Я возвратил бумагу мистеру Фрэнклину, решительно  недоумевая,  что  ему

ответить. До этой минуты я думал, как вам известно, что полковник умер так

же нечестиво, как и жил. Не скажу, чтобы копия с этого завещания заставила

меня переменить это мнение; скажу только, что она поколебала меня.

   - Ну, - спросил мистер Фрэнклин, - теперь, когда вы прочли  собственные

слова полковника, что вы на это скажете? Привезя Лунный камень к тетушке в

дом, служу я слепо  его  мщению  или  оправдываю  его,  как  раскаявшегося

христианина?

   - Тяжело представить себе, сэр, - ответил я, - что он  умер  с  гнусным

мщением в сердце и с  гнусным  обманом  на  устах.  Одному  богу  известна

правда. Меня не спрашивайте.

   Мистер Фрэнклин вертел и комкал в руках выписку из завещания, как будто

надеясь выжать из нее таким образом истину. В то же время он  поразительно

изменился. Из живого и веселого он сделался теперь, непонятно как,  тихим,

торжественным, задумчивым молодым человеком.

   - Этот  вопрос  имеет  две  стороны,  -  сказал  он:  -  объективную  и

субъективную. Которую нам предпочесть?

   Он получил не только французское, но и немецкое воспитание. До сих  пор

он находился под влиянием,  как  я  полагал,  первого  из  них.  А  теперь

(насколько я мог разобрать) его место заступило  второе.  Одно  из  правил

моей жизни: никогда не примечать того, чего я не понимаю. Я выбрал среднее

между объективной и субъективной стороной. Говоря  попросту,  я  вытаращил

глаза и не сказал ни слова.

   - Извлечем сокровенный смысл из всего этого, - сказал мистер  Фрэнклин.

- Почему дядя отказал алмаз Рэчель? Почему не отказал он его тетушке?

   - Это, по крайней мере,  отгадать  не  трудно,  сэр,  -  ответил  я.  -

Полковник Гернкастль знал хорошо, что миледи не захочет  принять  никакого

наследства от него.

   - Но почему он знал, что Рэчель не откажется также?

   - Есть ли на свете молодая девушка, сэр, которая могла  бы  устоять  от

искушения принять такой подарок, как Лунный камень?

   - Это субъективная точка зрения, - сказал мистер Фрэнклин. - Вам делает

большую честь, Беттередж, что вы способны на субъективную точку зрения. Но

в завещании полковника есть еще другая тайна, до сих пор  не  объясненная:

почему он дарит свой камень  Рэчель  в  день  ее  рождения  лишь  при  том

необходимом условии, чтобы мать ее была в живых?

   - Я не желаю порочить покойника, сэр, - ответил  я,  -  но  если  он  с

умыслом оставил в наследство сестре хлопоты и опасность через ее дочь,  то

непременным условием этого наследства должно было быть, чтобы  сестра  его

находилась в живых, дабы почувствовать всю неприятность этого.

   - О! Так вот  какие  вы  приписываете  ему  намерения!  Это  опять-таки

субъективное истолкование! Бывали вы в Германии, Беттередж?

   - Нет, сэр. А ваше истолкование, позвольте узнать?

   - Мне кажется, - сказал мистер Фрэнклин, - что цель  полковника,  может

быть, состояла не в том, чтобы принести пользу племяннице, которую он даже

никогда не видел, но чтобы доказать сестре, что он простил ее, и  доказать

очень любезно, посредством подарка, сделанного ее дочери.  Это  совершенно

другое  объяснение  по  сравнению  с  вашим,  Беттередж,  и  оно   внушено

объективной точкой зрения. По всему видно,  что  одно  истолкование  может

быть так же справедливо, как и другое.

   Доведя  дело  до  этого  приятного  и  успокоительного  вывода,  мистер

Фрэнклин,  по-видимому,  решил,  что  он  исполнил  все,   что   от   него

требовалось. Он бросился навзничь на песок и спросил, что  же  ему  теперь

делать.

   Он выказал себя таким умным и  дальновидным,  прежде  чем  пуститься  в

заграничную тарабарщину, и все время до такой степени  первенствовал  надо

мной в этом деле, что я совершенно не  был  готов  к  внезапной  перемене,

когда он, сложив  оружие,  вдруг  обратился  за  помощью  ко  мне.  Только

впоследствии узнал я от мисс Рэчель, - первой, кто сделал это открытие,  -

что странные перемены и переходы в мистере Фрэнклине  происходили  от  его

заграничного воспитания. В том возрасте, когда мы все  способны  принимать

нашу окраску как отражение окраски других людей, его послали за границу, и

он переходил от одной нации к другой, прежде чем настала  пора  для  того,

чтобы  какой-нибудь  один  преимущественный  колорит  установился  на  нем

твердо. Вследствие этого он воротился  с  такими  различными  сторонами  в

своем  характере,  более  или  менее  неоконченными  и  более  или   менее

противоречащими одна другой, что как будто  проводил  жизнь  в  постоянном

несогласии с самим собой. Он мог быть и деловым человеком  и  лентяем,  со

сбивчивым и с ясным умом, образцом решимости и беспомощности в одно  и  то

же время. У него была и французская, и немецкая,  и  итальянская  сторона;

первоначальный, английский фундамент выказывался иногда,  как  бы  говоря:

"Вот я жалко исковеркан, как вы видите, но  кое  в  чем  я  остался  самим

собой".  Мисс  Рэчель  обыкновенно  говорила,  что   итальянская   сторона

одерживала верх в тех случаях, когда он неожиданно сдавал и просил вас  со

своей милой кротостью снять с него ответственность  и  возложить  на  свои

плечи. Вы не будете к нему несправедливы, я полагаю, если  заключите,  что

итальянская сторона одержала верх и теперь.

   - Вам самим следует решить, сэр, - сказал я, - что  теперь  делать;  уж

конечно, не мне.

   Мистер Фрэнклин, по-видимому, не оценил всей силы моих  слов,  -  в  то

время он был в таком состоянии, что не мог видеть ничего, кроме  неба  над

своей головой.

   - Я не желаю пугать тетушку без причины, - сказал он, - но и  не  желаю

оставлять ее без надлежащего предостережения. Если бы на моем  месте  были

вы, Беттередж, - скажите мне в двух словах, что бы сделали вы?

   Я сказал ему в двух словах:

   - Подождал бы.

   - Готов от всего сердца, - сказал мистер Фрэнклин. - Долго ли?

   Я начал объяснять свою мысль.

   - Как я понимаю, сэр, - сказал я, - кто-нибудь должен  же  отдать  этот

проклятый алмаз мисс Рэчель в день ее рождения, и вы  можете  сделать  это

точно так же, как всякий другой. Очень хорошо. Сегодня двадцать пятое мая,

а день рождения двадцать первого июня. Перед  нами  почти  четыре  недели.

Подождем и посмотрим, что случится за  это  время,  и  либо  предостережем

миледи, либо нет - в зависимости от обстоятельств.

   - Прекрасно, Беттередж, - воскликнул мистер  Фрэнклин.  -  Но  что  нам

делать с алмазом до дня рождения?

   - То же, что сделал ваш отец, сэр, - ответил я. - Отец ваш сдал  его  в

банк в Лондоне, а вы отдайте его в банк во Фризинголле.

   Фризинголл - наш ближайший город,  и  банк  его  так  же  надежен,  как

Английский банк.

   - Будь я на вашем месте, сэр, - прибавил я, -  я  прямо  отправился  бы

верхом с алмазом во Фризинголл, прежде чем дамы вернутся.

   Возможность предпринять что-нибудь, да еще  верхом,  заставила  мистера

Фрэнклина мигом вскочить на  ноги.  Он  вскочил  и  бесцеремонно  заставил

встать и меня.

   - Беттередж, вы золото, а не человек! - сказал он. - Пойдем,  и  велите

тотчас же оседлать самую лучшую лошадь в конюшне.

   Тут, слава богу, английский фундамент  проступил  наконец  сквозь  весь

заграничный лоск! Это был тот  же  мистер  Фрэнклин,  которого  я  помнил,

оживившийся по-прежнему при мысли  о  поездке  верхом  и  напомнивший  мне

доброе старое время. Оседлать для пего лошадь? Я оседлал бы ему двенадцать

лошадей, если бы только он мог поскакать на всех разом!

   Мы  поспешно  возвратились  домой,  поспешно  велели   оседлать   самую

быстроногую лошадь из всей конюшни, и  мистер  Фрэнклин  поспешно  ускакал

отдать в кладовую банка проклятый алмаз. Когда затих стук копыт его лошади

в аллее и я опять остался один,  я  почти  готов  был  спросить  себя,  не

привиделось ли мне все это во сне.

 

 

 

   Глава VII

 

   Пока  я  находился  в  такой  растерянности,  чрезвычайно  нуждаясь   в

чем-нибудь успокоительном для приведения в порядок своих чувств, дочь  моя

Пенелопа  попалась  мне  навстречу,  точь-в-точь  как  ее  покойная   мать

попадалась мне на лестнице, и тотчас пристала  ко  мне  с  расспросами.  Я

рассказал  ей  о  своей  встрече  с  мистером  Фрэнклином.  При  настоящих

обстоятельствах оставалось только одно - тотчас же прихлопнуть гасильником

любопытство Пенелопы. Я ответил ей, что мы с мистером Фрэнклином толковали

об иностранной политике и договорились до того, что оба крепко заснули  на

солнце. Попробуйте дать этот ответ, когда жена или дочь пристанут к вам  с

неуместным вопросом, и будьте уверены, что, по природной женской кротости,

они расцелуют вас и опять станут приставать при первом же удобном случае.

   День прошел, и миледи с мисс Рэчель вернулись.

   Бесполезно говорить, как они  удивились,  когда  услыхали,  что  мистер

Фрэнклин Блэк приезжал и опять уехал верхом.  Бесполезно  также  говорить,

что _они_ тотчас задали неуместные вопросы и что "иностранная политика"  и

крепкий сон на солнце не годились для _них_. Не придумав ничего другого, я

сказал, что приезд мистера Фрэнклина с  ранним  поездом  надо  единственно

приписать одной из его причуд. Когда меня  спросили,  неужели  отъезд  его

верхом был также причудой,  я  ответил:  "Да,  точно  так",  и  отделался,

кажется, очень ловко.

   Преодолев  затруднения  с  дамами,  я  нашел  еще  больше  затруднений,

ожидавших меня, когда  вернулся  в  свою  комнату.  Пришла  Пенелопа  -  с

природной женской кротостью - поцеловать меня  и  -  с  природным  женским

любопытством - задать новый  вопрос.  На  этот  раз  она  только  пожелала

узнать, что случилось с нашей второй служанкой, Розанной Спирман.

   Оставив мистера Фрэнклина  и  меня  на  Зыбучих  песках,  Розанна,  как

оказалось, воротилась домой в  самом  непонятном  расположении  духа.  Она

менялась в лице (если верить Пенелопе), как  цвета  радуги.  Она  была  то

весела, то грустна без всякой причины. Не переводя духа, она задала  сотню

вопросов о мистере Фрэнклине Блэке и тотчас же рассердилась на Пенелопу за

то, что та предположила, будто посторонний джентльмен смог  заинтересовать

ее. Заметили, как она, улыбаясь, чертила  имя  мистера  Фрэнклина  на  дне

своего рабочего ящика. Застали ее в слезах, смотрящей в  зеркало  на  свое

уродливое  плечо.  Знала  ли  она  прежде  мистера  Фрэнклина?  Совершенно

невозможно! Не слыхали ли они чего-нибудь друг о друге? Опять  невозможно!

Я мог засвидетельствовать, что удивление мистера Фрэнклина было  искренно,

когда  он  увидел,  как  девушка   смотрит   на   него.   Пенелопа   могла

засвидетельствовать, что любопытство  девушки  было  искренно,  когда  она

расспрашивала о мистере Фрэнклине. Разговор наш был довольно скучен до тех

пор, пока дочь моя вдруг не высказала самое нелепое предположение, какое я

когда-либо слышал в своей жизни.

   - Батюшка, - сказала Пенелопа совершенно серьезно,  -  остается  только

одно объяснение: Розанна влюбилась в мистера  Фрэнклина  Блэка  с  первого

взгляда.

   Вы  слышали  о  прелестных  молодых  девицах,  влюблявшихся  с  первого

взгляда, и  находили  это  весьма  естественным.  Но  чтобы  горничная  из

исправительного дома, дурная собой  и  с  уродливым  плечом,  влюбилась  с

первого взгляда в джентльмена, приехавшего в гости к ее госпоже?!  Найдите

мне что-нибудь, подобное этой нелепости в любом  романе,  если  можете.  Я

хохотал до слез. Пенелопа рассердилась на меня за мою веселость.

   - Я прежде не замечала, чтобы вы были жестоки, батюшка, -  сказала  она

очень кротко и ушла.

   Слова моей девочки точно обдали меня холодной  водой.  Я  взбесился  на

себя за то, что разволновался, когда она проговорила их,  -  но  это  было

именно так. Мы переменим предмет рассказа, если вы  позволите.  Мне  жаль,

что я вынужден был написать об этом, - и не без причины,  как  вы  увидите

дальше.

   Настал вечер; звонок, возвещавший, что пора одеваться к обеду, раздался

прежде, чем мистер  Фрэнклин  возвратился  из  Фризинголла.  Я  сам  отнес

горячую воду к нему в комнату, ожидая услышать после  этого  необыкновенно

продолжительного  отсутствия  о  каком-нибудь  приключении.  Но,  к  моему

великому разочарованию (вероятно, и к вашему), не случилось ничего. Он  не

встретился с индусами ни по пути туда,  ни  на  обратном  пути.  Он  отдал

Лунный камень в банк, сказав просто,  что  это  камень  очень  дорогой,  и

привез расписку в кармане. Я сошел вниз, чувствуя, что  после  всех  наших

утренних тревог об алмазе конец этот слишком обыден.

   Как произошло свидание мистера Фрэнклина с теткой и кузиной, не знаю.

   Я дал бы многое, чтобы служить за столом  в  этот  день.  Но  при  моем

положении в доме служить за обедом (исключая большие семейные празднества)

значило бы унизить свое достоинство в глазах других слуг, - миледи  и  без

того считала меня довольно склонным к этому; не к  чему  было  искать  еще

случая для  этого.  Известия  из  "верхних  областей"  в  тот  вечер  были

принесены мне Пенелопой  и  лакеем.  Пенелопа  сказала,  что  мисс  Рэчель

никогда не занималась так тщательно своей прической и никогда не  казалась

так весела и хороша. Лакей донес, что сохранение почтительного спокойствия

в присутствии высших и прислуживание мистеру Фрэнклину Блэку за  обедом  -

две вещи самые несовместимые, какие только  случалось  ему  встретить  при

исполнении своих обязанностей. Позднее вечером мы услышали, как они играли

и пели дуэты. Мистер Фрэнклин брал высоко, мисс Рэчель еще выше, а  миледи

на фортепиано, поспевая за ними, как на скачках, так сказать, через канавы

и заборы, благополучно помогала им, так что  приятно  было  слышать  их  в

открытые окна  на  террасе.  Еще  позднее  я  отнес  мистеру  Фрэнклину  в

курительную комнату содовой  воды  и  виски  и  увидел,  что  мисс  Рэчель

вытеснила алмаз из его головы.

   - Самая очаровательная девушка из всех виденных мною, с тех пор  как  я

вернулся в Англию! - Вот все, чего я мог от него добиться, покуда старался

навести разговор на более серьезные предметы.

   Около полуночи я вместе с моим помощником (Самюэлем, лакеем) обошел, по

обыкновению, вокруг дома, чтобы запереть все двери. Когда все  двери  были

заперты, за  исключением  боковой,  отворявшейся  на  террасу,  я  отослал

Самюэля спать, а сам вышел подышать  свежим  воздухом,  прежде  чем  пойду

спать в свою очередь.

   Ночь была тихая и душная, и луна сияла на небе. Так было  тихо,  что  я

слышал время от времени  очень  слабо  и  глухо  шум  моря,  когда  прибой

подкатывался к песчаному берегу возле устья  нашей  маленькой  бухты.  Дом

стоял так, что на  террасе  было  темно;  но  яркий  лунный  свет  освещал

песчаную дорожку, шедшую по другую сторону  террасы.  Поглядев  сперва  на

море, а потом в ту сторону, я увидел тень человека,  отбрасываемую  лунным

светом из-за угла дома.

   Будучи стар и лукав, я не вскрикнул; но так как я также,  к  несчастью,

стар и тяжел, ноги изменили мне на песке.  Прежде  чем  я  успел  тихонько

пробраться за угол, как намеревался, я услышал топот ног полегче моих - и,

как мне показалось, не одной пары, - торопливо удалявшихся. Когда я  дошел

до угла, беглецы, кто бы они там ни были, исчезли в кустарнике  по  другую

сторону дорожки и скрылись из глаз между густыми деревьями и кустами в той

части парка. Из кустарника они могли легко пробраться через наш  забор  на

дорогу. Будь я сорока годами моложе, я, быть может, и успел бы поймать  их

прежде, чем они убегут из нашего парка. Теперь  же  я  возвратился,  чтобы

послать пару ног помоложе моих. Не потревожив никого, Самюэль  и  я  взяли

ружья, обошли вокруг дома и обшарили кустарники.  Удостоверившись,  что  в

наших владениях никто не прятался, мы вернулись. Пройдя через дорожку, где

я видел тень, я в первый раз приметил светлую вещицу, лежавшую  на  песке,

освещенную луной. Подняв эту вещицу, я увидел, что это  была  скляночка  с

густой, приятного запаха, жидкостью, черной, как чернила.

   Я ничего не сказал Самюэлю. Но вспомнив, что Пенелопа  говорила  мне  о

фокусниках и о том, как они наливали чернила на ладонь мальчика, я  тотчас

догадался, что спугнул трех индусов, шатавшихся около дома  и  старавшихся

своим языческим способом разузнать в эту ночь об алмазе.

 

 

 

   Глава VIII

 

   Здесь на мгновение сделаем остановку.

   Призвав на помощь свои воспоминания и дневник Пенелопы, я вижу, что  мы

можем быстро пройти промежуток между приездом мистера  Фрэнклина  Блэка  и

днем рождения мисс Рэчель. Большая часть этого времени прошла, не  принеся

с собой ничего, достойного упоминания. С вашего  позволения  и  с  помощью

Пенелопы  я  упомяну  здесь  только  о  некоторых  событиях,  чтобы  потом

продолжать рассказывать историю день за днем, как только мы дойдем до того

времени, когда Лунный камень сделался в  нашем  доме  предметом  всеобщего

внимания.

   Начну со скляночки приятно пахнущих чернил, которую я нашел на песчаной

дорожке ночью.

   На следующее утро (двадцать шестого числа) я показал мистеру  Фрэнклину

эту колдовскую штуку и сообщил ему то, что уже рассказал  вам.  Он  решил,

что индусы не только следили за алмазом, но имели глупость верить  в  свое

колдовство, -  он  подразумевал  под  этим  знаки  над  головою  мальчика,

наливание чернил на его ладонь и  надежду,  что  ребенок  увидит  людей  и

предметы, недоступные для человеческого  зрения.  Мистер  Фрэнклин  сказал

мне, что и у нас, так же как на Востоке,  есть  люди,  занимающиеся  этими

странными фокусами (однако без чернил) и называющие их французским именем,

чем-то вроде "ясновидения".

   - Поверьте, -  сказал  мистер  Фрэнклин,  -  индусы  убеждены,  что  мы

оставили алмаз здесь, и привезли с  собою  своего  ясновидящего  мальчика,

чтобы он показал им дорогу к нему, как только они заберутся в дом.

   - Вы полагаете, сэр, что они повторят свою попытку? - спросил я.

   - Это зависит от того,  что  именно  мальчик  может  сказать.  Если  он

способен увидеть алмаз в железном сундуке фризинголлского банка, индусы до

поры до времени не будут тревожить нас своими посещениями. Если  он  этого

не сможет, у нас еще будет случай спугнуть их  в  кустарнике,  прежде  чем

пройдет несколько ночей.

   Я ожидал, что именно так и  будет,  но  странное  дело  -  случай  этот

действительно больше не повторился.

   Услышали ли фокусники в городе, что мистера Фрэнклина видели в банке, и

вывели из этого свое заключение, или мальчик  действительно  увидел  алмаз

там, где он теперь находился (чему я решительно не  верю),  или  это  было

простым совпадением, только ни тени индуса не показалось возле нашего дома

в те недели, которые прошли до рождения мисс Рэчель. Фокусники  оставались

в городе и в окрестностях, занимаясь своим ремеслом, а мистер Фрэнклин и я

ждали, что будет, решив не тревожить мошенников слишком рано, выказывая им

свои подозрения. Этим отчетом о поступках обеих сторон  и  кончается  все,

что я могу пока сказать об индусах.

   С двадцать девятого числа мисс Рэчель и мистер Фрэнклин придумали новый

способ проводить время, которое иначе  им  некуда  было  бы  девать.  Есть

причины обратить особенное внимание на занятие, которое  их  увлекло,  так

как оно имеет отношение к случившемуся позже.

   Вообще говоря, господа имеют в жизни весьма неудобный подводный  камень

- свою собственную праздность.  Жизнь  их  по  большей  части  проходит  в

изыскивании какого-нибудь занятия; и любопытно видеть - особенно,  если  у

них  есть  вкус  к  чему-нибудь  умственному,  -  как  часто   они   слепо

набрасываются на предмет прямо-таки отвратительный. В  девяти  случаях  из

десяти они принимаются или мучить кого-нибудь, или портить  что-нибудь,  и

при этом твердо убеждены, что образовывают свой ум,  тогда  как,  попросту

сказать, они только поднимают кутерьму  в  доме.  Я  видел    сожалением

должен сказать), что и дамы, точно так же как мужчины, разгуливают изо дня

в день, например, с пустыми коробочками от пилюль и ловят  ящериц,  жуков,

пауков и лягушек, а возвращаясь домой, втыкают в  несчастных  булавки  или

режут их без малейшего угрызения совести на  куски.  Вы  видите,  как  ваш

барин или барыня разглядывают внутренность паука в увеличительное  стекло,

или вам попадается на лестнице лягушка без головы; а когда вы удивляетесь,

что означает эта отвратительная жестокость, вам говорят, что молодой барин

или молодая барышня имеют наклонность к  естественным  наукам.  Иногда  же

опять-таки вы замечаете, как они по целым часам, из нелепого  любопытства,

портят прекрасные цветы острым инструментом, стараясь узнать, из чего  они

сделаны. Разве цвет их сделается красивее или запах приятнее  оттого,  что

вы это узнаете? Да ведь нужно же бедняжкам провести время -  видите  ли  -

нужно же провести время! Вы пачкались в грязи и  лепили  из  нее  пирожки,

когда были ребенком, а когда выросли - пачкаетесь в науках, режете  пауков

и портите цветы. В обоих случаях весь секрет заключается в том, что  вашей

бедной праздной голове не о чем думать, а  вашим  бедным  праздным  ручкам

нечего делать. Тем и кончится, что вы начнете портить красками полотно  да

навоняете ими на весь дом; или разведете  в  стеклянном  ящике  с  грязной

водой головастиков, от которых всех в доме тошнит; или станете  откалывать

и собирать там и сям кусочки камней, посыпая ими домашнюю  провизию;  если

займетесь фотографией, пачкая себе пальцы и беспощадно искажая  физиономию

всех и каждого в доме. Конечно, тяжело приходится  людям,  которые  должны

доставать себе приют, пищу и одежду, чтобы прикрыться. Но  сравните  самый

тяжелый труд, которым вы когда-либо занимались, с тою праздностью, которая

заставляет вас портить цветы и перевертывать желудки пауков, и благодарите

свою счастливую звезду, что ваша голова _должна_ о  чем-нибудь  думать,  а

ваши руки _должны_ что-нибудь делать.

   С удовольствием скажу, что мистер Фрэнклин  и  мисс  Рэчель  не  мучили

никого. Они ограничились тем, что наделали  кутерьмы  и,  надо  отдать  им

справедливость, испортили только одну дверь.

   Мистер  Фрэнклин,  этот  универсальный  гений,  пачкавшийся  во   всем,

допачкался до так называемой "декоративной живописи". Он сообщил нам,  что

изобрел новый состав для разведения краски;  как  он  изготовлялся,  я  не

знаю. А чем отличался этот состав, я могу сказать вам в  двух  словах:  он

вонял. Так как  мисс  Рэчель  непременно  хотела  испробовать  этот  новый

состав, мистер Фрэнклин послал в Лондон за материалами и приготовил состав

с таким букетом, что даже собаки чихали, когда входили в комнату; надел на

мисс  Рэчель  передник  и  косыночку  и  заставил  ее   расписывать   свою

собственную  маленькую  гостиную,  называемую,  за  неимением  английского

слова, "будуаром". Начали с  внутренней  стороны  двери.  Мистер  Фрэнклин

счистил с нее всю прекрасную лакировку пемзой и сделал то, что он  называл

"поверхностью для работы". Потом мисс Рэчель покрыла эту  поверхность,  по

его указанию и с его помощью,  узорами  и  фигурами  -  грифами,  птицами,

цветами, купидонами и тому  подобным,  с  рисунков,  сделанных  знаменитым

итальянским живописцем, имени которого я не припомню, - того  самого,  что

поразил мир девой Марией и взял любовницу из  булочной.  Работа  эта  была

самая хлопотливая и прегрязная. Но  наша  барышня  и  молодой  джентльмен,

казалось, не уставали заниматься  ею.  Когда  они  не  ездили  верхом,  не

принимали гостей, не сидели за столом, не пели, они рядышком, трудолюбиво,

как пчелы, портили  дверь.  Какой  это  поэт  сказал,  что  сатана  всегда

придумает какой-нибудь вред даже и для праздных рук? Если  бы  он  занимал

место дворецкого миледи и видел мисс Рэчель с кистью, а мистера  Фрэнклина

с его составом, он не мог бы написать о них ничего правдивее, нежели это.

   Следующий день, о котором стоит упомянуть, было воскресенье,  четвертое

июня.

   В этот вечер мы в людской первый раз обсудили домашний вопрос, который,

так же  как  и  расписывание  двери,  имеет  отношение  к  тому,  что  еще

предстоит.

   Видя, какое удовольствие  мистер  Фрэнклин  и  мисс  Рэчель  находят  в

обществе друг друга и  какая  это  была  бы  прекрасная  парочка  во  всех

отношениях,  мы,  весьма  естественно,  предположили,  что  они   займутся

чем-нибудь другим, кроме расписывания двери; некоторые  из  нас  говорили,

что еще не минует и лето, как в доме будет свадьба. Другие  (во  главе  со

много) соглашались, что, весьма вероятно, мисс  Рэчель  выйдет  замуж;  но

сомневались (по причинам,  которые  сейчас  будут  изложены),  что  мистер

Фрэнклин Блэк будет ее женихом.

   А в том, что мистер Фрэнклин был влюблен, никто из наблюдавших  его  не

сомневался.  Затруднение  состояло  в  том,  чтобы  понять  мисс   Рэчель.

Позвольте мне иметь честь познакомить вас с нею; после этого я предоставлю

вам самим разгадать ее, - если вы сможете.

   Двадцать первого июня наступал восемнадцатый год рождения нашей молодой

барышни. Если вам нравятся брюнетки (как я слышал, в последнее  время  они

вышли из моды в большом свете) и если вы не имеете особенного предрассудка

насчет роста, я скажу, что вы никогда не видели такой хорошенькой девушки,

как мисс Рэчель. Она была мала и гибка, но бесподобно сложена с головы  до

ног. Глядя, как она сидит,  как  стоит  и,  особенно,  как  ходит,  всякий

человек в здравом уме удостоверился бы, что  грация  ее  фигуры  (если  вы

простите мне это выражение) заключается в ее сложении, а не  в  платье.  Я

никогда ни у кого не видел таких черных волос, как у нее. Глаза под  стать

волосам; нос, должен сознаться, довольно мал.  Рот  и  подбородок  (говоря

словами мистера Фрэнклина) - лакомые кусочки для богов, а цвет ее лица (по

тому же неопровержимому свидетельству) был такой же теплый, как солнце,  с

тем великим преимуществом, что  на  него  было  всегда  приятно  смотреть.

Прибавьте ко всему сказанному, что она держала голову прямо,  как  стрела,

надменно,  повелительно,  аристократично,  что  она  имела  чистый  голос,

звучный, как металл, улыбку, которая очень мило возникала в глазах, прежде

чем ей появиться на губах, - и вот вам  ее  портрет  во  весь  рост,  -  я

нарисовал его, как умел.

   А каков был ее характер? Неужели у этого  очаровательного  создания  не

было недостатков? У нее было ровно столько же  недостатков,  сколько  и  у

вас, сударыня, - ни более, ни менее.

   Говоря серьезно, моя милая, хорошенькая мисс  Рэчель,  обладая  бездною

прелестей и очарования, имела один недостаток,  и  строгое  беспристрастие

принуждает меня это признать. Она отличалась от многих других девушек тем,

что у нее были свои собственные идеи и она была так своеобразна, что  даже

шла наперекор модам, если моды шли вразрез с ее вкусом. В  безделицах  эта

независимость была еще сносной, но в делах важных она заходила (как думали

миледи и я) слишком далеко. Она рассуждала так,  как  рассуждают  немногие

женщины вдвое ее старше, никогда не спрашивала совета, никогда не говорила

заранее, что она намерена делать, никогда  не  поверяла  секретов  никому,

даже матери. В малых и больших вещах, с людьми, которых она  любила,  и  с

людьми, которых она ненавидела (и то и другое  с  равной  энергией),  мисс

Рэчель всегда поступала по-своему, полагаясь только на себя и в радостях и

в горестях своей жизни. Часто я слышал от миледи:

   - Лучший друг и злейший враг Рэчель - она сама.

   Прибавлю к этому еще одно и на том закончу.

   При всей ее скрытности, при всем ее своеволии в  ней  не  было  и  тени

фальши. Я не помню, чтобы она когда-нибудь сказала "нет",  думая  "да".  Я

припоминаю, что в детстве не раз эта добрая душа принимала на себя вину  и

подвергалась наказанию за какой-нибудь проступок  любимой  подруги;  никто

никогда не  слыхал  от  нее  признания,  когда  это  обнаруживалось  и  ее

допрашивали. Но никто не слыхал также, чтобы она солгала. Она глядела  вам

прямо в лицо, качая своей упрямой головкой, и говорила просто:

   - Не скажу.

   Снова наказанная за это, она сознавалась, что жалеет, зачем сказала "не

скажу", но, несмотря на то, что ее сажали на  хлеб  и  воду,  все-таки  не

говорила. Своевольна, чертовски своевольна иногда, - я согласен с этим; но

тем не менее это было самое прелестное создание, когда-либо родившееся  на

свет. Может быть, вы найдете тут некоторое противоречие.  В  таком  случае

позвольте шепнуть вам словечко на ушко. Изучайте повнимательнее вашу  жену

в продолжении двадцати четырех часов. Если ваша добрая супруга не  выкажет

за это время какого-нибудь противоречия, помоги вам бог! - вы женились  на

чудовище.

   Теперь я познакомил вас с мисс Рэчель, и это ставит нас лицом к лицу  с

вопросом о видах этой молодой девицы на замужество.

   Двенадцатого нюня госпожа моя послала приглашение одному джентльмену  в

Лондон  приехать  на  день  рождения  мисс  Рэчель.  Этому-то  счастливому

смертному, как я полагал, было отдано ее сердце. Как и мистер Фрэнклин, он

был ее кузен. Звали его мистер Годфри Эбльуайт.

   Вторая сестра миледи (не пугайтесь, мы не станем на  этот  раз  слишком

глубоко вдаваться в семейные дела)  -  вторая  сестра  миледи,  говорю  я,

испытала разочарование в любви, а  потом,  лишь  бы  только  выйти  замуж,

отважилась на то, что называется "неравным браком". Страшно взбаламутилась

вся семья, когда высокородная  Каролина  непременно  захотела  быть  женою

мистера Эбльуайта, фризинголлского банкира. Он был  очень  богат  и  очень

добр и произвел на свет огромную семью, -  все  это  пока  говорит  в  его

пользу. Но он вздумал занять высокое положение, -  и  это  говорит  против

него. Однако время и прогресс современного просвещения поправили  дело,  и

неравный брак обошелся благополучно. Мы теперь все либералы (только бы  вы

не могли оцарапать меня, если  я  оцарапаю  вас),  -  какое  мне  дело,  в

парламенте вы или нет, мусорщик вы или герцог? Это современный взгляд. А я

держусь современного взгляда. Эбльуайты жили в прекрасном доме  с  большим

парком, в некотором  расстоянии  от  Фризинголла.  Очень  достойные  люди,

весьма уважаемые во всех окрестностях. Мы  не  будем  уделять  им  слишком

много внимания на этих страницах, исключая мистера  Годфри,  второго  сына

мистера Эбльуайта, который займет здесь важное место, с вашего позволения,

так как он имеет отношение к мисс Рэчель.

   При всем блеске, уме и вообще хороших качествах мистер Фрэнклин едва ли

мог, по моему мнению,  затмить  мистера  Годфри  в  глазах  нашей  молодой

барышни.

   Во-первых, мистер Годфри ростом был гораздо выше.  Он  был  выше  шести

футов, цвет лица имел прекрасный, белый, румяный, лицо гладкое и  круглое,

чисто выбритое, на голове  прекрасные  длинные  льняные  волосы,  небрежно

откинутые на затылок. Но  зачем  мне  стараться  описывать  его?  Если  вы

когда-нибудь состояли в комитете дамской благотворительности в Лондоне, вы

знаете мистера Годфри Эбльуайта так же хорошо, как и я. Он был адвокат  по

профессии, дамский угодник по темпераменту и  милосердный  самаритянин  по

собственному выбору. Ни женщины-благотворительницы, ни  нищие  женщины  не

могли без него обойтись. В материнских обществах помощи бедным  роженицам,

в обществах  св.Магдалины  для  спасения  падших  женщин,  в  объединениях

ригористов для помещения на работу бедных  женщин  вместо  бедных  мужчин,

предоставляющих мужчинам  пробиваться,  как  они  сами  знают,  -  он  был

вице-президентом, директором, членом. Где только дамский  комитет,  там  и

мистер Годфри с шляпой в руке сдерживает горячность собрания и ведет милых

дам по тернистому деловому пути. Я полагаю, что это был самый  совершенный

филантроп (с небольшим состоянием), когда-либо рождавшийся  в  Англии.  На

благотворительных митингах не легко было найти  оратора,  равного  ему  по

умению выжимать слезы и деньги. Это был закопченный общественный  деятель.

В последний раз, когда я был в Лондоне,  госпожа  моя  доставила  мне  два

удовольствия. Она послала меня в театр посмотреть танцовщицу, которая всех

сводила с ума,  и  в  Экстер-Холл  послушать  мистера  Годфри.  Танцовщица

выступала с оркестром. Джентльмен выступал с носовым платком и со стаканом

воды. На представлении ногами - давка, на представлении языком -  тоже.  И

при всем том  -  самый  кроткий  невзыскательный  человек,  какого  только

случалось вам встретить. Он любил всех. И все любили его. Какие шансы имел

мистер Фрэнклин, какие шансы имел кто-либо  с  обыкновенной  репутацией  и

обыкновенными способностями рядом с таким человеком?

   Четырнадцатого числа был получен ответ от мистера Годфри.

   Он принял приглашение моей госпожи со среды (дня  рождения)  до  вечера

пятницы, -  когда  обязанности  по  комитету  дамской  благотворительности

заставят его воротиться в город. Он вложил в письмо стихи на  то,  что  он

изящно называл "днем рождества"  своей  кузины.  Мне  сообщили,  что  мисс

Рэчель, присоединившись к мистеру Фрэнклину, трунила над этими стихами  за

обедом, и Пенелопа, которая была на стороне  мистера  Фрэнклина,  спросила

меня с торжеством, что я насчет этого думаю.

   - Мисс Рэчель навела _тебя_, душа моя, на фальшивый след, - ответил  я,

- твое чутье не разберет его, а мой нос обмануть  нелегко.  Подожди,  пока

вслед за стихами мистера Эбльуайта появится сам мистер Эбльуайт.

   Дочь моя ответила, что мистер Фрэнклин может попытать  счастья  прежде,

чем поэт явится вслед за  стихами.  Должен  сознаться,  что  действительно

мистер Фрэнклин не оставил ни одной  неиспользованной  возможности,  чтобы

заслужить благосклонность мисс Рэчель.

   Хотя он был одним из  самых  закоренелых  курильщиков,  которых  только

случалось мне встречать,  он  тотчас  бросил  сигары,  когда  она  сказала

как-то, что терпеть не может запах табака,  пропитавшего  его  платья.  Он

спал так дурно после  решения  ограничить  себя  в  курении  и,  лишившись

успокоительного действия табака, к которому привык, приходил каждое утро с

таким расстроенным и изнуренным видом, что сама мисс Рэчель попросила  его

опять приняться за сигары. Но нет! Он не пожелал снова вернуться  к  тому,

что может возбудить в  ней  хотя  бы  минутное  неудовольствие;  он  будет

решительно бороться со своей привычкой  и  возвратит  себе  сон  рано  или

поздно, одною лишь силой воли и терпенья. Вы  можете  сказать,  что  такая

преданность (как внизу в людской и поговаривали) не могла  не  оказать  на

мисс Рэчель надлежащего действия, - преданность, к тому же  поддерживаемая

ежедневным расписыванием двери. Все это очень хорошо, но у нее  в  спальне

висела фотографическая карточка мистера Годфри, изображавшая его говорящим

на  благотворительном  митинге,  с   лицом,   воспламененным   собственным

красноречием, и с  глазами,  самым  восхитительным  образом  выманивавшими

деньги из вашего кармана. Что скажете вы  на  это?  Каждое  утро,  -  сама

Пенелопа признавалась мне, - изображение мужчины смотрело, как причесывали

волосы мисс Рэчель. Он сам скоро будет смотреть на это в действительности,

- таково было мое мнение.

   Шестнадцатого июня случилось происшествие,  понизившее  более  прежнего

шансы мистера Фрэнклина на успех.

   Незнакомый господин, говоривший по-английски  с  иностранным  акцентом,

приехал к нам в дом в это утро и  пожелал  увидеть  мистера  Фрэнклина  по

делу. Дело это не могло относиться к алмазу по  следующим  двум  причинам:

во-первых, мистер Фрэнклин ничего не сказал мне  об  этом;  во-вторых,  он

сообщил о нем (после отъезда иностранца) миледи. Вероятно,  она  намекнула

об этом и дочери. Как бы то ни было, рассказывали,  что  в  тот  вечер  за

игрой на фортепиано мисс Рэчель делала строгие замечания мистеру Фрэнклину

по поводу людей, с которыми он общался, и правил,  которые  он  усвоил  за

границей.  На  следующий  день  в  первый  раз  не  расписывали  дверь.  Я

подозреваю, что какой-нибудь неосторожный поступок  мистера  Фрэнклина  на

континенте (в отношении женщины  или  денежного  долга)  повлек  за  собой

неприятности в Англии. Но все это одни догадки. В данном случае не  только

мистер Фрэнклин, но и миледи оставили меня в неведении.

   Семнадцатого числа туча,  по  всей  видимости,  опять  рассеялась.  Они

вернулись к работе над дверью, и казались такими же добрыми друзьями,  как

и  прежде.  Если   верить   Пенелопе,   мистер   Фрэнклин   воспользовался

примирением, чтобы сделать  предложение  мисс  Рэчель,  и  не  получил  ни

согласия, ни отказа. Моя дочь  была  уверена  (по  некоторым  признакам  и

приметам, которыми я  нахожу  излишним  вам  надоедать),  что  ее  барышня

уклонилась  от  предложения  мистера  Фрэнклина,  отказавшись  верить  его

серьезности, а потом втайне пожалела, что обошлась с  ним  таким  образом.

Хотя Пенелопа была допущена к большей близости со своей молодой  барышней,

чем  обычно  допускаются  горничные,  потому  что  они  с  детства   почти

воспитывались вместе, -  а  все-таки  я  слишком  хорошо  знал  сдержанный

характер мисс Рэчель, для того чтобы поверить в такую откровенность  с  ее

стороны. То, что моя дочь  сказала  мне  в  данном  случае,  было,  как  я

подозревал, скорее ее желанием, нежели слышанным в действительности.

   Девятнадцатого числа  случилось  новое  происшествие.  К  нам  приезжал

доктор. Его приглашали прописать лекарство одной особе, которую я уже имел

случай представить вам на этих страницах, - нашей второй служанке, Розанне

Спирман.

   Эта бедная девушка, приведшая меня в недоумение на Зыбучих  песках,  не

раз еще удивляла меня в течение того времени, о  котором  я  пишу.  Мнение

Пенелопы, что ее подруга влюблена в мистера Фрэнклина  (это  моя  дочь  по

моему приказанию  держала  в  строгой  тайне),  казалось  мне  по-прежнему

нелепым. Но должен признаться, поведение нашей второй  служанки  сделалось

прямо таинственным, чтобы не сказать более.

   Девушка, например, постоянно попадалась навстречу мистеру Фрэнклину,  -

очень хитро и тихо, но попадалась. Он обращал на нее  внимания  не  более,

чем на кошку: ему и в голову не приходило хоть раз взглянуть на некрасивое

лицо Розанны. Аппетит бедняжки, и без того  небольшой,  совсем  пропал,  а

глаза утром выказывали явные признаки бессонницы и слез. Однажды  Пенелопа

сделала щекотливого свойства открытие, о котором мы никому не сказали: она

застала Розанну у туалетного стола мистера Фрэнклина,  когда  та  украдкой

вынимала розу, которую мисс Рэчель дала ему носить  в  петлице,  и  на  ее

место ставила точно такую же розу, но сорванную ею самой. После этого  она

раза два дерзко ответила мне на  мой  доброжелательный  совет  вести  себя

осторожнее, и, что еще  хуже,  она  была  не  слишком  почтительна  в  тех

немногих случаях, когда мисс Рэчель случайно заговаривала с нею.

   Миледи приметила эту перемену и спросила меня, что я думаю об  этом.  Я

старался выгородить девушку, ответив, что, по моему мнению, она не  совсем

здорова, и кончилось тем, что послали за  доктором,  как  упомянуто  выше,

девятнадцатого числа. Он сказал, что у нее расстроены нервы, и сомневался,

годится ли она для услуг. Миледи  предложила  отправить  ее  для  перемены

воздуха в одну из наших отдаленных ферм.  Розанна  просила  и  умоляла  со

слезами на глазах, чтобы  ей  позволили  остаться,  и  в  недобрый  час  я

посоветовал миледи испытать ее еще некоторое время. Как показали события и

как вы скоро увидите, я не мог дать худшего совета.  Если  бы  можно  было

заглянуть в будущее, я собственной  рукой  вывел  бы  Розанну  Спирман  из

нашего дома.

   Двадцатого  числа  была  получена  записка  от   мистера   Годфри.   Он

предполагал заночевать во Фризинголле, имея  надобность  посоветоваться  с

отцом об одном деле. На следующий  день,  после  полудня,  он  и  две  его

старшие сестры должны были приехать к нам  верхом,  задолго  до  обеда.  С

запиской была прислана нарядная шкатулка из китайского фарфора  в  подарок

мисс Рэчель, с любовью и пожеланиями всего наилучшего от ее кузена. Мистер

Фрэнклин подарил ей простой медальон, стоивший вдвое дешевле  шкатулки.  И

все-таки дочь моя Пенелопа - уж таково упрямство  женщин  -  предсказывала

ему успех.

   Слава богу, мы дошли наконец до кануна дня рождения. Сознайтесь, что на

этот раз я вел вас, не слишком мешкая по пути. И развеселитесь, я  порадую

вас новой главой, которая введет вас прямо в самую суть истории.

 

 

 

   Глава IX

 

   Двадцать первого июня, в день рождения, погода с утра была пасмурная  и

переменчивая, но к полудню совершенно прояснилась.

   Мы, слуги, начали этот счастливый день, по  обыкновению,  с  поднесения

маленьких подарков мисс Рэчель,  а  я  произнес  речь,  которую  произношу

ежегодно, как глава слуг. Я следую в этом методу, принятому королевой  при

открытии парламента, - то есть говорю каждый год почти одно и то  же.  Мою

речь (так же, как и речь королевы) до ее произнесения ждут с  нетерпением,

как нечто  такое,  подобного  чему  не  слыхивали  прежде.  Когда  же  она

оказывается вовсе не новою, слушатели, хоть и ворчат немножко, но надеются

услышать что-нибудь поновее в будущем году. Легко управлять и в парламенте

и на кухне, - вот что следует из этого заключить.

   После завтрака мистер Фрэнклин имел со мною тайное совещание  о  Лунном

камне:  пора  было  вынуть  его  из  фризинголлского  банка  и  отдать   в

собственные руки мисс Рэчель.

   Пытался ли он опять объясниться в любви своей кузине и  получил  отказ,

или  продолжительная  бессонница   увеличила   странные   противоречия   и

нерешительность его характера - я  не  знаю.  Но  только  мистер  Фрэнклин

выказал себя весьма невыгодно утром в день рождения. Он двадцать раз менял

свои намерения касательно алмаза. Я со своей стороны придерживался простых

фактов, нам известных. Не случилось ничего такого, что дало бы  нам  повод

тревожить миледи по поводу алмаза и не из-за чего было  отменять  законное

обязательство, по которому мистер Фрэнклин должен был передать алмаз своей

кузине. Таков был мой взгляд на дело, и хотя  мистер  Фрэнклин  много  раз

менял свое решение, он принужден  был  наконец  согласиться  со  мной.  Мы

решили, что он поедет верхом, после ленча, во Фризинголл и привезет  алмаз

и, но всей вероятности, мистера Годфри в обществе двух молодых девиц,  его

сестер.

   Приняв такое решение, наш молодой джентльмен опять  отправился  к  мисс

Рэчель.

   Они провели все утро за раскрашиванием  двери.  Пенелопа,  стоя  рядом,

размешивала краски по их указанию, а миледи, перед ленчем,  то  входила  в

комнату, то выходила, приложив к носу платок (они  злоупотребляли  в  этот

день составом мистера Фрэнклина), и напрасно старалась оторвать художников

от работы. Не ранее трех часов сняли они передники  и  отпустили  Пенелопу

(которая больше всех пострадала  от  состава)  и  смыли  с  себя  всю  эту

пачкотню. Но они добились, чего хотели, - закончили дверь ко дню  рождения

и очень гордились своей работой. Грифы, купидоны и все прочее было, должен

признаться, очень красиво на глаз, но их было  так  много,  они  были  так

перепутаны цветами и девизами, а позы их  представлены  так  ненатурально,

что купидоны эти пренеприятно врезались вам в память на много часов  после

того, как вы имели удовольствие посмотреть на них. Если я прибавлю, что по

окончании утренней работы Пенелопу стошнило в черной кухне, то говорю  это

не из предубеждения против состава. Нет!  Нет!  Он  перестал  вонять,  как

только высох, а если искусство требует подобных жертв, то,  хотя  Пенелопа

родная дочь мне, - я скажу: пусть искусство получит эту жертву.

   Мистер Фрэнклин закусил наскоро за ленчем  и  поехал  во  Фризинголл  -

привезти своих кузин (как он сказал миледи); доставить Лунный камень  (как

было известно только ему и мне).

   Так как это был один из тех торжественных  дней,  когда  я  должен  был

занять место у буфета и распоряжаться во  время  обеда,  то  в  отсутствие

мистера Фрэнклина у меня было чем занять свои  мысли.  Приготовив  вино  и

сделав смотр мужской и женской прислуге, которая должна  была  служить  за

обедом, я ушел к себе собраться  с  мыслями,  прежде  чем  приедут  гости.

Затянувшись - вы знаете чем - и заглянув - вы знаете,  в  какую  книгу,  о

которой я уже имел случай упоминать на  этих  страницах,  я  успокоился  и

душевно и телесно. Меня пробудил - не от  дремоты,  а  от  задумчивости  -

топот копыт,  и  я  пошел  встречать  кавалькаду,  состоявшую  из  мистера

Фрэнклина, его кузена и двух кузин, сопровождаемых грумом старого  мистера

Эбльуайта.

   Мистер Годфри весьма  поразил  меня  тем,  что  был  похож  на  мистера

Фрэнклина в одном отношении, - он казался не в духе. Он,  по  обыкновению,

ласково пожал мне руку и вежливо выразил удовольствие, видя своего старого

друга Беттереджа в столь добром здоровье. Но он был как-то сумрачен,  чего

я ничем не мог объяснить, и когда я спросил о здоровье его  отца,  ответил

довольно коротко:

   - Как всегда, Беттередж!

   Зато  обе  мисс  Эбльуайт  были  веселы  за  десятерых,  и  это  вполне

восстановило равновесие. Они были  почти  так  же  высоки,  как  их  брат,

рослые, желтоволосые, румяные девицы, с избытком крови и мяса; здоровьем и

веселостью так и пышет от них. Бедные лошади прямо подгибались под ними, и

когда они  соскочили  с  седел,  не  дожидаясь  помощи,  то,  уверяю  вас,

подпрыгнули на  земле,  словно  резиновые  мячи.  Все,  что  говорят  мисс

Эбльуайт,  начинается  с  большой  буквы  "О",  все,   что   они   делают,

сопровождается шумом;  они  хихикали  и  кричали  кстати  и  некстати  при

малейшем поводе. "Тараторки" - вот как я их прозвал.

   Воспользовавшись шумом, производимым этими молодыми девицами, я  тайком

обменялся словцом-другим с мистером Фрэнклином в передней.

   - Благополучно привезли алмаз, сэр?

   Он кивнул головой и ударил по нагрудному карману своего сюртука.

   - Видели индусов?

   - Ни одного.

   Дав этот ответ, он спросил о миледи и, услышав,  что  она  в  маленькой

гостиной, направился прямо туда. Он не пробыл там и минуты,  как  раздался

звонок, и Пенелопа доложила мисс Рэчель, что мистер Фрэнклин  Блэк  желает

поговорить с нею.

   Проходя через переднюю спустя полчаса после этого, я вдруг  остановился

как вкопанный, услышавши взрыв восклицаний из маленькой гостиной. Не  могу

сказать, чтобы я испугался, - в этих возгласах мне послышалось любимое "О"

обеих мисс Эбльуайт. Однако я вошел (под предлогом  спросить  распоряжений

об обеде), чтобы узнать, не случилось ли чего-нибудь серьезного.

   Там, у стола, стояла,  как  очарованная,  мисс  Рэчель,  с  злополучным

алмазом полковника в руках. Там, справа и слева от нее, стояли на  коленях

тараторки, пожирая глазами драгоценный камень  и  вскрикивая  от  восторга

всякий раз, как он излучал новый  блеск.  Там,  у  противоположного  конца

стола, стоял мистер Годфри, он всплескивал руками, как взрослый ребенок, и

тихо произносил своим певучим голосом:

   - Бесподобен! Бесподобен!

   Мистер Фрэнклин сидел перед футляром, дергая себя за бороду, и тревожно

поглядывал в сторону окна. А у окна, куда он смотрел, повернувшись  спиною

ко всему обществу, сидел предмет его особого внимания - миледи,  державшая

в руке выписку из завещания полковника.

   Она обернулась, когда я спросил у нее о  распоряжениях  к  обеду,  и  я

увидел фамильную складку у нее на лбу, и фамильный темперамент проглянул в

уголках ее рта.

   - Зайдите через полчаса ко мне в комнату, - ответила она.  -  Я  должна

кое-что вам сказать.

   С этими словами она вышла из гостиной. Было ясно, что ею овладели те же

сомнения,  какие  охватили  мистера  Фрэнклина  и  меня  во  время  нашего

совещания на Зыбучих песках. Что означало завещание Лунного камня? То  ли,

что она жестоко и несправедливо обошлась со своим братом? Или же  брат  ее

был еще хуже, чем она думала о нем? Серьезный вопрос  должна  была  решить

миледи, между тем как ее дочь, ничего  не  зная  о  характере  полковника,

стояла с его подарком в руках.

   Прежде чем я успел, в свою очередь,  выйти  из  комнаты,  мисс  Рэчель,

всегда внимательная к старому слуге, бывшему в доме со  дня  ее  рождения,

остановила меня.

   - Посмотрите, Габриэль, - сказала она и поднесла  сверкнувший  алмаз  к

солнечному лучу, падавшему из окна.

   Господи помилуй! Вот уж поистине алмаз! Величиной с яйцо ржанки! Блеск,

струившийся из него, походил на сияние полной луны. Когда вы  смотрели  на

камень, его золотистая глубина притягивала ваши глаза к себе так,  что  вы

не видели ничего другого. Глубина его казалась неизмеримой;  этот  камень,

который вы могли держать между большим и  указательным  пальцами,  казался

бездонным, как само небо. Сначала он лежал на солнце; потом  мы  затворили

ставни, и он  засиял  в  темноте  своим  собственным  лунным  блеском.  Не

удивительно, что мисс Рэчель была очарована; не удивительно, что кузины ее

то и дело вскрикивали. Алмаз до такой степени обворожил и меня, что я  так

же громко вскрикнул "О", как и  тараторки.  Один  мистер  Годфри  сохранил

самообладание.  Он  обнял  за  талию  своих   сестер   и,   снисходительно

посматривая то на алмаз, то на меня, сказал:

   - Уголь, Беттередж! Простой уголь, мой добрый друг!

   Я полагаю, он сказал это с целью просветить меня. Но он только напомнил

мне об обеде. Я заковылял к своей команде вниз. Когда  я  выходил,  мистер

Годфри проговорил:

   - Милый, старый Беттередж! Я питаю к нему искреннее уважение!

   В  ту  минуту,  когда  он  удостаивал  меня  этим  изъявлением   своего

расположения, он нежно обнимал своих сестер и  нежно  поглядывал  на  мисс

Рэчель, вот какой запас любви таился в нем! Мистер Фрэнклин был  настоящий

дикарь по сравнению с ним.

   Через полчаса я явился, как мне было приказано, в комнату миледи.

   То, что произошло в  этот  вечер  между  моей  госпожой  и  мною,  было

повторением того, что  произошло  между  мистером  Фрэнклином  и  мною  на

Зыбучих песках, с тою лишь разницей, что я умолчал о фокусниках, ибо  пока

ничто не давало  мне  повода  пугать  миледи  на  этот  счет.  Когда  меня

отпустили, я не мог не  заметить,  что  миледи  смотрела  с  самой  черной

стороны на побуждения полковника и  что  она  желала  при  первом  удобном

случае отнять у дочери Лунный камень.

   Возвращаясь на свою половину, я встретил мистера Фрэнклина. Он  пожелал

узнать, не видел ли я его кузину Рэчель. Нет, я ее не видел. Не мог  ли  я

сказать ему, где кузен Годфри? Нет, не мог; но я  начал  подозревать,  что

кузен Годфри должен быть недалеко от  кузины  Рэчель.  Подозрения  мистера

Фрэнклина, по-видимому, приняли то же направление. Он сильно  дернул  себя

за бороду и заперся в  библиотеке,  захлопнув  за  собою  дверь  с  шумом,

который многое обозначал.

   Меня уже не отрывали от приготовлений к обеду, пока  не  настало  время

принарядиться для приема гостей.  Не  успел  я  надеть  белый  жилет,  как

явилась Пенелопа, будто бы для того, чтобы причесать те  немногие  волосы,

которые у меня остались  на  голове,  и  поправить  бант  моего  галстука.

Девочка моя была очень весела, и я видел, что  она  хочет  что-то  сказать

мне. Она поцеловала меня в лысину и шепнула:

   - Новости, батюшка! Мисс Рэчель отказала ему.

   - Кому? - спросил я.

   - Члену дамского комитета, - ответила  Пенелопа.  -  Гадкий  хитрец!  Я

ненавижу его за то, что он старается вытеснить мистера Фрэнклина.

   Если  бы  я  мог  свободно  вздохнуть  в  эту  минуту,   я,   наверное,

запротестовал  бы  против  таких  неприличных   выражений   о   знаменитом

филантропе. Но дочь моя в эту минуту завязывала бант моего галстука, и вся

сила ее чувства перешла в ее пальцы. Я никогда в жизни не был так близок к

удушению.

   - Я видела, как  он  увел  ее  в  цветник,  -  болтала  Пенелопа,  -  и

спряталась за остролистником, чтобы посмотреть,  как  они  воротятся.  Они

ушли рука об руку, и оба смеялись. А воротились они  врозь,  угрюмые,  как

могила, и глядя в разные стороны, так что ошибиться было нельзя. Я никогда

в жизни не была так рада, батюшка! Есть же на  свете  хоть  одна  женщина,

которая может устоять против мистера Годфри Эбльуайта; а будь  я  леди,  я

была бы второю!

   Тут я хотел опять запротестовать. Но моя дочь в это время взяла в  руки

щетку, и вся сила ее пальцев перешла туда. Если вы  плешивы,  вы  поймете,

как она меня исцарапала. Если вы  не  плешивы,  пропустите  эти  строки  и

благодарите бога, что у вас есть защита  между  головной  щеткой  и  кожей

вашей головы.

   -  Мистер  Годфри  остановился  по  другую  сторону  остролистника,   -

продолжала Пенелопа. - "Угодно ли вам, -  сказал  он,  -  чтобы  я  у  вас

остался, как если бы ничего не произошло?" Мисс Рэчель обернулась  к  нему

быстро, как молния. "Вы приняли приглашение моей матери, - сказала она,  -

и вы здесь вместе с ее гостями. Если вы не хотите  возбудить  разговора  в

доме, разумеется, вы останетесь здесь!" Она  сделала  несколько  шагов,  а

потом как будто немножко смягчилась. "Забудем, что  случилось,  Годфри,  -

сказала она, - и останемся кузенами". Она  подала  ему  руку,  которую  он

поцеловал, что я сочла бы за вольность, а потом ушла. Он немножко постоял,

повесив голову и медленно копая каблуком яму в песке;  вот  уж  никогда  в

моей жизни не видела я человека более сконфуженного. "Неловко! - сказал он

сквозь зубы, подняв глаза и направившись к дому, -  очень  неловко!"  Если

это было его мнение о самом себе, то  он  был  совершенно  прав.  Конечно,

довольно неловко. А ведь вышло-то, батюшка, как я вам  давно  говорила!  -

вскричала Пенелопа, в последний раз царапнув меня щеткой изо всех  сил.  -

Настоящий-то - это мистер Фрэнклин!

   Я завладел щеткой и  раскрыл  рот,  чтобы  сделать  выговор,  которого,

сознайтесь, слова и поведение моей дочери вполне  заслуживали.  Но  прежде

чем я успел сказать слово, послышался стук колес.  Это  начали  съезжаться

гости. Пенелопа тотчас убежала.  Я  надел  фрак  и  посмотрел  на  себя  в

зеркало. Голова моя была красна, как рак, но в  других  отношениях  я  был

одет для вечерней церемонии так  прилично,  как  полагалось.  Я  поспел  в

переднюю как раз вовремя, чтобы доложить о двух первых гостях. Вам  нечего

ими особенно интересоваться. Это были только  отец  и  мать  филантропа  -

мистер и миссис Эбльуайт.

 

 

 

   Глава X

 

   Один за другим гости прибывали вслед за Эбльуайтами, пока не  оказались

в полном составе. Включая хозяев,  всех  было  двадцать  четыре  человека.

Прекрасное  это  было  зрелище,  когда  все  уселись  за  стол  и   ректор

фризинголлский, обладавший  превосходным  произношением,  встал  и  прочел

молитву.

   Не буду утомлять вас описанием гостей. Вы не встретите никого из них во

второй раз, - по крайней мере, в моей части  рассказа,  -  за  исключением

двух.

   Эти последние сидели по обе стороны мисс Рэчель,  которая,  как  царица

праздника, естественно была предметом внимания всего общества. На этот раз

она более обыкновенного была  центром,  к  которому  обращали  свои  глаза

присутствующие, потому что (к тайному неудовольствию миледи) на  груди  ее

сиял чудный подарок, затмевавший все остальные, - Лунный  камень.  Он  был

отдан ей без оправы, но этот универсальный гений, мистер Фрэнклин, успел с

помощью своих ловких пальцев и серебряной проволоки  пришпилить  его,  как

брошку, к ее белому платью. Разумеется, все восхищались огромной величиной

и красотой алмаза. Но только двое сказали кое-что не совсем  обыкновенное,

- это были два гостя, о которых я упоминал, сидевшие по правую и по  левую

руку мисс Рэчель.

   Гость по левую руку был мистер Канди, наш фризинголлский доктор.

   Это  был  приятный,  общительный  маленький  человек,  однако,   должен

признаться, с одним недостатком; он любил кстати  и  некстати  восхищаться

собственными шуточками  и  довольно  опрометчиво  вступать  в  разговор  с

незнакомыми. В обществе он постоянно делал ошибки  и  без  всякого  умысла

ссорил других людей между собою. В медицинской  практике  он  держал  себя

гораздо осторожнее, руководствуясь  каким-то  инстинктом  (но  словам  его

врагов), который оказывался  безошибочен  там,  где  более  рассудительные

доктора делали ошибки. То, что он  сказал  об  алмазе  мисс  Рэчель,  было

сказано, по обыкновению, в виде мистификации или шутки. Он  умолял  ее 

интересах науки) взять алмаз да и сжечь.

   - Мы  сначала  нагреем  его,  мисс  Рэчель,  -  говорил  доктор,  -  до

известного градуса  теплоты,  потом  подвергнем  его  действию  воздуха  и

мало-помалу  испарим  алмаз  и  избавим  вас  от  забот  сохранять   такой

драгоценный камень.

   Миледи слушала с таким озабоченным выражением на лице,  словно  желала,

чтобы доктор говорил серьезно и чтобы ему удалось возбудить в мисс  Рэчель

желание пожертвовать для пользы науки своим подарком.

   Другой гость, сидевший по правую  руку  моей  барышни,  был  знаменитый

индийский  путешественник,  мистер  Мертуэт,   который,   рискуя   жизнью,

пробрался, переодевшись, туда, где никогда еще не ступала нога  ни  одного

европейца.

   Это был длинный, худощавый, смуглый, молчаливый человек, утомленный  на

вид и с очень  твердым,  внимательным  взглядом.  Ходили  слухи,  что  ему

надоела будничная жизнь среди людей в наших странах и что  он  тоскует  по

диким странам Востока. За исключением того, что он сказал мисс  Рэчель  по

поводу ее алмаза, вряд ли проговорил он и шесть слов или выпил стакан вина

за  все  время  обеда.   Лунный   камень   был   единственным   предметом,

заинтересовавшим его до некоторой степени. Слава этого камня, по-видимому,

дошла до него давно, когда он  странствовал  в  каких-то  опасных  местах.

Пристально глядя на него, он молчал так  долго,  что  мисс  Рэчель  начала

конфузиться, и наконец сказал ей со своим обычным хладнокровием:

   - Если вы когда-нибудь поедете в Индию,  мисс  Вериндер,  не  берите  с

собою подарка вашего дяди. Индийский алмаз является предметом религиозного

культа в Индии. Я знаю один город и один храм  в  этом  городе,  где  ваша

жизнь не продлилась бы и пяти минут, появись вы с этим украшением.

   Мисс Рэчель, находясь в безопасности в Англии, с  восторгом  слушала  о

той опасности, которая грозила бы ей в Индии. Тараторки были в еще большем

восторге, они шумно побросали ножи и вилки и громко закричали:

   - О, как интересно!

   Миледи задвигалась на своем стуле и переменила разговор.

   По мере того как подвигался обед,  я  примечал  мало-помалу,  что  этот

праздник далеко не так удался, как удавались предыдущие.

   Припоминая теперь день рождения и то,  что  случилось  позже,  я  почти

готов думать, что проклятый алмаз навел какое-то уныние на все общество. Я

потчевал их вином и, будучи привилегированным лицом, следовал вокруг стола

за теми кушаньями, которых брали мало, и шептал гостям:

   - Пожалуйста, попробуйте, я знаю, что это вам понравится.

   В девяти  случаях  из  десяти  они  пробовали  из  уважения  к  старому

оригиналу Беттереджу, - так угодно  было  им  именовать  меня,  -  но  все

напрасно. Разговор не клеился, и мне самому делалось не по себе.  А  когда

кто-нибудь заговаривал, то  всегда  как-то  некстати.  К  примеру,  мистер

Канди, доктор, более обыкновенного наговорил  неловкостей.  Вот  вам  один

образчик, и вы поймете, что я должен был чувствовать, стоя у буфета и всем

сердцем желая успеха празднику.

   Среди дам, присутствовавших за обедом, была почтенная миссис  Тридголл,

вдова профессора. Эта добрая дама беспрестанно говорила о  своем  покойном

муже, никогда не сообщая посторонним того, что он уже отошел в лучший мир.

Я  полагаю,  она  была  уверена,  что  каждый  мало-мальски   образованный

англичанин должен это знать. В одну из  наступивших  заминок  в  разговоре

кто-то упомянул о сухом и довольно  неприличном  предмете  -  об  анатомии

человеческого тела; тотчас же добрая миссис Тридголл завела речь  о  своем

покойном муже, не упоминая, что он умер.  Анатомия,  по  ее  словам,  была

любимым занятием профессора в часы  досуга.  К  несчастью,  мистер  Канди,

сидевший напротив и ничего не знавший о покойном джентльмене, услышал  ее.

Будучи чрезвычайно вежлив, он воспользовался этим случаем, чтобы тотчас же

предложить профессору свои услуги по части анатомических досугов.

   - Недавно в хирургической  академии  получено  несколько  замечательных

скелетов, - сказал мистер Канди через стол своим громким, веселым голосом,

- Я очень советую,  сударыня,  профессору  посмотреть  их,  когда  у  пего

найдется свободный часок.

   Стало так тихо, что можно было бы услышать, как падает  булавка.  Гости

(из уважения к памяти профессора) сидели в  гробовом  молчании.  Я  в  это

время стоял за стулом миссис Тридголл, потчуя ее рейнвейном. Она  опустила

голову и проговорила тихим голосом:

   - Мой возлюбленный супруг уже не существует более.

   К несчастью, мистер Канди не услыхал ее слов и, нисколько не подозревая

истины, продолжал через стол еще громче и вежливее прежнего:

   - Может быть, профессору неизвестно, что с карточкой члена академии  он

может быть там каждый день, кроме воскресенья, от десяти до четырех часов?

   Миссис Тридголл уткнула голову в кружевной  воротник  и  повторила  еще

тише торжественные слова:

   - Мой возлюбленный супруг не существует более.

   Я мигал мистеру Канди через стол. Мисс Рэчель  толкала  его  под  руку.

Миледи бросала на него  невыразимые  взгляды.  Совершенно  бесполезно!  Он

продолжал с добродушием, которого никак нельзя было остановить:

   - Я был бы очень рад послать профессору мою карточку, если вы  сообщите

мне его адрес.

   - Его адрес, сэр, могила, - сказала миссис  Тридголл,  вдруг  выйдя  из

терпения, и заговорила с такой яростью, что рюмки забренчали: -  Профессор

скончался десять лет назад.

   - О великий боже! - сказал мистер Канди.

   Исключая тараторок, которые захохотали, такое  уныние  распространилось

во всем обществе, будто все готовы были убраться вслед за  профессором  и,

подобно ему, взывать из могилы.

   Но  довольно  о  мистере  Канди.  Остальные  гости  вели  себя  так  же

неподобающе, как и доктор. Когда им следовало говорить, они не говорили, а

когда  заговаривали,  то  все  невпопад.  Мистер  Годфри,   обычно   столь

красноречивый на трибуне, решительно не желал  проявлять  себя  в  частном

обществе. Сердит он был или сконфужен после своего поражения в цветнике, я

сказать не могу. Он приберег все свое красноречие для ушей сидевшей с  ним

рядом дамы, члена нашей семьи. Она была участницей  его  комитета,  особой

весьма достойной, с прекрасной обнаженной шеей и с большим пристрастием  к

сухому  шампанскому,  -  она  пила  его,  как  вы  понимаете,  в   большом

количестве. Я стоял за их спиной возле буфета и могу  засвидетельствовать,

что общество лишилось очень назидательного разговора,  который  я  слушал,

откупоривая бутылки, разрезая баранину и  прочее,  и  прочее.  Что  именно

говорили они о благотворительных делах, я не  слышал.  Но  когда  я  начал

прислушиваться к ним, они  уже  давно  перестали  рассуждать  о  женщинах,

разрешающихся от бремени, и о женщинах, спасаемых от бедности, и перешли к

более серьезным предметам. Религия (как я понял из  их  слов,  откупоривая

бутылки и разрезая мясо) означает любовь. А  любовь  означает  религию.  А

земля была небом несколько  обветшалым.  А  небо  было  землею,  несколько

обновившеюся. На земле жили довольно порочные люди, но зато, искупая  это,

все женщины будут на небе членами обширного комитета, где никто никогда не

ссорится,  а  мужчины,  в  виде  ангелов-распорядителей,  будут  исполнять

веления женщин. Прелестно! Прелестно! Но почему  же  мистер  Годфри  лишил

остальное общество такой интересной беседы?

   Вы, может быть, думаете, что  мистер  Фрэнклин  постарался  расшевелить

общество и сделать вечер приятным?

   Ничуть не бывало!  Он  совершенно  оправился  и  был  в  самом  веселом

расположении духа; я подозреваю, что Пенелопа  сообщила  ему,  как  мистер

Годфри был принят в цветнике. Но о чем бы  он  ни  заговаривал,  в  девяти

случаях из десяти он выбирал неловкий предмет или  обращался  невпопад,  и

кончилось тем, что одних он оскорбил,  других  озадачил.  Его  заграничное

воспитание - эти  французская,  немецкая  и  итальянская  стороны  его,  о

которых я упоминал выше, - обнаружилось самым неблагоприятным  образом  за

гостеприимным столом миледи.

   Что вы думаете, например, по поводу его рассуждения о том,  как  далеко

может зайти замужняя женщина в своем расположении к постороннему  мужчине?

Все  это  он  с  французским  остроумием  растолковывал  незамужней  тетке

фризинголлского викария! Что вы скажете, когда он, уклонившись в  немецкую

сторону, объявил одному из землевладельцев, великому авторитету  по  части

скотоводства, говорившему о своей опытности  в  разведении  быков,  -  что

опытность,  строго  говоря,  ничего  не  стоит  и  что  надлежащий  способ

разводить быков состоит в том, чтобы углубиться  в  самого  себя,  развить

идею образцового быка и таким способом произвести его на свет? И  наконец,

какого вы мнения о следующем его выпаде: когда у депутата нашего графства,

ораторствовавшего  за  сыром   и   салатом   по   поводу   распространения

демократизма в Англии,  вырвались  следующие  слова:  -  Если  мы  лишимся

старинной защиты наших прав, мистер Блэк, позвольте вас спросить, что же у

нас останется? - мистер Фрэнклин ответил с итальянской точки зрения:

   - У нас останутся три вещи, сэр: любовь, музыка и салат!

   Мистер Фрэнклин не только  перепугал  людей  подобными  выходками,  но,

когда английская  сторона  его  вышла  наконец  наружу,  он  утратил  свой

заграничный лоск и, перейдя  к  разговору  о  медицинской  профессии,  так

поднял на смех всех докторов, что взбесил  даже  маленького,  добродушного

мистера Канди.

   Спор между ними начался с  того,  что  мистер  Фрэнклин  принужден  был

сознаться, - я забыл, по  какому  поводу,  -  что  в  последнее  время  он

страдает бессонницей. Мистер Канди  сказал  ему  на  это,  что  его  нервы

расстроились и что он немедленно должен начать лечиться.  Мистер  Фрэнклин

ответил, что лечиться и идти ощупью впотьмах - по его мнению,  одно  и  то

же. Мистер Канди, отвечая метким ударом, сказал, что сам  мистер  Фрэнклин

ищет сна ощупью впотьмах и только лекарство может помочь  ему  найти  его.

Мистер Фрэнклин, отражая удар,  с  своей  стороны  сказал,  что  он  часто

слышал, как слепец водит слепца, а теперь в первый раз он узнал,  что  это

значит. Таким образом пререкались они резко и метко, и оба  разгорячились;

особенно мистер Канди до того вышел из себя, защищая свою  профессию,  что

миледи  была  принуждена  вмешаться  и  запретила  продолжать  спор.  Этот

вынужденный необходимостью приказ окончательно уничтожил веселость гостей.

Разговор начинался еще время от времени то там, то сям минуты на две, но в

нем недоставало ни жизни, ни огня. Сатана (или алмаз) вселился в гостей, и

все почувствовали облегчение, когда госпожа  моя  встала  и  подала  дамам

сигнал оставить мужчин за вином.

   Только что расставил я в ряд графины перед старым  мистером  Эбльуайтом

(который заменял хозяина дома), как на террасе раздались звуки,  до  такой

степени испугавшие меня, что я тотчас же утратил свои светские манеры.  Мы

переглянулись с мистером Фрэнклином: это был звук индийского  барабана.  Я

готов был поклясться, что фокусники возвратились к нам, узнав о  появлении

в нашем доме Лунного камня.

   Когда они уже обходили угол террасы, я поспешил к ним, чтоб отослать их

прочь. Но, к несчастью, две тараторки  опередили  меня.  Они  вылетели  на

террасу, как пара фейерверочных ракет, с нетерпением  желая  взглянуть  на

фокусы индусов. Другие дамы последовали  за  ними,  и,  наконец,  вышли  и

мужчины. Прежде чем вы успели  бы  сказать  "господи  помилуй",  мошенники

начали свое представление, а тараторки уже целовали хорошенького мальчика.

   Мистер Фрэнклин стал возле мисс Рэчель,  а  я  позади  нее.  Если  наши

подозрения были справедливы,  она,  ни  о  чем  не  догадываясь,  показала

индусам алмаз на своем платье.

   Не могу сказать, какие штуки они представляли и как  они  представляли.

Раздосадованный неудачным обедом и рассерженный на мошенников, подоспевших

как раз вовремя, чтобы увидеть алмаз собственными глазами,  я,  признаюсь,

совсем растерялся. Первое, что я помню, это внезапное появление  на  сцене

индийского путешественника мистера Мертуэта. Обойдя полукруг стоявших  или

сидевших гостей, он спокойно подошел сзади к фокусникам и вдруг  заговорил

с ними на их родном языке.

   Если б он пронзил их штыком, я  сомневаюсь,  испугались  ли  бы  индусы

сильнее и повернулись ли бы к нему  с  такой  же  быстротою,  как  сейчас,

услыхав первые  слова,  сорвавшиеся  с  его  губ.  Через  минуту  они  уже

кланялись ему самым вежливым и  раболепным  образом.  Обменявшись  с  ними

несколькими словами на неизвестном  языке,  мистер  Мертуэт  ушел  так  же

спокойно, как пришел.  Главный  фокусник,  исполнявший  роль  переводчика,

опять повернулся к зрителям. Я приметил, что кофейное лицо этого  человека

сделалось серым, после  того  как  мистер  Мертуэт  поговорил  с  ним.  Он

поклонился миледи и объявил ей, что  представление  кончилось.  Тараторки,

чрезвычайно разочарованные,  вскричали  громко  "О",  направленное  против

мистера Мертуэта за то, что он остановил представление.  Главный  фокусник

униженно приложил руку к груди и во второй раз сказал,  что  представление

кончено. Мальчик стал обходить всех со шляпой. Дамы  ушли  в  гостиную,  а

мужчины (за исключением мистера Фрэнклина и мистера Мертуэта) возвратились

к своему вину.  Я  с  одним  из  лакеев  пошел  вслед  за  индусами,  чтоб

выпроводить их подальше от нашего дома.

   Возвращаясь через кустарник,  я  почувствовал  запах  табака  и  увидел

мистера Фрэнклина и мистера Мертуэта (последний  курил  сигару),  медленно

ходивших взад и вперед между деревьями. Мистер Фрэнклин сделал  мне  знак,

чтобы я подошел к нему.

   -  Это,  -  сказал  мистер  Фрэнклин,  представляя   меня   знаменитому

путешественнику,  -  Габриэль  Беттередж,  старый  слуга  и  друг   нашего

семейства, о котором я сейчас вам говорил. Повторите ему, пожалуйста,  все

то, что вы сейчас сказали мне.

   Мистер Мертуэт вынул сигару изо рта и со своим обычным утомленным видом

прислонился к дереву.

   - Мистер Беттередж, - начал он, - эти три индуса  такие  же  фокусники,

как мы с вами.

   Новая неожиданность!  Само  собой,  я  спросил  у  путешественника,  не

встречался ли он с этими индусами прежде.

   - Никогда, - ответил мистер Мертуэт, - но я знаю, что  такое  индусские

фокусы. Все, что вы видели сегодня, это только  очень  плохое  и  неловкое

подражание им. Если мой большой и долгий опыт не обманывает меня, эти люди

- брамины высокой касты. Я сказал им, что они переодеты, и вы видите,  как

это их смутило, хотя индусы очень искусно умеют скрывать свои  чувства.  В

их поведении есть какая-то тайна, которой я объяснить не могу; они вдвойне

погрешили против своей касты, - во-первых, переехав через море, во-вторых,

переодевшись фокусниками. В  той  стране,  где  они  живут,  это  страшное

преступление. Должна быть очень серьезная причина для этого и какое-нибудь

не совсем обыкновенное оправдание, чтоб  они  получили  возможность  снова

быть принятыми в свою касту, когда возвратятся на родину.

   Я онемел от изумления. Мистер Мертуэт  продолжал  курить  свою  сигару.

Мистер  Фрэнклин,  маневрируя,  как  показалось  мне,   между   различными

сторонами  своего  характера,  прервал   молчание,   заговорив   в   милом

итальянском  стиле,  сквозь   который   проглядывал   прочный   английский

фундамент.

   - Я не решился бы, мистер  Мертуэт,  беспокоить  вас  нашими  семейными

делами, которые не могут вас интересовать и о  которых  я  сам  не  весьма

охотно говорю вне нашего домашнего круга. Но после  ваших  слов  я  считаю

себя обязанным, в интересах леди Вериндер и ее дочери,  рассказать  вам  о

том, что, может быть, даст вам в руки ключ. Я говорю с вами по секрету, и,

смею надеяться, вы этого не забудете.

   После такого предисловия он передал индийскому путешественнику (перейдя

к ясному французскому способу изложения) все, о  чем  рассказывал  мне  на

Зыбучих песках. Даже бесстрастный Мертуэт  до  того  заинтересовался  этим

рассказом, что дал потухнуть своей сигаре.

   - Что говорит вам обо всем этом ваш опыт? - спросил мистер  Фрэнклин  в

заключение.

   - Мой опыт говорит, - ответил путешественник, -  что  вы  были  гораздо

ближе к смерти, чем бывал я в своей  жизни,  мистер  Блэк,  а  этим  много

сказано.

   Пришла очередь удивиться самому мистеру Фрэнклину.

   - Неужели это так серьезно? - спросил он.

   - По  моему  мнению,  да,  -  ответил  мистер  Мертуэт.  -  Я  не  могу

сомневаться, после всего рассказанного вами, что возвращение Лунного камня

на его место, на чело индусского идола, есть  причина  и  оправдание  того

нарушения закона касты, о котором я вам  говорил.  Эти  люди  будут  ждать

удобного случая с терпением кошек и воспользуются им со свирепостью тигра.

Как вы избавились  от  них,  я  понять  не  могу,  -  прибавил  знаменитый

путешественник, снова закурив свою сигару и пристально  глядя  на  мистера

Фрэнклина. - Вы разъезжали с алмазом взад и вперед здесь и в Лондоне, и вы

еще живы! Постараемся это разъяснить. Я  полагаю,  оба  раза  вы  забирали

алмаз из Лондонского банка среди белого дня?

   - Да, - ответил мистер Фрэнклин.

   - И на улицах тогда было много народа?

   - Много.

   - Вы, разумеется, назначили время, в какое должны были приехать к  леди

Вериндер.  Отсюда  до  станции  местность  уединенная.   Вы   приехали   в

назначенный день?

   - Нет, я приехал четырьмя часами ранее назначенного срока.

   - Позвольте поздравить вас с этим! Когда вы отвезли алмаз назад?

   - Я отвез его через час после приезда сюда, и за три часа до того,  как

меня ожидали здесь видеть.

   - Позвольте опять вас поздравить! Вы привезли его обратно один?

   - Нет. Я приехал с моим кузеном, кузинами и грумом.

   - Позвольте поздравить вас в третий раз! Если когда-нибудь вы вздумаете

попутешествовать вне границ цивилизации, мистер Блэк, дайте мне знать, и я

поеду с вами. Вы счастливый человек.

   Тут я вмешался. Мои английские взгляды не мирились с подобными вещами.

   - Неужели вы хотите сказать, сэр, - воскликнул я, - что  индусы  лишили

бы жизни мистера Фрэнклина, чтобы  овладеть  своим  алмазом,  если  бы  он

предоставил им эту возможность?

   - Вы курите, мистер Беттередж? - спросил путешественник.

   - Курю, сэр.

   - Очень вы дорожите той золой, которая остается на дне вашей трубки?

   - Нисколько не дорожу, сэр.

   - В той стране, из которой приехали  эти  люди,  так  же  мало  дорожат

жизнью человека, как вы золой  из  вашей  трубки.  Если  бы  жизнь  тысячи

человек стояла между ними и возвращением алмаза и если бы они думали,  что

могут убить этих людей безнаказанно, они убили бы  их  всех.  Пожертвовать

кастой дело серьезное в Индии, принести в жертву жизнь не значит ничего.

   На это я сказал, что это шайка воров и убийц. Мистер  Мертуэт  высказал

мнение, что это удивительный народ. Мистер Фрэнклин не  высказал  никакого

мнения, а возвратил нас к делу.

   - Они видели Лунный камень на платье мисс Вериндер, - сказал он. -  Что

теперь делать?

   - То, что  грозил  сделать  ваш  дядя,  -  ответил  мистер  Мертуэт.  -

Полковник Гернкастль понимал, с какими людьми он имеет дело. Пошлите алмаз

завтра (под караулом нескольких человек) в Амстердам.  Велите  сделать  из

него  полдюжины  бриллиантов  вместо  одного.  Тогда  кончится   священное

значение Лунного камня - кончится и опасность.

   Мистер Фрэнклин обернулся ко мне.

   - Нечего делать, - сказал он. - Мы должны завтра же переговорить с леди

Вериндер.

   - А как же сегодня, сэр? - спросил я. - Что, если индусы вернутся?

   Мистер  Мертуэт  ответил  мне  прежде,  чем  успел  заговорить   мистер

Фрэнклин.

   - Индусы не решатся вернуться сегодня, - сказал он. -  Они  никогда  не

идут прямым путем, не говоря уже о таком деле,  как  это,  когда  малейшая

ошибка может быть гибельной для их цели.

   - Но если эти  мошенники  окажутся  смелее,  чем  вы  думаете,  сэр?  -

настаивал я.

   - В таком случае спустите собак, - сказал мистер Мертуэт. - Есть у  вас

большие собаки на дворе?

   - Есть две, сэр. Бульдог и ищейка.

   - Их достаточно. В настоящем случае, мистер Беттередж, бульдог и ищейка

имеют одно большое достоинство: у них, вероятно, нет  ваших  предрассудков

относительно неприкосновенности человеческой жизни.

   Звуки фортепиано донеслись до нас из гостиной, когда он выпустил в меня

этот последний заряд. Он бросил  свою  сигару  и  взял  под  руку  мистера

Фрэнклина, чтобы возвратиться к дамам. Идя за ними в дом, я приметил,  что

небо быстро покрывается тучами.  Мистер  Мертуэт  тоже  это  приметил.  Он

посмотрел на меня и сказал со своей обычной сухостью и насмешливостью:

   - Индусам в нынешнюю ночь понадобятся зонтики, мистер Беттередж!

   Хорошо было ему шутить. Но  я  не  был  знаменитым  путешественником  и

прошел свой жизненный путь, не рискуя жизнью среди воров и убийц в  разных

заморских странах. Я вошел в свою комнатку, сел на  свое  кресло,  весь  в

поту, и спросил себя с отчаянием, что же теперь делать? В таком  тревожном

состоянии духа другие впали бы  в  лихорадку;  _я_  кончил  совсем  другим

образом. Я закурил трубку и заглянул в "Робинзона Крузо".

   Не прошло и пяти  минут,  как  мне  попалось  это  удивительное  место,

страница сто шестьдесят первая:

   "Страх перед опасностью в десять тысяч раз  страшнее  самой  опасности,

видимой глазу, и мы находим, что бремя беспокойства  гораздо  больше  того

несчастья, которое нас тревожит".

   У человека, который после _этого_ не уверует  в  Робинзона  Крузо,  или

недостает в мозгу винтика, или  он  отуманен  самонадеянностью.  Не  стоит

тратить на него доказательства, лучше сохранить их для  человека  с  более

доверчивой душой.

   Я давно уже выкурил вторую трубку и все  восхищался  этой  удивительной

книгой, когда Пенелопа (подававшая чай) пришла  ко  мне  с  донесением  из

гостиной. Она оставила тараторок певшими дуэт, - слова начинались с "О", и

музыка соответствовала словам. Она заметила, что миледи  делала  ошибки  в

висте, чего мы  прежде  никогда  за  ней  по  замечали.  Она  видела,  что

знаменитый путешественник заснул в углу. Она слышала, как мистер  Фрэнклин

потешался над мистером Годфри по поводу дамских комитетов вообще, а мистер

Годфри возражал ему гораздо резче, нежели  приличествовало  джентльмену  с

такими  благопристойными  манерами.  Она  подметила,  как   мисс   Рэчель,

по-видимому пытаясь успокоить миссис Тридголл, показывала  ей  фотографии,

на самом же деле бросала украдкой на мистера Фрэнклина  такие  взгляды,  в

которых ни одна умная горничная не могла ошибиться ни на минуту.  Наконец,

она видела, как мистер Канди, доктор, таинственно исчезнувший из  гостиной

и потом таинственно вернувшийся, вступил в секретный разговор  с  мистером

Годфри. Словом, дела шли гораздо хуже, чем, судя  по  тому,  что  было  за

обедом, мы могли ожидать. Если бы только мы могли продержаться еще  часок,

старик Время подвез бы экипаж и освободил бы нас совсем от гостей.

   Все проходит на этом свете, и даже успокоительное  действие  "Робинзона

Крузо" прошло, когда Пенелопа ушла от меня. Я опять разволновался и  решил

обойти вокруг дома, прежде чем начнется дождь.  Вместо  того  чтобы  взять

лакея, у которого нос был человеческий  и,  следовательно,  бесполезный  в

каком-нибудь непредвиденном случае, я взял  с  собой  ищейку.  Можно  было

положиться на то, что уж _ее_-то нос почуял бы чужого.  Мы  обошли  вокруг

дома и вышли на дорогу; мы вернулись так, как и ушли, - ни с чем, не найдя

нигде притаившегося человеческого существа. Я опять посадил собаку на цепь

и,  возвращаясь  через  кустарник,  встретил  наших   двух   джентльменов,

выходивших ко мне из гостиной. Это были мистер Канди и мистер Годфри;  они

(как сообщила мне Пенелопа) все еще  разговаривали  друг  с  другом,  тихо

смеясь над какой-то забавной выдумкой.  Я  подивился  тому,  что  эти  два

человека подружились, но, разумеется, прошел мимо, будто и не замечая их.

   Прибытие экипажей послужило как бы сигналом к началу  дождя.  Он  полил

так, словно имел намерение лить всю ночь. За исключением доктора, которого

ожидал открытый гиг, все остальное общество с удобством отправилось  домой

в каретах. Я  высказал  опасение  мистеру  Канди,  как  бы  он  не  промок

насквозь. Он же ответил мне, что удивляется, как это я дожил до своих  лет

и не знаю, что кожа доктора непромокаема. Он укатил под дождем, смеясь над

своей шуточкой. И мы, таким образом, избавились от наших обеденных гостей.

Теперь остается рассказать историю этой ночи.

 

 

 

   Глава XI

 

   Когда последний из гостей уехал, я вернулся в холл и  нашел  Самюэля  у

бокового столика, готовившего бренди с содовой водой. Миледи и мисс Рэчель

пришли из гостиной в сопровождении двух джентльменов. Мистер Годфри  выпил

бренди с содовой водой, мистер Фрэнклин не пил ничего. Он сел; вид у  него

был смертельно усталый. Должно быть, разговоры в этот  торжественный  день

измучили его.

   Миледи, повернувшаяся, чтоб пожелать  нам  спокойной  ночи,  пристально

посмотрела на подарок нечестивого  полковника,  блиставший  на  платье  ее

дочери.

   - Рэчель, - сказала она, - куда ты спрячешь на ночь свой алмаз?

   Мисс Рэчель находилась в самом  веселом  расположении  духа,  именно  в

таком расположении, когда хочется говорить пустяки и упорно отстаивать их,

как нечто разумное, что вы, может быть, замечали в молодых девицах,  когда

нервы их возбуждены  в  конце  дня,  переполненного  сильными  ощущениями.

Сперва она объявила, что но знает, куда  спрятать  алмаз.  Потом  сказала:

"Разумеется, положу на туалет вместе с другими вещами". Потом  сообразила,

что алмаз может засиять сам по себе своим странным лунным светом в темноте

и напугать ее ночью. Потом вспомнила об индийском шкапчике, который  стоял

в ее гостиной, и  тотчас  решила  спрятать  индийский  алмаз  в  индийский

шкапчик, чтобы дать возможность  двум  прекрасным  туземным  произведениям

полюбоваться друг на друга. Слушавшая терпеливо  весь  этот  вздор  миледи

вмешалась и остановила Рэчель.

   - Душа моя, твой индийский шкапчик не запирается!

   - Великий боже, мама!  -  вскричала  мисс  Рэчель.  -  Да  разве  мы  в

гостинице, разве у нас в доме есть воры?

   Не  обращая  внимания  на  этот  причудливый  ответ,  миледи   пожелала

джентльменам доброй ночи, потом повернулась к мисс Рэчель и поцеловала ее.

   - Почему бы тебе не дать _мне_ спрятать твой алмаз? - спросила она.

   Мисс Рэчель приняла эти слова так, как  приняла  бы  десять  лет  назад

предложение расстаться с новой куклой. Миледи поняла, что ее в этот  вечер

не уговорить.

   - Приходи ко мне утром, Рэчель, как только встанешь, - сказала она, - я

тебе кое-что расскажу.

   С этими словами миледи медленно ушла от нас, глубоко задумавшись и,  по

всей вероятности, не очень довольная направлением, какое приняли ее мысли.

   Вслед за нею простилась и мисс Рэчель. Сперва она пожала  руку  мистеру

Годфри, который стоял на другом конце залы, разглядывая картину на  стене.

Потом повернулась к мистеру Фрэнклину, все еще молча и утомленно сидевшему

в уголке.

   О чем они говорили между собой, я  не  могу  сказать.  Но,  стоя  возле

большой дубовой рамы, в которую вставлено зеркало, я  увидел  в  нем,  как

она, прежде чем  уйти  спать,  украдкой  вынула  из-за  корсажа  медальон,

подаренный ей мистером Фрэнклином,  и  показала  ему  с  улыбкой,  конечно

означавшей нечто не  совсем  обыкновенное.  Это  обстоятельство  несколько

поколебало мою прежнюю уверенность, и я начал  думать,  что,  может  быть,

Пенелопа права насчет чувств ее барышни.

   Как  только  мисс  Рэчель  перестала  ослеплять  его,  мистер  Фрэнклин

приметил и меня. Его непостоянный нрав, то и дело изменявшийся, уже  успел

измениться и в отношении индусов.

   - Беттередж, - сказал он, - я почти готов допустить, что придал слишком

большое  значение  словам  мистера  Мертуэта,  когда  мы  разговаривали  в

кустарнике. Желал бы я знать, не угостил ли он нас  россказнями,  которыми

так  любят  щегольнуть  путешественники?   Неужели   вы   в   самом   деле

намереваетесь спустить собак?

   - Я сниму с них ошейники, сэр, - ответил я, - и дам им  вволю  побегать

ночью, если они учуют чужой след.

   - Это хорошо, - сказал мистер Фрэнклин. -  Мы  тогда  увидим,  что  нам

делать завтра.  Я  вовсе  не  собираюсь  пугать  тетушку,  Беттередж,  без

серьезной причины. Спокойной ночи!

   Он казался таким усталым и бледным, когда кивнул  мне  головой  и  взял

свечу, чтобы идти наверх, что я осмелился посоветовать ему выпить на  ночь

бренди с содовой. Мистер Годфри, подошедший к нам с другого конца комнаты,

поддержал меня.  Он  самым  дружеским  образом  стал  уговаривать  мистера

Фрэнклина выпить чего-нибудь, прежде чем лечь спать.

   Я упоминаю об этом обстоятельстве потому, что после всего  виденного  и

слышанного мною в этот день  мне  было  приятно  заметить,  что  оба  наши

джентльмена по-прежнему находятся в хороших отношениях. Их словесная битва

(слышанная Пенелопой в гостиной) и соперничество за  благосклонность  мисс

Рэчель, по-видимому, не привели к серьезной размолвке.  Но  ведь  оба  они

были люди светские и с хорошим характером. А люди высокого звания имеют то

достоинство, что никогда так не вздорят между собой, как люди незнатные.

   Мистер Фрэнклин отказался от бренди и пошел наверх с  мистером  Годфри,

так как комнаты их были рядом, но, вероятно, на  площадке  кузен  уговорил

его или, по обыкновению, у него изменилось настроение.

   - Может быть, мне и захочется выпить ночью, - крикнул он, - пришлите-ка

мне в комнату бренди.

   Я послал Самюэля с бренди и водой,  а  потом  вышел  снять  ошейники  с

собак. Обе они чуть не сошли с ума от удивления, что их выпустили в  такую

пору ночи, и прыгали на меня, как щенки. Однако  дождь  скоро  охладил  их

пыл; они полакали немножко воды и вползли назад в свою конуру. Возвращаясь

домой, я  приметил  на  небе  признаки,  предвещавшие  перемену  погоды  к

лучшему. Мы с Самюэлем обошли весь дом  и,  по  обыкновению,  заперли  все

двери. На этот раз я все осмотрел сам и ни в чем не  положился  на  своего

помощника. Все  было  крепко-накрепко  заперто,  когда  мои  старые  кости

улеглись в постель в первом часу ночи.

   Должно быть, хлопоты этого дня были мне не под силу. Как бы то ни было,

а и я  заразился  болезнью  мистера  Фрэнклина  в  эту  ночь.  Солнце  уже

всходило, когда я наконец заснул. Все время, пока я не спал, в  доме  было

тихо, как в могиле. Не слышалось ни малейшего звука, кроме  шума  дождя  и

шелеста ветра в деревьях, поднявшегося к утру.

   В половине восьмого я проснулся и открыл  окно.  День  был  прекрасный,

солнечный. Часы пробили восемь, и я вышел, чтобы снова посадить  собак  на

цепь, когда услышал позади себя на лестнице шуршание женских юбок.

   Я обернулся: с лестницы, как сумасшедшая, бежала за мною Пенелопа.

   - Батюшка! - кричала она. - Ради бога ступайте наверх! _Алмаз пропал_.

   - Ты, верно, с ума сошла? - спросил я.

   - Пропал! - повторила  Пенелопа.  -  Пропал,  и  никто  не  знает  как.

Ступайте и посмотрите.

   Она потащила меня за собой  в  гостиную  нашей  барышни,  ведшую  в  ее

спальню. Там, на пороге  спальни,  стояла  мисс  Рэчель,  почти  такая  же

бледная, как ее белый пеньюар.  Обе  половинки  индийского  шкапчика  были

раскрыты настежь. Один из ящиков выдвинут так далеко, как только можно его

было выдвинуть.

   - Посмотрите! - сказала Пенелопа. - Я  сама  видела,  как  мисс  Рэчель

положила вчера алмаз в этот ящик.

   Я подошел к шкапчику: ящик был пуст.

   - Правда ли это, мисс? - спросил я.

   Со взглядом, который не  походил  на  ее  обычный  взгляд,  и  голосом,

который не походил на ее голос, мисс Рэчель ответила, как моя дочь:

   - Алмаз пропал!

   Сказав эти слова, она ушла в свою спальню и заперла за собою дверь.

   Прежде чем мы успели сообразить, что теперь делать, вошла  миледи;  она

услышала мой голос в гостиной дочери и спросила, что случилось. Известие о

пропаже алмаза ошеломило  ее.  Она  тотчас  подошла  к  спальне  дочери  и

настояла, чтобы ее впустили. Мисс Рэчель впустила ее.

   Тревога, охватившая дом с быстротой пожара, прежде всего достигла обоих

джентльменов.

   Мистер Годфри первый вышел из своей  комнаты.  Когда  он  услышал,  что

случилось, он только в  изумлении  всплеснул  руками,  что  не  слишком-то

свидетельствовало в пользу его душевной  твердости.  Мистер  Фрэнклин,  на

прозорливость которого я рассчитывал, надеясь, что он  подаст  нам  совет,

оказался так же ненаходчив, как  и  его  кузен,  когда,  в  свою  очередь,

услышал это известие. Против ожидания, он наконец-то  хорошо  выспался,  и

эта непривычная роскошь привела  его,  как  он  сам  говорил,  в  какое-то

одурение. Однако, когда мистер Фрэнклин  выпил  чашку  кофе,  которую,  по

иностранному обычаю, всегда выпивал за  несколько  часов  до  завтрака,  -

разум его прояснился, он  стал  проявлять  свое  врожденное  здравомыслие:

решительно и умно он принял следующие меры.

   Он начал с того, что послал за слугами и велел им оставить все двери  и

окна первого этажа (за исключением парадной двери, которую я отпер) именно

так, как они были, когда мы  запирали  их  накануне.  Потом  он  предложил

своему  кузену  и   мне,   прежде   чем   предпринять   дальнейшие   шаги,

удостовериться, не завалился ли куда-нибудь алмаз,  например,  за  шкапчик

или за стол, на котором стоял шкапчик. Поискав в обоих местах и  не  найдя

ничего, расспросив также Пенелопу и узнав от нее не более  того,  что  она

уже сказала мне, мистер  Фрэнклин  предложил  расспросить  мисс  Рэчель  и

послал Пенелопу постучаться в дверь ее спальни.

   На стук вышла миледи и закрыла за собою дверь. Через минуту мы услышали

звуки ключа в замке;  мисс  Рэчель  заперла  дверь  изнутри.  Госпожа  моя

подошла к нам в сильном недоумении и огорчении.

   - Пропажа алмаза совершенно потрясла Рэчель,  -  сказала  она  в  ответ

мистеру Фрэнклину. - Она какая-то странная и не  хочет  говорить  об  этом

даже _со мною_. Вам невозможно увидеть ее теперь.

   Усилив этим сообщением о мисс  Рэчель  наше  недоумение,  миледи  после

маленького  усилия  вернула  себе  свое  обычное  спокойствие   и   смогла

действовать с обычной решимостью.

   - Я полагаю, что ничего не остается делать, как послать за полицией,  -

сказала она спокойно.

   - А полиция прежде всего должна, - прибавил мистер Фрэнклин,  подхватив

ее  слова,  -  схватить  индусских  фокусников,   дававших   здесь   вчера

представление.

   Миледи и мистер Годфри (не знавшие  того,  что  было  известно  мистеру

Фрэнклину и мне) оба вздрогнули и удивились.

   - Мне теперь некогда объясняться, - продолжал мистер Фрэнклин. - Я могу

только  сказать  вам,  что  именно  индусы   украли   алмаз.   Дайте   мне

рекомендательное  письмо,  -  обратился  он  к  миледи,  -  к  одному   из

фризинголлских судей; просто скажите ему, что я представляю ваши  интересы

и выполняю ваши желания, и позвольте мне  тотчас  же  отправиться  с  этим

письмом. Наша возможность поймать  воров  зависит  от  наших  стараний  не

потерять ни единой минуты понапрасну.

   Nota bene. Французская это или  английская  сторона  мистера  Фрэнклина

одержала теперь верх, только это была  сторона  разумная.  Вопрос  состоял

лишь в том, надолго ли ее хватит.

   Он положил перо, чернила  и  бумагу  перед  теткой,  которая  (как  мне

показалось) написала  письмо  не  совсем  охотно.  Если  б  было  возможно

оставить без внимания пропажу  вещи,  стоящей  двадцать  тысяч  фунтов,  я

полагаю, судя по мнению миледи о ее покойном брате и по ее недоверию к его

подарку, для нее было бы облегчением  позволить  ворам  убежать  с  Лунным

камнем.

   Я пошел с мистером Фрэнклином в конюшню и воспользовался этим  случаем,

чтобы спросить его, каким образом индусы (которых я подозревал с такой  же

проницательностью, как и он) могли забраться в дом.

   - Один из них мог пробраться в залу,  когда  гости  уезжали,  -  сказал

мистер Фрэнклин. - Он, должно быть, лежал под  диваном,  когда  тетушка  и

Рэчель решали, куда спрятать алмаз. Ему стоило только  подождать,  пока  в

доме все стихнет, а потом подойти к шкапчику и взять оттуда алмаз.

   Сказав это, он крикнул груму, чтобы открыли ворота, и ускакал.

   Это было действительно единственное разумное объяснение.  Но  каким  же

образом вор успел выбраться из  дома?  Когда  я  пошел  отворять  парадную

дверь, утром она оказалась запертой на замок совершенно так, как я оставил

ее вечером. А другие двери и окна сами говорили за себя, - они до сих  пор

оставались запертыми. А собаки? Положим, вор убежал, выпрыгнув из верхнего

окна, - но как же он мог избавиться от собак? Не запасся  же  он  для  них

отравленным мясом? Не успело это подозрение промелькнуть  в  голове  моей,

как собаки выбежали ко мне из-за угла, кувыркаясь по мокрой  траве,  такие

веселые и здоровые, что я с большим трудом унял  их  и  снова  посадил  на

цепь. Чем более думал я об этом, тем менее удовлетворительным казалось мне

объяснение мистера Фрэнклина. Мы позавтракали, - ведь что бы ни  случилось

в доме, воровство или убийство, все равно люди  должны  завтракать.  После

завтрака миледи послала за мною, и я принужден был рассказать ей все,  что

до сих пор скрывал об индусах и об  их  заговоре.  Будучи  женщиной  очень

мужественной, она скоро оправилась от первого испуга, возбужденного в  ней

тем, что я ей сообщил. Она казалась гораздо более встревоженной состоянием

дочери, нежели этими мошенниками-язычниками и их заговором.

   - Вы знаете, какая странная девушка Рэчель и  как  непохожа  на  других

своих сверстниц, - сказала мне миледи. - Но я никогда  еще  не  видела  ее

такой странной и скрытной, как сейчас. Пропажа алмаза как будто лишила  ее

рассудка. Кто мог бы подумать, что этот ужасный камень так  очарует  ее  в

такое короткое время?

   Конечно, это было странно. Мисс  Рэчель  вовсе  не  сходила  с  ума  по

безделушкам и всяким вещицам, как многие другие молодые девушки. Между тем

она оставалась неутешной и сидела взаперти в своей спальне. Справедливость

требует прибавить, что не одна она в нашем доме вышла из  своей  привычной

колеи.  Мистер  Годфри,  например,  -  общий  утешитель  по  профессии,  -

казалось, тоже не знал, куда ему деваться.  Сознаюсь,  что  и  сам  я  был

встревожен и не в духе. Проклятый Лунный камень перевернул все вверх  дном

в нашем доме.

   Незадолго до одиннадцати мистер Фрэнклин воротился. Судя по  его  виду,

решительность его испарилась под гнетом  ответственности,  свалившейся  на

его плечи. Он уехал от нас галопом, а воротился шагом. Когда он уезжал, он

казался железным. Когда он вернулся, он был подбит ватой.

   - Ну что же, - спросила миледи, - будет полиция?

   - Да, - ответил мистер Фрэнклин, - сказали, что  едут  вслед  за  мной.

Главный инспектор нашей местной полиции,  Сигрэв,  и  два  его  помощника.

Чистая формальность! Надежды нет никакой.

   - Как! Да разве индусы убежали, сэр? - спросил я.

   - Бедные обиженные индусы зря были заключены в тюрьму, - ответил мистер

Фрэнклин. - Они невинны, как новорожденные  младенцы.  Мое  предположение,

что один из них спрятался в доме, как и все остальные  мои  предположения,

рассеялось, как дым. Было доказано, - прибавил мистер  Фрэнклин,  с  жаром

подчеркивая свою ошибку, - что это просто физически невозможно.

   Удивив нас известием об этом новом обороте дела с  Лунным  камнем,  наш

джентльмен, по просьбе тетки, сел и объяснился.

   Оказалось, что решительная сторона его характера продержалась до самого

Фризинголла. Он ясно изложил все дело перед  судьей,  а  судья  тотчас  же

послал за полицией. По первым же наведенным справкам оказалось, что индусы

и не пытались выйти из города. Дальнейшие справки показали, что всех троих

вместе с  мальчиком  видели  возвращающимися  во  Фризинголл  накануне,  в

одиннадцатом часу вечера, - а это (принимая в расчет время  и  расстояние)

доказывало, что они воротились назад прямо после  представления  на  нашей

террасе. Еще позднее, в полночь, полиция, делавшая обыск в том  доме,  где

они остановились, опять видела их всех троих и с мальчиком.  Вскоре  после

полуночи  я  сам  благополучно  запер  дом.  Не  могло  быть  более  ясных

доказательств в пользу индусов. Судья сказал, что покуда против них нет  и

тени подозрения. Но так как  возможно,  что  по  приезде  полиции  розыски

приведут к каким-нибудь открытиям, касающимся фокусников, он  арестует  их

как плутов и бродяг и продержит некоторое время  под  замком,  на  случай,

если они нам понадобятся.

   Достойный судья был старым другом миледи - и  шайка  индусов  в  то  же

утро, как началось следствие, была арестована.

   Таков  был  рассказ  мистера  Фрэнклина  о  событиях  во   Фризинголле.

Индийский ключ от тайны пропавшего алмаза, по всей вероятности, сломался у

нас в руках. Если фокусники были невиновны, то кто же вынул Лунный  камень

из ящика мисс Рэчель?

   Минут через десять, к бесконечному нашему облегчению, прибыл  инспектор

Сигрэв. Он сообщил,  что  прошел  мимо  мистера  Фрэнклина,  сидевшего  на

террасе  на  солнышке  (верно,  итальянскою  стороною   кверху),   заранее

предупредившего их,  когда  они  проходили,  что  всякое  следствие  будет

бесполезно, - еще прежде, чем это следствие началось.

   В том  положении,  в  каком  мы  находились,  инспектор  фризинголлской

полиции был самым приятным посетителем, какого только можно  было  желать.

Мистер Сигрэв был высок и представителен, с  военною  выправкой,  приятным

начальственным голосом и решительным взглядом, в  мундире,  сверху  донизу

красиво усаженном пуговицами. "Я именно тот человек, какой вам  нужен",  -

было написано на его  лице.  Он  обращался  с  сопровождавшими  его  двумя

низшими полицейскими чинами со всей строгостью,  способной  сразу  убедить

вас, что с ним шутки плохи. Он начал с того,  что  осмотрел  все  строения

снаружи и внутри; результат этого осмотра показал,  что  снаружи  воры  не

могли к нам проникнуть и что, следовательно, кражу совершил  кто-нибудь  в

доме. Предоставляю вам судить, в какое состояние пришли слуги,  когда  это

официальное заявление дошло до их ушей.  Инспектор  решил,  что  начнет  с

осмотра "будуара", а потом допросит слуг. В то же время он поставил одного

из своих подчиненных на лестнице, которая вела в спальни слуг, с  приказом

не  впускать  туда  никого  из  живущих  в  доме  впредь   до   дальнейших

распоряжений.

   Услышав это последнее приказание, представительницы слабейшей  половины

рода человеческого окончательно помешались. Они выскочили из своих углов и

помчались наверх, к комнате мисс Рэчель, увлекая за собой на  этот  раз  и

Розанну Спирман, накинулись  на  инспектора  Сигрэва  и  все  с  одинаково

виновным видом стали  требовать,  чтобы  он  сказал,  которую  из  них  он

подозревает.

   Инспектор не растерялся:  он  посмотрел  на  них  весьма  решительно  и

припугнул их своим военным голосом:

   - Эй, вы, ступайте-ка опять вниз, все до одной! Я  вас  сюда  не  звал.

Посмотрите-ка! - вдруг прервал он  себя,  указав  на  пятнышко  под  самым

замком на раскрашенной двери мисс Рэчель: - Посмотрите, что наделали  ваши

юбки. Вон отсюда!

   Розанна Спирман, которая была всех ближе к нему и к пятнышку на  двери,

первая подала пример послушания и тотчас же возвратилась к  своей  работе.

Остальные последовали за нею. Инспектор закончил осмотр комнаты и,  ничего

этим не добившись, спросил меня, кто первый открыл пропажу. Первой открыла

ее моя дочь. Послали за моей дочерью.

   Инспектор сначала обошелся с Пенелопой несколько круто.

   - Слушайте меня, молодая женщина, и помните,  что  вы  должны  отвечать

правду.

   Пенелопа тотчас вспылила:

   - Меня никогда не учили лгать, и если отец мой  может  стоять  здесь  и

выслушивать, как его дочь обвиняют во лжи и  в  воровстве,  не  пускают  в

собственную ее комнату, отнимают доброе имя, единственное достояние бедной

девушки, то он не такой добрый отец, каким я его считала.

   Слово, сказанное мною кстати, сделало отношения Пенелопы с  правосудием

более приятными. Вопросы и ответы пошли гладко и не завершились  ничем,  о

чем стоило бы упомянуть. Дочь моя видела, как мисс Рэчель вечером спрятала

алмаз в ящик шкапчика. Она вошла в восемь  часов  утра  к  мисс  Рэчель  с

чашкою чая, увидела, что ящик открыт и пуст, и тотчас подняла тревогу.  На

том и закончились показания Пенелопы.

   Затем  инспектор  попросил  позволения  видеть  мисс  Рэчель.  Пенелопа

передала его просьбу через дверь. Ответ пришел к нам тем же путем:

   - Мне не о чем говорить с полицейским: я никого не могу видеть.

   Наш опытный полицейский, казалось, был удивлен и обижен, услышав  такой

ответ. Я объяснил ему, что наша барышня нездорова, и просил его  подождать

немного и повидаться с нею попозже. После этого мы опять  спустились  вниз

и, проходя через переднюю, встретили мистера Годфри и мистера Фрэнклина.

   Оба джентльмена, гостившие в доме, были допрошены им: не смогут ли  они

пролить какой-нибудь свет на это  дело.  Никто  из  них  ничего  не  знал.

Освобожденный от допроса, мистер Фрэнклин шепнул мне:

   - Этот человек не принесет нам никакой пользы. Инспектор Сигрэв осел.

   Освобожденный в свою очередь, мистер Годфри шепнул мне:

   - Очевидно, знаток своего дела. Беттередж, я сильно на него надеюсь!

   Сколько голов, столько и умов, как  сказал  какой-то  древний  писатель

задолго до меня.

   Потом инспектор отправился назад в "будуар",  в  сопровождении  меня  и

Пенелопы. Целью его было удостовериться,  не  переставлялась  ли  за  ночь

мебель, - первый его обыск в комнате, очевидно, в  этом  отношении  ничего

ему не дал.

   Пока мы шарили между стульями и столами, дверь спальни вдруг открылась.

Отказавшись видеть нас всех, мисс Рэчель, к нашему удивлению, сама  к  нам

вышла. Она взяла со стула свою летнюю шляпку и подошла прямо к Пенелопе  с

таким вопросом:

   - Мистер Фрэнклин Блэк посылал вас ко мне сегодня утром?

   - Посылал, мисс.

   - Он желал говорить со мною, не так ли?

   - Точно так, мисс.

   - Где он теперь?

   Услышав голоса внизу, я выглянул из окна и  увидел  двух  джентльменов,

ходивших взад и вперед по террасе. Отвечая за свою дочь, я сказал:

   - Мистер Фрэнклин на террасе, мисс.

   Не говоря более ни слова, не обращая внимания  на  инспектора,  который

пытался было заговорить с нею, бледная, как смерть, и странно  погруженная

в свои собственные мысли, она вышла из комнаты и спустилась к  кузенам  на

террасу.

   Я не проявил должного уважения, я нарушил приличие,  но  если  бы  даже

дело шло о моей жизни, я и тут не мог бы удержаться, чтобы не выглянуть из

окна, когда мисс Рэчель встретилась с джентльменами. Она подошла к мистеру

Фрэнклину, делая вид, будто не замечает мистера Годфри, который  отошел  и

оставил их  вдвоем.  Она,  по-видимому,  говорила  с  мистером  Фрэнклином

раздражительно. Это продолжалось недолго и (судя по его  лицу,  которое  я

видел из окна) сильно его поразило. Когда они стояли  вдвоем,  на  террасе

показалась миледи. Мисс Рэчель заметила ее,  сказала  еще  несколько  слов

мистеру Фрэнклину и вдруг повернулась  и  ушла,  прежде  чем  мать  успела

подойти к ней. Миледи, удивленная и сама, и видя необыкновенное  удивление

мистера Фрэнклина, заговорила с ним. Мистер Годфри подошел к ним  и  также

заговорил. Мистер Фрэнклин начал ходить с ними обоими, очевидно, передавая

им, что случилось; слушая его, они  оба,  сделав  несколько  шагов,  разом

остановились,  как  вкопанные,  видимо,  сильно  изумленные.  Не  успел  я

заметить все это, как вдруг дверь  гостиной  снова  распахнулась  настежь.

Мисс Рэчель быстро пошла в свою спальню, расстроенная и  разгневанная,  со

сверкающими яростью глазами и пылающими щеками. Инспектор опять  попытался

остановить ее. Она обернулась к нему в дверях спальни.

   - Я за вами не посылала! - вскричала она  запальчиво.  -  _Мне_  вы  не

нужны. Мой алмаз пропал. Ни вам, да и никому на свете не удастся  отыскать

его.

   С этими словами она вошла в комнату  и  захлопнула  дверь  перед  самым

нашим носом. Пенелопа, стоявшая ближе  всех  к  двери,  слышала,  как  она

зарыдала, как только осталась одна.

   Мгновение - в бешенстве, другое - в слезах, - что могло это значить?

   Я сказал инспектору, что все это показывает лишь, до какой степени мисс

Рэчель раздражена пропажею своего алмаза. Я с огорчением  видел,  что  моя

молодая барышня забылась даже перед полицейским офицером;  и,  заботясь  о

чести семьи, принес извинения, какие только мог придумать. Но в душе я был

более озадачен необыкновенными речами и  поведением  мисс  Рэчель,  нежели

можно выразить словами. Основываясь на сказанном ею в  дверях  спальни,  я

мог только заключить, что она смертельно оскорблена  прибытием  полиции  и

что удивление мистера Фрэнклина на террасе вызвано было тем, что она резко

выразила ему свое мнение на этот счет (как человеку, призвавшему полицию).

Если эта догадка была справедлива, почему же, лишившись своего алмаза, она

была против присутствия в доме  тех  самых  людей,  которые  обязаны  были

отыскать его для нее? И каким образом могла она знать, что  Лунный  камень

никогда не найдется?

 

 

   При настоящем положении дел ответа на эти вопросы нечего было ждать  ни

от кого в доме.

   Обшарив всю мебель в "будуаре" и ничего не  найдя,  наш  опытный  сыщик

обратился ко мне с вопросом, знали слуги или нет, куда будет положен алмаз

на ночь.

   - Я знал это, сэр, - ответил я. - Самюэль, лакей, тоже знал это, потому

что он был в передней, когда говорили о том, куда спрятать на ночь  алмаз.

Знала моя дочь, как она уже вам сказала. Она или Самюэль могли сообщить об

этом другим слугам, или другие слуги могли  слышать  этот  разговор  через

боковую дверь передней, которая могла быть открыта на черную лестницу. Как

мне кажется, все в доме могли знать, где в прошлую ночь лежал алмаз.

   Мой ответ представлял слишком обширное поле для подозрений  инспектора,

и он постарался сузить его, попросив меня охарактеризовать наших слуг.

   Я тотчас подумал с Розанне Спирман. Но  упоминать  о  ней  сейчас  было

неуместно, да я и не желал направить  подозрения  на  бедняжку,  честность

которой не подлежала никакому сомнению за все время ее пребывания  у  нас.

Надзирательница  исправительного  дома  говорила  о  ней  миледи,  как  об

искренно раскаявшейся и заслуживающей полного  доверия  девушке.  Если  бы

полицейский офицер нашел причины подозревать ее, только тогда я обязан был

бы сказать ему, каким образом попала она в услужение к миледи.

   - Все наши слуги имеют отличные рекомендации, -  ответил  я.  -  И  все

заслужили доверие своей госпожи.

   После этого мистеру Сигрэву оставалось только одно: самому приняться за

дело и лично испытать всех наших слуг.

   Их допросили одного за другим, и ни один из них не мог ничего  открыть,

хотя наговорили они, особенно женщины, очень много и весьма негодовали  на

запреты, наложенные на их комнаты.

   Следующий и последний шаг в следствии довел  дело,  как  говорится,  до

кризиса. Полицейский офицер имел свидание (при котором я присутствовал)  с

миледи. Сообщив ей, что алмаз, должно быть, похищен кем-нибудь в доме,  он

просил позволения обыскать комнаты и сундуки слуг. Моя добрая госпожа, как

великодушная и благовоспитанная женщина, не хотела позволить обходиться  с

нами, как с ворами:

   - Я никогда не соглашусь отплатить таким образом за все, чем я  обязана

верным слугам, живущим в моем доме!

   Полицейский офицер поклонился и бросил на меня взгляд, ясно говоривший:

"Зачем же было призывать меня, если вы связываете мне руки таким образом?"

   Я  тотчас  почувствовал,  что  по  справедливости  мы  не  имеем  права

злоупотреблять великодушием нашей госпожи.

   - Сердечно благодарим  ваше  сиятельство,  -  сказал  я,  -  но  просим

позволения поступить так, как надлежит в этом деле,  и  сами  отдаем  наши

ключи. Когда Габриэль Беттередж подаст пример, - сказал я, останавливая  в

дверях инспектора Сигрэва, - остальные слуги последуют ему,  ручаюсь  вам.

Вот вам прежде всего мои ключи!

   Миледи взяла меня за руку и поблагодарила со слезами на  глазах.  Боже!

Чего не дал бы я в эту минуту, чтобы  иметь  право  отколотить  инспектора

Сигрэва!

   Так как я поручился за них, остальные слуги последовали моему  примеру,

- весьма неохотно, разумеется, но все  же  согласившись  со  мной.  Стоило

поглядеть на женщин, когда полицейские рылись  в  их  вещах.  Кухарка  так

смотрела, словно хотела изжарить инспектора живьем на сковороде, а  другие

женщины - словно собираясь съесть его, как только он изжарится.

   Обыск окончился, а алмаза, разумеется,  не  нашли  и  следа.  Инспектор

Сигрэв удалился в мою комнату поразмыслить, что ему предпринять дальше. Он

и его помощники были у нас в доме уже несколько часов и не подвинулись  ни

на шаг к открытию того, как и кем был украден Лунный камень.

   Пока полицейский инспектор раздумывал в  одиночестве,  меня  позвали  к

мистеру Фрэнклину в библиотеку. К моему невыразимому удивлению, не успел я

взяться за ручку двери, как она вдруг  открылась  изнутри,  и  из  комнаты

вышла Розанна Спирман.

   После того как библиотека была выметена и убрана утром, ни  первой,  ни

второй служанке незачем было входить в эту комнату.  Я  остановил  Розанну

Спирман и тут же сделал ей выговор за нарушение домашней дисциплины.

   - Что вам понадобилось в библиотеке в такую пору? - спросил я.

   - Мистер Фрэнклин Блэк потерял кольцо наверху, - сказала Розанна, - и я

ходила отдать его ему.

   Щеки девушки пылали.

   Я нашел мистера Фрэнклина пишущим за столом в библиотеке. Как только  я

вошел в комнату, он попросил у меня лошадей  на  станцию.  По  первому  же

звуку его голоса я определил, что  опять  одержала  верх  его  решительная

сторона. Человек, подбитый ватой, исчез, и снова сидел передо мной человек

железный.

   - Вы едете в Лондон, сэр? - спросил я.

   - Еду телеграфировать в Лондон, - ответил мистер Фрэнклин. -  Я  убедил

тетушку, что нам должен  помочь  человек  поумнее  инспектора  Сигрэва,  и

получил ее позволение послать телеграмму моему отцу. Он  знает  начальника

полиции, а начальник может выбрать человека,  способного  разгадать  тайну

алмаза. Кстати о тайнах, - прибавил мистер Фрэнклин, понизив  голос,  -  я

должен сказать вам два слова, прежде чем вы  пойдете  на  конюшню.  Но  не

говорите пока об этом никому. Или  голова  Розанны  Спирман  не  совсем  в

порядке, или, боюсь, она знает о Лунном камне более, чем ей следует знать.

   Не могу сказать наверное,  чего  причинили  мне  больше  -  испуга  или

огорчения - эти слова. Будь я помоложе, я  бы  признался  в  этом  мистеру

Фрэнклину. Но когда  вы  состаритесь,  вы  приобретете  одну  превосходную

привычку: в тех случаях, когда в голове у вас не все ясно, помолчать.

   - Она пришла сюда с кольцом, которое  я  обронил  в  своей  спальне,  -

продолжал мистер Фрэнклин. - Я поблагодарил ее и ждал, разумеется, что она

уйдет. Вместо этого она остановилась против моего стола  и  уставилась  на

меня самым странным образом - полуиспуганно и полуфамильярно, - я  не  мог

разобрать.  "Странное  это  дело  насчет  алмаза,  сэр!"  -  сказала   она

неожиданно. Я ответил "да" и  ждал,  что  будет  дальше.  Клянусь  честью,

Беттередж, мне кажется, она, должно быть, не в  своем  уме!  Она  говорит:

"Алмаза-то ведь не найдут, сэр, не так ли? Нет, не найдут и того, кто  его

взял, - я поручусь за это". Она кивнула мне головой и  улыбнулась.  Прежде

чем я успел спросить ее, что она хочет этим сказать, послышались ваши шаги

за дверью. Она, верно, испугалась, что вы застанете ее здесь. Как бы то ни

было, она изменилась в лице и ушла из комнаты. Что это может значить?

   Я не мог решиться даже тогда рассказать ему историю этой девушки.  Ведь

это значило бы назвать ее воровкой. Кроме того, предположим  даже,  что  я

рассказал бы ему все откровенно, и  допустил,  что  алмаз  украла  она,  -

причина, по которой из всех людей на свете Розанна выбрала именно  мистера

Фрэнклина,  чтобы  открыть  свою  тайну,   -   все   равно   осталась   бы

неразгаданной.

   - Я не могу решиться обвинить эту бедную девушку только потому, что она

ветрена и говорит очень странно, - продолжал мистер Фрэнклин.  -  А  между

тем, если она сказала инспектору то, что сказала мне, - как он ни глуп,  я

боюсь...

 

 

   Он остановился, не досказав остального.

   - Лучше всего будет, сэр, - ответил я, - если я расскажу об этом миледи

при первом удобном случае. Миледи принимает дружеское участие в Розанне, и

очень может быть, что эта девушка была только опрометчива  и  безрассудна.

Когда в доме поднимается какая-нибудь кутерьма, сэр, служанки всегда любят

смотреть на дело с мрачной стороны, - это придает бедняжкам некоторый  вес

в их собственных глазах.

   Такой взгляд на дело, кажется, очень понравился мистеру  Фрэнклину;  он

сложил телеграмму и прекратил  разговор.  Отправляясь  на  конюшню,  чтобы

приказать заложить кабриолет, я заглянул  в  людскую,  где  люди  обедали.

Розанны Спирман не было среди них. Спросив о ней, я узнал, что  она  вдруг

занемогла и пошла в свою комнату прилечь.

   - Странно! Она казалась совсем здоровой, когда я недавно  видел  ее,  -

заметил я.

   Пенелопа вышла вслед за мною.

   - Батюшка, не говорите так при других, - сказала она, - вы этим  только

еще сильнее настроите прислугу против  Розанны.  Бедняжка  сокрушается  от

любви к мистеру Фрэнклину Блэку.

   Это был уже другой взгляд на вещи. Если Пенелопа была права, это  могло

объяснить странные речи и поведение Розанны.

   Я  сам  наблюдал,  как  запрягали  пони.   В   адской   сети   тайн   и

неизвестностей, теперь окружавших нас, право, утешительно было видеть, как

пряжки и ремни понимали друг друга. Когда вы видите, как пони запрягают  в

оглобли, - это уже нечто, не подлежащее сомнению.

   Подъезжая в кабриолете к парадной двери, я  увидел  не  только  мистера

Фрэнклина, но и мистера Годфри и инспектора  Сигрэва,  ожидавших  меня  на

лестнице.

   Размышления инспектора (после того, как ему не удалось  найти  алмаз  в

комнатах  или  в  сундуках  слуг),  по-видимому,  привели  его  к   новому

заключению. Все еще будучи убежден, что алмаз украден кем-то в  доме,  наш

опытный чиновник был теперь такого мнения, что  вор  действовал  заодно  с

индусами, и он предложил перенести следствие к фокусникам в фризинголлскую

тюрьму. Узнав об этом новом  решении,  мистер  Фрэнклин  вызвался  отвезти

инспектора обратно в город, откуда можно было телеграфировать в Лондон так

же просто, как с нашей станции. Мистер Годфри, все так же упорно  веривший

Сигрэву и чрезвычайно желавший присутствовать при допросе индусов,  просил

позволения поехать с инспектором во Фризинголл. Один из полицейских должен

был   остаться   в   доме   на   случай   какого-нибудь    непредвиденного

обстоятельства. Другой возвращался с инспектором в город.  Таким  образом,

четыре места в кабриолете были заняты.

   Прежде чем мистер Фрэнклин взялся за вожжи, он отвел меня в сторону  на

несколько шагов, чтобы никто не мог нас слышать.

   - Я подожду посылать депешу в Лондон, - сказал он, - пока не увижу, что

выйдет из допроса индусов. Я, собственно, убежден,  что  этот  тупоголовый

полицейский ровно ничего не понимает и просто  старается  выиграть  время.

Мысль, что кто-нибудь из слуг был в заговоре с индусами, по моему  мнению,

сущая нелепость. Наблюдайте-ка хорошенько  в  доме,  Беттередж,  до  моего

возвращения и постарайтесь выпытать что-нибудь от Розанны  Спирман.  Я  не

прошу у вас чего-нибудь унизительного Для вашего достоинства или жестокого

по отношению к девушке.  Я  только  прошу  вас  пустить  в  ход  всю  вашу

наблюдательность. Мы скроем все это от тетушки, - но дело гораздо  важнее,

чем вы, может быть, предполагаете.

   - Речь идет о двадцати  тысячах  фунтов,  сэр,  -  сказал  я,  думая  о

ценности алмаза.

   - Речь идет о том, чтобы успокоить Рэчель, -  серьезно  ответил  мистер

Фрэнклин. - Я очень беспокоюсь за нее.

   Он  вдруг  отошел  от  меня,  как  будто  желал  прекратить  дальнейший

разговор. Мне показалось, я понял почему.  Он  побоялся,  что  выдаст  мне

тайну слов, сказанных ему мисс Рэчель.

   Таким-то образом они уехали во Фризинголл.

   За  полчаса  до  обеда  оба  джентльмена  воротились  из   Фризинголла,

условившись с инспектором Сигрэвом, что он вернется  к  нам  на  следующий

день.  Они  заезжали  к  мистеру  Мертуэту,  индийскому   путешественнику,

проживавшему близ города. По  просьбе  мистера  Фрэнклина,  путешественник

очень  любезно  согласился  служить  переводчиком  при  допросе  тех  двух

индусов, которые совершенно не знали английского языка. Допрос,  подробный

и тщательный, не кончился ничем: не нашли ни малейшего повода  подозревать

фокусников в сговоре с кем-нибудь из наших слуг. Придя к этому заключению,

мистер Фрэнклин послал в Лондон депешу; на  том  дело  и  остановилось  до

завтрашнего дня.

   Но довольно  об  истории  дня,  последовавшего  за  дном  рождения.  Ни

малейший свет не озарил тогда нас. Только дня через два  туман  как  будто

начал немножко рассеиваться.

 

 

 

   Глава XII

 

   Прошла ночь четверга, и ничего не случилось. В пятницу утром  появились

две новости.

   Первая: приказчик булочника объявил, что он  встретил  Розанну  Спирман

накануне,  под  вечер,  когда  она  пробиралась  под  густой   вуалью   во

Фризинголл, по тропинке, которая шла через болото. Странно, что кто-то мог

ошибиться - плечо делало бедняжку слишком  заметной,  -  но  этот  человек

наверняка ошибся, потому что  Розанна,  как  вам  известно,  весь  четверг

пролежала больная у себя наверху.

   Вторую новость принес почтальон. Достойный мистер Канди опять  отпустил

неудачную остроту, когда, уезжая под  дождем,  вечером  в  день  рождения,

сказал  мне,  что  кожа  доктора  непромокаема.  Кожа  его  промокла.   Он

простудился  в  ту  же  ночь  и  теперь  лежал  в  горячке.  По  рассказам

почтальона, он молол вздор в бреду так же  бегло  и  безостановочно,  как,

бывало, врал в здравом рассудке. Мы  все  жалели  маленького  доктора,  но

мистер Фрэнклин сожалел о его болезни особенно -  из-за  мисс  Рэчель.  Из

слов, сказанных им миледи за завтраком, когда я присутствовал  в  комнате,

можно было понять, что если неизвестность относительно  Лунного  камня  не

разрешится вскорости, то мисс  Рэчель  понадобится  совет  самого  лучшего

доктора, какого только мы сможем найти.

   Вскоре после завтрака пришла телеграмма  от  мистера  Блэка-старшего  в

ответ сыну. Депеша сообщала нам, что  он  напал  (через  своего  приятеля,

начальника полиции) именно на такого человека, который может  нам  помочь.

Звали его сыщик Кафф, а ожидать его  из  Лондона  можно  было  с  утренним

поездом.

   Прочтя имя нового полицейского чиновника,  мистер  Фрэнклин  вздрогнул.

Кажется, он слышал разные любопытные анекдоты о сыщике Каффе от  стряпчего

своего отца во время своего пребывания в Лондоне.

   - Я начинаю надеяться, что скоро придет конец  нашим  беспокойствам,  -

сказал он. - Если половина рассказов, слышанных мною,  справедлива,  то  в

Англии никто не может сравниться с сыщиком Каффом, когда дело идет о  том,

чтобы раскрыть тайну.

   Мы все пришли в волнение  и  в  нетерпение,  когда  приблизилось  время

приезда этого  знаменитого  и  талантливого  человека.  Инспектор  Сигрэв,

возвратившийся  к  нам  в  назначенное  время  и  узнавший,  что   ожидают

лондонского сыщика, тотчас  заперся  в  отдельной  комнате  и  взял  перо,

чернила и бумагу, чтобы написать отчет, который, без  сомнения,  потребуют

от пего. Мне хотелось самому встретить на станции сыщика. Но  о  карете  и

лошадях миледи нечего было и думать даже для сыщика Каффа, а кабриолет был

нужен позже для мистера Годфри. Он глубоко сожалел, что принужден оставить

свою тетку в такое тревожное время,  и  любезно  отложил  час  отъезда  до

последнего поезда, чтобы узнать об этом деле мнение искусного  лондонского

сыщика. Но в пятницу вечером он непременно  должен  был  быть  в  Лондоне,

потому что дамский комитет ввиду каких-то серьезных затруднений нуждался в

его советах в субботу утром.

   Приближалось время приезда сыщика, и я вышел к воротам ожидать его.

   Когда я стоял у домика привратника,  со  станции  подъехала  извозчичья

карета, и из нее вышел седоватый пожилой  человек,  до  того  худой,  что,

казалось, у него нет ни  одной  унции  мяса  на  костях.  Одет  он  был  в

приличное черное платье, с белым галстуком на шее. Лицо  его  было  остро,

как топор, а кожа такая желтая, сухая и поблекшая, как осенний лист. В его

стальных светло-серых глазах появлялось весьма  неутешительное  выражение,

когда они встречались с вашими глазами, - словно они ожидали от вас  более

того, что было известно вам  самим.  Походка  его  была  медленная,  голос

меланхолический; длинные сухощавые пальцы были крючковаты, как  когти.  Он

походил на пастора, на подрядчика  похоронного  бюро  -  на  кого  угодно,

только не на  того,  кем  он  был.  Большей  противоположности  инспектору

Сигрэву,  нежели  сыщик  Кафф,  и  полицейского  с  менее   успокоительной

наружностью (для встревоженной семьи), сколько бы ни искали, вы  не  могли

бы найти.

   - Это дом леди Вериндер? - спросил он.

   - Точно так, сэр.

   - Я сыщик Кафф.

   - Пожалуйте сюда.

   По дороге к дому я назвал себя и сообщил о своем положении в семействе,

чтобы дать ему возможность говорить о деле, которое поручила  мне  миледи.

Однако он ни слова не сказал о деле. Он  восхищался  ландшафтом,  заметил,

что морской воздух очень резок и  свеж.  Я  удивился  про  себя,  чем  это

знаменитый сыщик Кафф заслужил свою репутацию. Мы дошли до  дома,  подобно

двум незнакомым собакам, первый раз в  жизни  посаженным  вместе  на  одну

цепь.

   Спросив о миледи и услышав, что она в оранжерее, мы обошли  сад  позади

дома и послали слугу доложить ей. Пока  мы  ждали,  сыщик  Кафф  разглядел

сквозь арку, увитую плющом, наш питомник роз и прямо вошел туда, в  первый

раз выказав нечто похожее на интерес. К  удивлению  садовника  и  к  моему

негодованию, этот знаменитый  полицейский  оказался  кладезем  учености  в

пустячном искусстве разведения роз.

   Хорош же был человек, который  должен  отыскать  алмаз  мисс  Рэчель  и

узнать вора, укравшего его!

   - Вы, кажется, любите розы, сэр? - заметил я.

   - Не имею времени любить что-нибудь, - ответил сыщик Кафф. - Но когда у

меня есть свободная минутка, я всегда посвящаю ее розам, мистер Беттередж.

Я начал жизнь среди них, в питомнике моего отца, и кончу жизнь среди  них,

если смогу. Да. В один прекрасный день    божьей  помощью)  я  перестану

ловить воров  и  попробую  ухаживать  за  розами.  Между  моими  клумбами,

господин садовник, будут травяные дорожки!

   По-видимому, сыщика неприятно поразили наши дорожки, посыпанные песком.

   - Для человека вашей профессии, сэр,  это  довольно  странный  вкус,  -

решился я заметить.

   - Если вы посмотрите вокруг себя (а  это  делают  немногие),  -  сказал

сыщик Кафф, - вы увидите, что вкус человека по большей части совершенно не

согласуется с его занятиями. Покажите мне две вещи, более противоположные,

чем роза и вор, и я тотчас же изменю мой вкус, если еще не  поздно  в  мои

лета. Вы не находите, что дамасская роза - красивый  фон  почти  для  всех

более нежных сортов, господин садовник? А, я так и думал. Вот  идет  дама.

Это леди Вериндер.

   Он увидел ее прежде, чем заметили ее я или садовник, хотя мы  знали,  в

какую  сторону  смотреть,  а  он  нет.  Я  начал  думать  что  он  гораздо

наблюдательнее, чем показалось мне с первого взгляда.

   Наружность сыщика, или дело, по которому он приехал, или то и другое  -

как будто несколько смутили миледи. Первый раз в жизни заметил я, что  она

не нашлась, что сказать постороннему. Сыщик Кафф тотчас  же  вывел  ее  из

затруднения. Он спросил, не поручили ли  уже  кому-нибудь  дело  о  краже,

прежде чем мы послали  за  ним,  и,  услыхав,  что  был  приглашен  другой

человек, который и теперь еще находится в доме, просил  позволения  прежде

всего переговорить с ним.  Миледи  пошла  к  дому.  Прежде  чем  инспектор

последовал за нею,  он  отвел  душу,  выругав  на  прощанье  садовника  за

посыпанные песком дорожки.

   - Уговорите миледи оставить дорожки  заросшими  травой,  -  сказал  он,

бросив кислый взгляд на песок.

   Почему  инспектор  Сигрэв  сделался  гораздо  ниже  ростом,  когда  его

представили Каффу, я не берусь объяснить. Я  могу  только  упомянуть  этот

факт. Они удалились вместе и очень долго сидели, запершись и не впуская  к

себе никого. Когда они вышли, инспектор был взволнован, а сыщик зевал.

   - Мистер Кафф  желает  посмотреть  гостиную  мисс  Вериндер,  -  сказал

Сигрэв,  обращаясь  ко  мне   чрезвычайно   торжественно   и   с   большим

воодушевлением. - Он, может  быть,  вздумает  задать  несколько  вопросов.

Пожалуйста, проводите его.

   Пока мною распоряжались таким образом, я смотрел на знаменитого  Каффа.

Знаменитый Кафф, в свою очередь, смотрел на  инспектора  с  тем  спокойным

ожиданием, которое я уже заметил.

   Я повел их наверх.  Сыщик  внимательно  осмотрел  индийский  шкапчик  и

обошел вокруг всего "будуара", задавая вопросы (лишь изредка инспектору  и

постоянно мне), цель которых, я полагаю, была непонятна нам обоим в равной

мере. Он дошел наконец до двери и очутился лицом к лицу  с  известной  нам

разрисовкой. Он положил свой сухой палец на небольшое пятнышко под замком,

которое  инспектор  Сигрэв  уже  приметил,  когда  выговаривал  служанкам,

толпившимся в комнате.

   - Какая жалость! - сказал сыщик Кафф. - Как это случилось?

   Он задал вопрос мне. Я ответил, что служанки столпились в этой  комнате

накануне утром и что эту беду наделали их юбки.

   - Инспектор Сигрэв приказал им выйти, сэр, - прибавил я, - чтобы они не

наделали еще больших бед.

   - Правда, - сказал инспектор своим военным тоном, - я велел им убраться

вон. Это сделали юбки, мистер Кафф, это сделали юбки.

   - Вы приметили, чьи юбки это сделали? - спросил  сыщик  Кафф,  все  еще

обращаясь не к своему собрату по службе, а ко мне.

   - Нет, сэр.

   Тогда он обратился к инспектору Сигрэву и спросил:

   - А вы это заметили, я полагаю?

   Инспектор, казалось, был застигнут врасплох, но поспешил оправдаться.

   - Я не могу обременять свою память, - сказал он, - это  пустяки,  сущие

пустяки.

   Сыщик Кафф посмотрел на Сигрэва, как  смотрел  на  дорожки,  посыпанные

песком в питомнике роз, и со своей обычной меланхолией в  первый  раз  дал

нам урок, показавший нам его способности.

   - На прошлой неделе я производил  одно  секретное  следствие,  господин

инспектор, - сказал он. - На одном конце следствия  было  убийство,  а  на

другом чернильное пятно на скатерти, которого никто не мог  объяснить.  Во

всех моих странствованиях по грязным закоулкам этого грязного света я  еще

не встречался с тем, что можно назвать пустяками. Прежде  чем  мы  сделаем

еще шаг в этом деле, мы должны увидеть юбку, которая сделала это пятно,  и

должны узнать наверно, когда высохла эта краска.

   Инспектор, довольно угрюмо  приняв  это  замечание,  спросил,  надо  ли

позвать женщин. Сыщик Кафф, подумав с минуту, вздохнул и покачал головой.

   - Нет, мы прежде займемся краской. Вопрос о краске потребует двух слов:

да или нет, - это недолго. Вопрос о женской юбке - длинен. В котором  часу

служанки были в этой комнате вчера утром? В одиннадцать  часов?  Знает  ли

кто-нибудь в доме, сыра или суха была краска в одиннадцать часов утра?

   - Племянник миледи, мистер Фрэнклин Блэк, знает, - сказал я.

   - Он здесь?

   Мистер  Фрэнклин  был  очень  близко,  ожидая  удобного   случая   быть

представленным знаменитому Каффу. Через полминуты он был уже в  комнате  и

давал следующее показание:

   - Эту дверь рисовала мисс Вериндер под моим наблюдением, с моей помощью

и составом моего изобретения. Этот состав высыхает, с какими  бы  красками

ни употребили его, через двенадцать часов.

   - Вы помните, сэр, когда было закончено то  место,  на  котором  теперь

пятно? - спросил сыщик.

   - Помню очень хорошо, - ответил  мистер  Фрэнклин.  -  Это  место  было

окончено последним. Нам надо  было  кончить  к  прошлой  среде,  и  я  сам

закончил его к трем часам пополудни или вскоре после этого.

   - Сегодня пятница, - сказал сыщик Кафф, обращаясь к инспектору Сигрэву.

- Вернемся назад, сэр. В три часа в среду это место было окончено.  Состав

должен был высохнуть через двенадцать часов - то есть к трем часам утра  в

четверг. Вы производили здесь следствие в одиннадцать часов утра.  Вычтите

три из одиннадцати, и останется восемь. Эта краска была _суха  уже  восемь

часов_, господин  инспектор,  когда  вы  предположили,  что  женские  юбки

запачкали дверь.

   Первый жестокий удар для мистера  Сигрэва!  Если  б  он  не  заподозрил

бедную Пенелопу, я пожалел бы его.

   Решив вопрос о краске, сыщик Кафф с этой минуты словно  забыл  о  своем

товарище по профессии и стал обращаться к мистеру Фрэнклину, как  к  более

надежному помощнику.

   - Вы дали нам ключ к тайне, сэр, - сказал он.

   Не успели  эти  слова  сорваться  у  него  с  губ,  как  дверь  спальни

распахнулась и мисс Рэчель неожиданно появилась перед памп. Она заговорила

с сыщиком, словно не замечая или не обращая внимания на то, что он был  ей

совершенно незнаком.

   - Вы сказали, - спросила она, указывая  на  мистера  Фрэнклина,  -  что

именно он дал вам ключ к тайне?

   - Это мисс Вериндер, - шепнул я сыщику.

   - Очень возможно, что именно этот джентльмен, мисс, - проговорил сыщик,

внимательно изучая лицо моей барышни своими стальными  серыми  глазами,  -

дал нам в руки ключ.

   Мгновенно она  повернулась  и  сделала  попытку  взглянуть  на  мистера

Фрэнклина. Я говорю "сделала попытку", потому  что  она  тотчас  же  опять

отвернулась, прежде, чем глаза  их  встретились.  Она  была,  по-видимому,

чем-то странно встревожена. Она покраснела, потом опять побледнела. Вместе

с бледностью на ее лице появилось новое выражение - выражение,  испугавшее

меня.

   - Ответив на ваш вопрос,  мисс,  -  сказал  сыщик,  -  я  прошу  у  вас

позволения в свою очередь задать вам вопрос. Здесь, на вашей  двери,  есть

пятно. Известно ли вам, когда оно было сделано или кто его сделал?

   Вместо того чтобы ответить ему, мисс Рэчель продолжала  говорить  свое,

как если б сыщик ни о чем не спросил ее или она ничего не слышала.

   - Вы новый полицейский офицер?

   - Я сыщик Кафф, мисс, из следственной полиции.

   - Как вы думаете, стоит ли вам выслушать совет молодой девушки?

   - Очень буду рад выслушать его, мисс.

   -  Так  исполняйте  вашу  обязанность  сами  и  не  позволяйте  мистеру

Фрэнклину Блэку помогать вам!

   Она сказала эти слова с таким озлоблением и с такой  яростью,  с  таким

необыкновенным взрывом недоброжелательства к мистеру Фрэнклину в голосе  и

в выражении лица, что, хотя я знал ее  с  младенчества,  хотя  я  любил  и

уважал ее больше всех после миледи, мне сделалось стыдно  за  мисс  Рэчель

первый раз в моей жизни.

   Сыщик Кафф не отрывал от ее лица своего неподвижного взгляда.

   - Благодарю вас, мисс, - сказал он, - не знаете ли  вы  чего-нибудь  об

этом пятне? Не сделали ли вы его нечаянно сами?

   - Я ничего не знаю об этом пятне.

   Ответив так, она отвернулась от нас и опять заперлась в своей  спальне.

На этот раз и я услышал, как услышала прежде Пенелопа, что  она  зарыдала,

лишь только осталась одна.  Я  не  мог  решиться  взглянуть  на  сыщика  и

взглянул на мистера Фрэнклина, который стоял ближе всех ко мне. Он казался

еще более огорченным, нежели я, тем, что случилось.

   - Я говорил вам, что тревожусь  за  нее,  -  шепнул  он,  -  теперь  вы

понимаете, почему?

   - Мисс Вериндер, кажется, не в духе из-за пропажи ее алмаза, -  заметил

сыщик, - это вещь ценная... Весьма естественно.

   Извинение, которое я придумал за нее  вчера  (когда  она  забылась  при

инспекторе Сигрэве), сделал за нее сегодня человек, не принимавший  в  ней

такого участия, как  я,  потому  что  он  был  посторонним  ей  человеком.

Холодная дрожь пробежала по мне, - почему, я тогда не знал; думаю,  что  в

ту минуту у меня, должно быть, мелькнуло первое подозрение о  новой  мысли

(и мысли ужасной), которая появилась у сыщика Каффа, - лишь  на  основании

того, что он усмотрел в мисс Рэчель и услышал от нее при  этом  первом  их

свидании.

   - Язык молодых девиц имеет свои особенности, сэр,  -  продолжал  сыщик,

обращаясь к мистеру Фрэнклину. - Забудем о том, что произошло, и приступим

прямо к делу.  Благодаря  вам  мы  знаем,  когда  краска  высохла.  Теперь

остается узнать, когда в последний раз  эту  дверь  видели  без  пятна.  У

_вас_, по крайней мере, есть голова на плечах, и вы  понимаете,  о  чем  я

говорю.

   Мистер Фрэнклин постарался успокоиться и с усилием оторвал  свои  мысли

от мисс Рэчель.

   - Кажется, я понимаю. Чем более мы  ограничим  вопрос  о  времени,  тем

более мы ограничим поле розысков.

   - Именно так, сэр, - ответил сыщик. - Вы  смотрели  на  вашу  работу  в

среду, после того, как кончили ее?

   Мистер Фрэнклин покачал головой и ответил:

   - Не помню.

   - А вы, - обратился сыщик Кафф ко мне.

   - И я также не могу сказать, сэр.

   - Кто был последним в этой комнате вечером в среду?

   - Я полагаю, мисс Рэчель, сэр.

   - Или, может быть, ваша дочь, Беттередж, - вмешался мистер Фрэнклин.

   Он обернулся к мистеру Каффу и объяснил, что моя  дочь  была  горничной

мисс Вериндер.

   - Мистер Беттередж, попросите вашу дочь сюда. Постойте, - сказал сыщик,

отводя меня к окну, где нас никто не мог услышать. - Сигрэв,  -  продолжал

он шепотом, - дал мне подробный отчет  о  том,  как  он  вел  дело.  Между

прочим, он, по своему собственному признанию, рассердил всех слуг,  а  для

меня очень важно помириться с ними. Кланяйтесь от меня вашей дочери и всем

остальным и скажите им, что, во-первых, я не имею еще доказательств  перед

глазами, что алмаз был  украден;  я  только  знаю,  что  алмаз  пропал.  И

во-вторых, обращение мое к слугам заключается просто в том, чтобы  просить

их помочь мне.

   Зная,  какое  действие  произвело  на  женскую   прислугу   запрещение,

наложенное инспектором Сигрэвом на их комнаты, я поспешил спросить:

   - Могу ли я, мистер Кафф, сказать женщинам еще кое-что? Могу  ли  я  им

сообщить, что вы приказали им кланяться и сказать, что они свободно  могут

бегать по лестницам взад и вперед и заглядывать в свои комнаты, когда  это

им вздумается?

   - Можете, - сказал сыщик.

   - Это их всех тотчас смягчит, сэр, - заметил я, - начиная с  кухарки  и

кончая судомойкой.

   - Ступайте же и сделайте это немедленно, мистер Беттередж.

   Я сделал это менее чем в пять  минут.  Было  только  одно  затруднение,

когда я дошел до спален. Мне, как главе слуг, понадобилось употребить  всю

свою власть, чтобы удержать всю женскую прислугу от попытки влететь наверх

вслед за мной и Пенелопой в  качестве  добровольных  свидетельниц,  горячо

желавших помочь сыщику Каффу.

   Сыщику, по-видимому, понравилась Пенелопа. Он стал несколько менее сух,

и на лице его появилось точно такое же выражение, какое было в  то  время,

когда он приметил белую мускатную розу  в  цветнике.  Вот  показание  моей

дочери, взятое у нее сыщиком. Она дала его, мне кажется,  очень  мило,  но

ведь она вся в меня! В ней ничего нет  материнского;  слава  богу,  в  ней

ничего нет материнского!

   Пенелопа показала, что ее весьма заинтересовала разрисовка двери и  что

она помогала смешивать краски; она приметила место под замком, потому  что

его раскрашивали последним; видела его несколько часов спустя  без  пятна;

оставила его в двенадцать часов  ночи  без  пятна.  Простившись  со  своей

барышней в этот час  в  ее  спальне,  она  слышала,  как  часы  пробили  в

"будуаре"; она держалась в это время за ручку разрисованной двери;  знала,

что краска  сыра  (так  как  помогала  смешивать  краски,  как  было  выше

сказано); особенно старалась поэтому  не  дотрагиваться  до  двери;  могла

присягнуть, что подобрала подол платья, и что  тогда  не  было  на  краске

пятна; не могла присягнуть, что ее платье  случайно  не  коснулось  двери,

когда она выходила; помнила, какое платье было на ней, потому что оно было

новое,  подарок  мисс  Рэчель;  отец  ее  тоже  помнил  и  тоже  мог   это

подтвердить; он подтвердил это и сам принес платье, бывшее на  ней  в  тот

вечер;  юбку  понадобилось  рассматривать  долго,  ввиду   обширности   ее

размеров, и ни одного пятнышка на ней нигде не оказалось.

   Потом сыщик стал расспрашивать меня, нет ли у нас в доме больших собак,

которые могли бы вбежать в  комнату  и  размазать  краску  своим  хвостом.

Услышав, что это было невозможно, он послал за  увеличительным  стеклом  и

попробовал разглядеть пятно с его помощью. На краске  не  виднелось  следа

человеческой руки.  Все  видимые  признаки  показывали,  что  краска  была

размазана чьим-то платьем. Тот, на ком было это платье, судя по показаниям

Пенелопы  и  мистера  Фрэнклина,  чтоб  сделать  это  пятно,  должен   был

находиться в комнате между полуночью и тремя часами утра в четверг.

   Доведя следствие до этого пункта, сыщик Кафф вспомнил,  что  в  комнате

еще находится инспектор Сигрэв, и, в назидание своему товарищу по  службе,

сделал следующий вывод из произведенного им следствия.

   - Эти ваши пустяки, господин инспектор, - сказал он, указывая на пятно,

- сделались довольно важными после того, как вы видели их в последний раз.

В том положении, в каком находится  теперь  следствие,  это  пятно  должно

привести к трем открытиям. Следует, во-первых, узнать, есть ли в этом доме

одежда, запачканная такою краской. Во-вторых, выяснить,  кому  эта  одежда

принадлежит. В-третьих, добиться объяснений от этой особы; почему она была

в этой комнате и как сделала это пятно  между  полуночью  и  тремя  часами

утра? Если эта особа не сможет дать удовлетворительного объяснения, то вам

незачем искать далеко руку, похитившую алмаз. Я сделаю это сам,  с  вашего

позволения, а вас не стану больше отрывать от ваших городских  занятий.  Я

вижу, что у вас здесь есть один из ваших подчиненных. Оставьте его мне  на

всякий случай и позвольте мне пожелать вам всего доброго.

   Уважение инспектора Сигрэва к сыщику было велико,  но  уважение  его  к

себе самому было еще больше. Метко задетый знаменитым Каффом,  он  отразил

удар не менее ловко.

   - До сих пор я воздерживался от высказывания своего  мнения,  -  сказал

инспектор все тем же  нисколько  не  изменившимся  воинственным  тоном.  -

Теперь мне остается заметить, оставляя следствие в  ваших  руках,  что  из

мухи очень легко сделать слона. Прощайте!

   - Легко также совсем не заметить мухи тем людям, которые слишком высоко

задирают голову.

   Ответив на комплимент своего собрата в  таких  выражениях,  сыщик  Кафф

отвернулся от него и отошел к окну.

   Мистер Фрэнклин и я ждали, что будет дальше. Сыщик стоял, засунув  руки

в карманы, глядел в окно и тихо насвистывал  про  себя  мотив:  "Последняя

летняя роза".

   Позднее я заметил, что только этот свист выдавал работу его мысли,  шаг

за  шагом  продвигавшейся  к  цели.  "Последняя  летняя  роза",  очевидно,

помогала ему и ободряла его. Вероятно, она чем-нибудь соответствовала  его

характеру, напоминая ему, видите ли, о любимых розах; и насвистывал он эту

песенку на самый заунывный мотив.

   Постояв  у  окна  минуты  две,  сыщик  дошел  до  середины  комнаты   и

остановился в глубокой  задумчивости,  устремив  взгляд  на  спальню  мисс

Рэчель. Через несколько мгновений он опомнился,  кивнул  головой,  как  бы

говоря: "Так будет лучше!", и, обратясь ко мне, изъявил желание поговорить

десять минут с моей госпожой, как только миледи сможет.

   Выходя из комнаты с этим поручением,  я  слышал,  как  мистер  Фрэнклин

задал сыщику вопрос, и остановился на пороге двери выслушать ответ.

   - Вы еще не догадываетесь, -  спросил  мистер  Фрэнклин,  -  кто  украл

алмаз?

   - Никто не крал алмаза, - ответил мистер Кафф.

   Такой необыкновенный взгляд на дело заставил нас вздрогнуть, и  мы  оба

стали убедительно просить его объяснить, что он хотел этим сказать.

   - Подождите немного, - ответил сыщик.

 

 

 

   Глава XIII

 

   Я нашел миледи в ее кабинете. Она вздрогнула, и на лице  ее  выразилось

неудовольствие, когда я заметил, что мистер Кафф желает говорить с нею.

   - Неужели я обязана  его  принять?  Не  можете  ли  вы  заменить  меня,

Габриэль?

   Мне это показалось непонятным, и, наверное,  недоумение  отразилось  на

моем лице. Миледи соблаговолила объясниться.

   - Я боюсь, что мои нервы несколько расстроены, - сказала она. - В  этом

лондонском полицейском есть что-то, внушающее мне отвращение,  -  не  знаю

почему. Я предчувствую, что он внесет расстройство и несчастье в мой  дом.

Очень глупо и очень несвойственно _мне_, но это так.

   Я не знал, что ей ответить на это. Чем больше я наблюдал сыщика  Каффа,

тем больше он мне нравился. Миледи, высказавшись передо мною, тотчас взяла

себя в руки; как я уже говорил вам, она была по природе женщиной  высокого

мужества.

   - Если необходимо увидеться с ним, делать нечего, - сказала она, - но я

не могу решиться увидеться с ним наедине. Приведите его сюда, Габриэль,  и

оставайтесь здесь все время, пока останется он.

   Это был первый приступ мигрени у моей госпожи с тех самых пор, как  она

еще была молодою девушкой. Я воротился в "будуар". Мистер Фрэнклин вышел в

сад к мистеру Годфри, время отъезда которого приближалось. Сыщик Кафф и  я

прошли прямо в комнату моей барыни.

   Уверяю вас, миледи чуточку побледнела, когда увидела  его.  Однако  она

овладела собою и спросила сыщика, не имеет ли он  чего-либо  против  моего

присутствия в комнате. По доброте своей она прибавила, что я не только  ее

старый слуга, но надежный советчик, и что во всем, относящемся к  домашним

делам, она привыкла со  мною  советоваться.  Сыщик  вежливо  ответил,  что

смотрит на мое присутствие как на помощь, потому  что  он  должен  сказать

кое-что о слугах вообще, и  нашел  уже  мою  опытность  в  этом  отношении

полезною для себя. Миледи указала на два стула, и мы немедленно приступили

к совещанию.

   - Я уже составил свое мнение об этом деле, - начал сыщик Кафф. -  Прошу

у вас, миледи, позволения оставить его пока при себе. А  сейчас  я  должен

упомянуть о том, что нашел наверху, в гостиной мисс Вериндер, и чем  решил

- с вашего позволения, миледи, - заняться прежде всего.

   Он рассказал о пятне на двери и о сделанном им выводе,  который  только

что, лишь в менее почтительных выражениях, сообщил инспектору Сигрэву.

   - Одно несомненно, - добавил он в заключение, - алмаз пропал  из  ящика

шкапчика. Несомненно также и  другое:  следы  от  пятна  на  двери  должны

находиться на одежде, принадлежащей кому-нибудь в  этом  доме.  Мы  должны

отыскать эту одежду, прежде чем сделаем следующий шаг.

   - Это приведет, вероятно, к открытию вора? - спросила моя госпожа.

   - Извините, миледи, - я не говорю, что алмаз украден. Я  только  говорю

сейчас, что алмаз _пропал_. Если найдется запачканная одежда, то это может

повести к отысканию алмаза.

   Миледи посмотрела на меня.

   - Понятно ли вам это? - спросила она.

   - Сыщик Кафф понимает, миледи, - ответил я.

   - Каким же  образом  вы  собираетесь  отыскать  запачканное  платье?  -

спросила госпожа моя, опять обращаясь  к  сыщику.  -  Стыдно  сказать,  но

сундуки и комнаты моих добрых слуг, много лет живущих  у  меня,  уже  были

обысканы первым следователем. Я не могу и не хочу позволить оскорблять  их

вторично!

   Вот это так госпожа! Вот это так женщина, единственная на десять тысяч!

   - На это я и хотел обратить внимание вашего  сиятельства,  -  отозвался

сыщик. - Первый следователь причинил много  вреда  следствию,  дав  понять

слугам, что он подозревает  их.  Если  я  дам  им  повод  думать,  что  их

подозревают во второй раз, неизвестно, какие еще препятствия будут они нам

чинить, особенно женщины. А между тем  сундуки  их  должны  быть  обысканы

опять, - по той простой причине, что первый осмотр имел в  виду  алмаз,  а

второй будет иметь в виду запачканное  платье.  Я  совершенно  согласен  с

вами, миледи, что следует пощадить чувства слуг.  Но  я  также  совершенно

убежден, что гардероб слуг должен быть обыскан.

   Мы были, по-видимому, в тупике. Миледи высказала это в выражениях более

изысканных, чем я.

   - Мне пришел в голову план, разрешающий это затруднение, - сказал сыщик

Кафф. - Если вы, миледи, согласитесь на него, я намерен объявить  об  этом

слугам.

   - Женщины сейчас же вообразят, что их опять подозревают,  -  прервал  я

его.

   - Не вообразят, мистер Беттередж, - ответил сыщик, - не вообразят, если

я скажу им, что буду обыскивать гардероб _всех_, - начиная с миледи и тех,

кто ночевал в доме в среду.  Это  простая  формальность,  -  прибавил  он,

взглянув искоса на мою госпожу, - но  служанки  подумают,  что  их  ставят

наравне с господами, и вместо того чтобы мешать следствию, сочтут за честь

содействовать ему.

   Я должен был признать, что он прав. Миледи, когда прошло ее  изумление,

также это признала.

   - Вы уверены, что такой обыск нужен? - спросила она.

   - Это кратчайший путь к цели из всех, какие я вижу, миледи.

   Госпожа моя встала, чтобы позвонить горничной.

   - Мы поговорим со слугами, как только ключи от моего гардероба будут  в

ваших руках.

   Сыщик Кафф остановил ее неожиданным вопросом:

   - Не лучше ли нам прежде убедиться в  согласии  на  это  других  дам  и

джентльменов, находящихся в доме?

   - Единственная другая дама в доме  -  мисс  Вериндер,  -  ответила  моя

госпожа с удивлением. - Единственные джентльмены - мои племянники,  мистер

Блэк и мистер Эбльуайт. Нечего опасаться отказа с их стороны!

   Я напомнил миледи, что мистер Годфри уезжает. Не успел я произнести эти

слова, как мистер Годфри сам постучался в дверь, чтобы  проститься;  вслед

за ним пришел и мистер Фрэнклин, собиравшийся проводить  его  до  станции.

Миледи объяснила им наше затруднение. Мистер Годфри тотчас его  решил.  Он

крикнул Самюэлю в окно, чтобы тот опять внес наверх его чемодан,  а  потом

сам отдал ключ сыщику Каффу.

   - Мои вещи можно переслать ко мне  в  Лондон,  -  сказал  он,  -  когда

кончится следствие.

   Сыщик принял ключи с приличествующим извинением:

   - Мне жаль, что я ввожу вас в хлопоты, сэр, из-за пустой  формальности,

но пример господ примирит и прислугу с обыском.

   Мистер Годфри с большим чувством простился с миледи, прося ее  передать

его почтение мисс Рэчель, в выражениях, доказывавших, что он не  принимает

ее "нет" за окончательный отказ и намерен  снова  посвататься  к  ней  при

первом удобном случае. Мистер Фрэнклин,  уходя  вслед  за  своим  кузеном,

сообщил  сыщику,  что  все  его  вещи  готовы  для  осмотра  и   что   все

принадлежащее ему никогда не  запирается.  Сыщик  Кафф  изъявил  ему  свою

признательность.  Заметьте,  что  план  его  был  принят  с   чрезвычайной

готовностью как миледи, так  и  мистером  Фрэнклином  и  мистером  Годфри.

Осталось только получить согласие мисс Рэчель, прежде чем созвать  слуг  и

начать поиски запачканного платья.

   Необъяснимое отвращение миледи к сыщику как будто еще  усилилось  после

их ухода.

   - Если я пришлю вам ключи мисс Вериндер, - сказала она, - полагаю,  вам

пока ничего более от меня не нужно?

   - Прошу извинения у вас, миледи, - сказал мистер Кафф. - Прежде чем  мы

начнем, мне хотелось бы  заглянуть  в  бельевую  книгу,  где  записывается

нательное белье. Запачканная одежда, может быть, относится к  белью.  Если

эти поиски не приведут ни к чему, я попрошу сообщить мне обо  всем  белье,

находящемся в доме, и обо всем белье, отданном в стирку; если какой-нибудь

вещи недостанет, можно будет предположить,  что  именно  на  ней  осталась

краска и что эта вещь с умыслом припрятана вчера или  сегодня  тем  лицом,

которому она принадлежит. Инспектор Сигрэв, - прибавил  Кафф,  обернувшись

ко мне, - обратил внимание служанок  на  пятно,  когда  они  столпились  в

комнате в четверг утром. _Может быть_, мистер Беттередж,  и  это  окажется

одною из многочисленных ошибок инспектора Сигрэва.

   Миледи велела мне позвонить и приказать принести  бельевую  книгу.  Она

оставалась с нами до тех пор, пока не принесли эту книгу, на  тот  случай,

если б, просмотрев ее, сыщик Кафф опять захотел спросить о чем-нибудь.

   Книгу для записи белья принесла Розанна Спирман. Эта девушка  пришла  к

завтраку  страшно  бледная  и  расстроенная,  но,   очевидно,   достаточно

оправившаяся от своего вчерашнего нездоровья, чтобы приняться  за  работу.

Сыщик Кафф пристально вгляделся в нашу вторую служанку и в ее лицо,  когда

она вошла, и в ее уродливое плечо, когда она вышла.

   - Имеете ли  вы  еще  что-нибудь  сказать  мне?  -  спросила  миледи  с

нетерпением, желая поскорее освободиться от общества сыщика.

   Знаменитый Кафф открыл книгу, разобрался в  ней  в  полминуты  и  опять

закрыл ее.

   - Я осмелюсь обеспокоить вас, миледи, только одним вопросом,  -  сказал

он. - Молодая женщина, которая принесла сюда эту книгу, служит у  вас  так

же давно, как и другие слуги?

   - Почему вы об этом спрашиваете?

   - Потому что, когда я видел ее в последний раз, она сидела в тюрьме  за

воровство.

   После этого ничего не оставалось, как сказать ему всю  правду.  Госпожа

моя распространилась о хорошем поведении Розанны в ее  доме  и  упомянула,

что надзирательница исправительного дома была о ней самого лучшего мнения.

   - Надеюсь, вы не подозреваете ее?  -  в  заключение  и  очень  серьезно

прибавила миледи.

   - Я уже говорил вам, миледи, что до настоящего времени никого в доме не

подозреваю в воровстве.

   После этого ответа миледи встала, чтобы отправиться наверх, за  ключами

мисс Рэчель. Мистер Кафф опередил меня, поспешно открыв перед нею дверь  и

отвесив ей низкий поклон. Миледи задрожала, проходя мимо него.

   Мы ждали, ждали, а ключей  все  не  было.  Сыщик  Кафф  не  сделал  мне

никакого замечания. Он обратил к окну свое меланхолическое лицо, засунул в

карманы свои худощавые руки и уныло насвистывал про себя "Последнюю летнюю

розу".

   Наконец вошел Самюэль, но не с ключами, а с запиской ко мне. Я  неловко

и с трудом надел  очки,  чувствуя,  что  унылые  глаза  сыщика  неотступно

устремлены на меня.

   На клочке бумаги рукою миледи были написаны три строчки карандашом. Она

сообщала мне, что мисс Рэчель наотрез отказалась показать свой гардероб.

   Я понял нежелание миледи встретиться с сыщиком Каффом  после  подобного

ответа ее дочери. Не будь я слишком стар для юношеской конфузливости,  мне

кажется, я покраснел бы от мысли, что должен на него взглянуть.

   - Известие о ключах мисс Вериндер? - спросил сыщик.

   - Барышня не соглашается на обыск своего гардероба.

   - А!

   Голос его не был подчинен такой совершенной дисциплине, как  его  лицо.

Когда он сказал: "А!" - это было сказано тоном человека,  который  услышал

то, что ожидал услышать. Он и рассердил и испугал меня, - почему,  сказать

не могу, но это было так.

   - От обыска придется отказаться? - спросил я.

   - Да, - ответил Кафф, - от обыска придется отказаться, потому что  ваша

барышня не соглашается подвергнуться ему наравне с другими. Мы должны  или

осмотреть все гардеробы в доме, или  не  осматривать  ни  одного.  Пошлите

чемодан мистера Эбльуайта в Лондон с первым же поездом, а книгу для  белья

возвратите с моим  поклоном  и  благодарностью  молодой  женщине,  которая

принесла ее.

   Он положил книгу на стол и, вынув перочинный ножик, стал  чистить  себе

ногти.

   - Вы, кажется, не очень обманулись в своих ожиданиях? - спросил я.

   - Да, - ответил сыщик Кафф, - не очень.

   Я постарался заставить его объясниться.

   - Зачем же мисс Рэчель препятствовать вам? - спросил я. -  Кажется,  ее

интересы требуют, чтобы она вам помогала.

   - Подождите немножко, мистер Беттередж, подождите немножко.

   Головы поумнее моей могли бы понять смысл его слов. Или человек,  менее

привязанный к Рэчель, чем я, мог бы  видеть,  куда  он  метит.  Отвращение

миледи к нему могло означать, - как я понял уже впоследствии,  -  что  она

видела, куда он метил.

   - Что же теперь делать? - спросил я.

   Сыщик  Кафф  кончил  чистить  ногти,  посмотрел   на   них   минуту   с

меланхолическим интересом и спрятал свой перочинный ножик.

   - Пойдемте, - сказал он, - поглядим на розы.

 

 

 

   Глава XIV

 

   Ближайший путь из  кабинета  миледи  в  сад  вел  через  известный  вам

кустарник. Для того чтобы вы лучше поняли дальнейшее, я должен  прибавить,

что дорожка в кустарнике была  излюбленной  прогулкой  мистера  Фрэнклина.

Когда он исчезал из дома и  его  нигде  не  могли  найти,  мы  обыкновенно

находили его там.

   Надо признаться, читатель, я довольно упрямый старик. Чем упорнее сыщик

Кафф скрывал от меня свои мысли, тем упорнее старался я в них  проникнуть.

Когда мы свернули в кустарник, я попытался провести его другим способом.

   - При настоящем положении вещей, - сказал я, - на вашем месте я стал бы

в тупик.

   - При настоящем положении вещей, - ответил Кафф, -  на  моем  месте  вы

пришли бы к выводу, который уничтожил бы  всякое  сомнение.  Оставим  этот

вывод пока в стороне, мистер Беттередж. Я привел вас сюда не за тем, чтобы

вы подкапывались под меня, как барсук; я привел вас сюда для  того,  чтобы

получить от вас некоторые сведения. Конечно, вы могли бы сообщить их мне и

в доме. Но двери и слушатели взаимно притягивают друг друга, и  люди  моей

профессии  иногда  имеют  полезное  для  здоровья  пристрастие  к  свежему

воздуху.

   Немыслимо было провести этого человека. Я  уступил  и  стал  терпеливо,

насколько мог, ожидать, что последует дальше.

   - Не будем вникать в  причины  поведения  вашей  барышни,  -  продолжал

сыщик, - пожалеем только, что она отказывается  мне  помочь,  потому  что,

поступая так, она делает следствие более трудным, чем оно могло  бы  быть.

Мы должны теперь постараться без ее помощи разрешить тайну пятна, которое,

верьте моему слову, является также и тайной алмаза. Я решил повидать  слуг

и исследовать их мысли и поступки, мистер  Беттередж,  вместо  того  чтобы

обыскивать их гардеробы. Однако, прежде чем приступить к этому, я хотел бы

задать вам два вопроса. Вы человек наблюдательный; скажите, не заметили ли

вы какой-нибудь странности в ком-либо из слуг, - кроме, разумеется, весьма

естественного испуга и волнения, - после того,  как  обнаружилась  пропажа

алмаза? Не было ли между ними какой-нибудь особенной ссоры?  Например,  не

рассердился ли кто-нибудь совершенно неожиданно? Или не занемог ли вдруг?

   Я вспомнил о внезапной болезни Розанны Спирман за вчерашним обедом,  но

не успел ответить, как сыщик вдруг уставился на  кустарник  и  пробормотал

про себя:

   - Ага!

   - Что случилось? - спросил я.

   - Опять приступ ревматизма, - ответил  сыщик  громким  голосом,  словно

желая, чтобы нас услышало третье лицо. - Должно быть, к перемене погоды.

   Еще несколько шагов, и мы очутились у дома. Круто повернув направо,  мы

вышли на террасу и спустились по  ступенькам  в  нижний  сад.  Сыщик  Кафф

остановился на открытом месте, откуда все хорошо  было  видно  на  большом

расстоянии.

   - Невероятно, чтобы эта  молодая  девушка,  Розанна  Спирман,  с  такой

наружностью имела любовника, - сказал он, - но в интересах этой девушки  я

должен спросить у вас сейчас, не обзавелась ли она, бедняжка,  обожателем,

по примеру остальных?

   Что означал его вопрос при  данных  обстоятельствах?  Вместо  ответа  я

вытаращил на него глаза.

   - Дело в том, что я приметил Розанну  Спирман,  прятавшуюся  в  кустах,

когда мы проходили мимо, - сказал сыщик.

   - Это когда вы сказали "ага"?

   - Да, когда я сказал "ага". Если у нее есть обожатель, такое  поведение

не означает ничего. Если же нет, то, при настоящем положении дел  в  доме,

это крайне подозрительно, и, как мне ни жаль, я буду вынужден  действовать

соответствующим образом.

   Что мог я ему сказать? Я знал,  что  кустарник  был  любимой  прогулкой

мистера Фрэнклина; я знал, что, по всей вероятности,  он  пойдет  по  этой

дороге, возвращаясь со станции; я знал, что Пенелопа не раз заставала  тут

свою подругу и всегда уверяла меня, что Розанна  хотела  привлечь  к  себе

внимание мистера  Фрэнклина.  Если  дочь  моя  права,  Розанна  могла  тут

поджидать возвращения мистера Фрэнклина как раз в то  время,  когда  сыщик

заметил ее, Я был поставлен  перед  трудным  выбором  -  или  упомянуть  о

фантазиях Пенелопы, как о своих собственных, или  предоставить  несчастной

девушке  пострадать  от  последствий,  от  очень  серьезных   последствии,

возбудив подозрения сыщика Каффа.  Из  чистого  сострадания  к  девушке  -

клянусь честью и душою, из чистого сострадания к девушке -  я  дал  сыщику

необходимые объяснения и сказал ему, что Розанна имела  неосмотрительность

влюбиться в мистера Фрэнклина Блэка.

   Инспектор Кафф не  смеялся  никогда.  В  тех  немногих  случаях,  когда

что-нибудь казалось ему забавным, углы его губ слегка кривились, и только.

Они слегка покривились и сейчас.

   - Не лучше ли было бы вам сказать,  что  она  имела  неосмотрительность

родиться безобразной и служанкой? - спросил он. - Влюбиться в  джентльмена

с наружностью и обращением мистера Фрэнклина кажется мне не самым  большим

сумасбродством в ее поведении. Однако я рад, что  все  выяснилось.  Как-то

легче на душе, когда хоть какая-нибудь загадка разрешается. Да, я  сохраню

ото в тайне, мистер Беттередж. Я люблю обращаться  нежно  с  человеческими

недугами, хоть мне в моей профессии не так уж часто  представляется  такой

случай. Вы думаете, мистер. Фрэнклин Блэк не подозревает о склонности этой

девушки? Поверьте, он скорехонько узнал бы о  ней,  будь  девушка  недурна

собой. Некрасивым женщинам плохо живется на этом свете;  будем  надеяться,

что они получат награду на том. А у вас премиленький  сад,  и  как  хорошо

содержится луг! Посмотрите сами, насколько красивей кажутся  цветы,  когда

их окружает трава, а не песок. Нет, благодарю. Я не  сорву  розу.  У  меня

болит сердце, когда их срывают со стеблей, так же, как у вас болит сердце,

когда что-нибудь неладно в людской. Вы не  заметили  что-нибудь  необычное

для вас в слугах, когда узнали о пропаже алмаза?

   До сих пор  я  держал  себя  очень  откровенно  с  сыщиком  Каффом.  Но

вкрадчивость, с какою он  вторично  обратился  ко  мне  с  этим  вопросом,

заставила меня быть осторожнее. Сказать попросту, меня вовсе  не  радовала

мысль помогать его розыскам, если эти розыски приводили его, словно  змею,

ползущую в траве, к моим товарищам - слугам.

   - Я  ничего  не  заметил,  -  сказал  я,  -  кроме  того,  что  все  мы

растерялись, включая и меня самого.

   - О! - сказал сыщик. - И вы ничего больше не имеете мне сказать, не так

ли?

   Я ответил с невозмутимой физиономией (льщу себя этой мыслью):

   - Ничего.

   Унылые глаза сыщика Каффа пристально уставились мне в лицо.

   - Мистер Беттередж, -  сказал  он,  -  позвольте  пожать  вам  руку.  Я

чрезвычайно вас полюбил.

   Почему он выбрал именно эту минуту, когда я обманул его, чтоб высказать

мне свое  расположение,  понять  но  могу.  Но,  разумеется,  я  несколько

возгордился,  не  на  шутку  возгордился  тем,   что   наконец-то   провел

знаменитого Каффа!

   Мы вернулись домой,  Кафф  попросил  отвести  ему  для  допроса  особую

комнату, а потом присылать туда слуг, живущих в доме, одного за другим, по

порядку их звания, от первого до последнего.

   Я привел сыщика Каффа в свою собственную комнату, а потом  созвал  всех

слуг в переднюю. Розанна Спирман пришла вместе с другими,  такая  же,  как

всегда. Она была в  своем  роде  не  менее  опытна,  нежели  сыщик,  и,  я

подозреваю, слышала в  кустарнике,  как  он  расспрашивал  меня  о  слугах

вообще, прежде чем увидел ее. Но по лицу ее нельзя было и догадаться,  что

она помнит о существовании такого места, как наш кустарник.

   Я отправлял к сыщику одну служанку за  другой,  как  мне  было  ведено.

Кухарка первая вошла в судилище, другими словами  -  в  мою  комнату.  Она

оставалась там очень недолго. Выводом ее было, когда она вышла:

   - Сыщик Кафф не в духе, но сыщик Кафф настоящий джентльмен.

   Вслед за нею  отправилась  горничная  миледи.  Оставалась  она  гораздо

дольше. Заключением ее было, когда она вышла:

   - Если сыщик Кафф не верит словам порядочной женщины, то он мог бы,  по

крайней мере, оставить свое мнение при себе!

   Потом  отправилась  Пенелопа.  Оставалась  минуты   две,   не   больше.

Донесение:

   - Сыщика Каффа очень жаль; должно быть, он в молодости был несчастлив в

любви, батюшка.

   После Пенелопы пошла старшая  служанка.  Оставалась,  как  и  горничная

миледи, довольно долго. Вывод:

   - Я  поступила  к  миледи  не  затем,  чтобы  какой-нибудь  полицейский

подозревал меня в глаза.

   Потом пошла Розанна Спирман. Оставалась дольше всех. Никакого вывода  -

мертвое молчание и бледные, как смерть, губы. Самюэль, лакей, пошел  вслед

за Розанной. Оставался минуты две. Донесение:

   - Стыдно должно быть тому, кто чистит сапоги мистеру Каффу.

   Нанси, судомойка, пошла последней; оставалась минуты две. Донесение:

   - У сыщика есть сердце, он не насмехается, мистер Беттередж, над бедной

работящей девушкой.

   Отправившись в судилище, когда все уже было закончено, узнать, не будет

ли мне каких-нибудь новых приказаний, я нашел сыщика  глядящим  в  окно  и

насвистывающим "Последнюю летнюю розу".

   - Набрели на что-нибудь, сэр? - спросил я.

   - Если Розанна Спирман отпросится из дому, - сказал сыщик, -  отпустите

ее, бедняжку, но сперва дайте мне знать.

   Уж лучше было бы мне промолчать о Розанне  и  мистере  Фрэнклине.  Было

ясно, что несчастная девушка возбудила подозрения сыщика  Каффа,  несмотря

на все мои старания не допустить этого.

   - Надеюсь, вы не  считаете  Розанну  причастной  к  пропаже  алмаза?  -

осмелился я спросить.

   Углы меланхолических губ Каффа искривились, и он  пристально  посмотрел

мне в лицо.

   - Я думаю, лучше будет не говорить  вам  ничего,  мистер  Беттередж,  -

сказал он, - а иначе вы, пожалуй, расстроитесь.

   Я  усомнился:  уж  точно  ли  удалось  мне  тогда,  в  саду,   провести

знаменитого Каффа. К моему облегчению, нас прервал стук в дверь, и  пришло

известие кухарки: Розанна Спирман отпросилась выйти, по  всегдашней  своей

причине: болит голова и хочется подышать свежим воздухом.

   По знаку сыщика я сказал:

   - Пусть ее идет.

   - Где у вас выход для прислуги? - спросил он, едва мы остались одни.

   Я показал ему его.

   - Заприте дверь вашей комнаты, - проговорил сыщик, - и если  кто-нибудь

спросит обо мне, скажите, что я сижу здесь и размышляю.

   Он опять скривил углы губ и исчез.

   Оставшись один, я почувствовал  сильнейшее  любопытство,  подтолкнувшее

меня самолично заняться розысками.

   Было ясно, что подозрения сыщика Каффа были возбуждены ответами слуг на

допросе. А между тем две служанки (кроме самой Розанны),  остававшиеся  на

допросе дольше других, - горничная миледи и горничная по дому, -  были  из

самых ярых гонительниц несчастной девушки. Придя  к  этому  заключению,  я

будто случайно заглянул в людскую, увидел, что там происходит чаепитие,  и

тотчас на него напросился.

   Надежда моя найти союзника  в  чайнике  оправдалась.  Менее  чем  через

полчаса я знал столько же, сколько сам сыщик.

   Ни горничная миледи, ни первая горничная по дому не поверили  вчерашней

болезни Розанны. Эти две чертовки  -  прошу  прощения,  но  как  же  иначе

назвать злых женщин?  -  несколько  раз  прокрадывались  в  четверг  после

полудня наверх, пытаясь отворить дверь Розанны  и  всякий  раз  находя  ее

запертою, стучались и но получали ответа, слушали и  не  слышали  никакого

звука изнутри.

   Когда девушка спустилась к чаю и  снова  была  отослана  в  постель  по

причине нездоровья, две вышеупомянутые чертовки опять попробовали отворить

ее дверь и нашли ее запертой, заглянули в замочную  скважину  и  нашли  ее

заткнутой, видели свет под дверями в полночь и слышали треск огня (огонь в

спальне служанки в июне!) в четыре  часа  утра.  Все  это  они  рассказали

сыщику Каффу, который, вместо благодарности  за  их  желание  помочь  ему,

посмотрел на них кислым и подозрительным взглядом, явно показывая, что  не

верит ни той, ни другой. Отсюда - нелестный отзыв обеих женщин  о  сыщике.

Отсюда (а также и под влиянием чайника) - их готовность дать волю языку  о

неджентльменском обращении сыщика с ними.

   Так как я уже подметил уловки знаменитого Каффа и знал, что он  намерен

тайно следить за Розанной, когда она выйдет на прогулку, мне  стало  ясно,

что он нарочно  не  показал  обеим  горничным,  как  существенно  они  ему

помогли. Покажи только женщинам подобного рода, что считаешь их  показания

достойными доверия, и они до того зачванятся этим, такого  наговорят,  что

сразу заставят Розанну Спирман быть начеку.

   Я вышел из дома. Летний вечер был удивительно  хорош.  Я  сильно  жалел

бедную девушку и вообще был очень встревожен оборотом, какой приняло дело.

Направившись к кустарнику, я встретил  мистера  Фрэнклина  в  его  любимой

аллее. Он давно уже вернулся со станции и успел переговорить с миледи. Она

рассказала ему о непонятном отказе мисс Рэчель дать осмотреть ее  гардероб

и привела его этим в такое уныние, что он,  казалось,  не  решался  больше

говорить о барышне. Фамильный характер сказался в нем в этот вечер впервые

во всей своей силе.

   - Ну, Беттередж, - сказал он, - как  нравится  вам  атмосфера  тайны  и

подозрения, в которой мы все теперь живем? Помните утро, когда я приехал с

Лунным камнем? Боже мой, как я жалею, что мы не бросили его в пески!

   После  этой  вспышки  он  не  захотел  продолжать  разговора,  пока  не

успокоится. Мы молча шли рядом минуты две, а потом он спросил  меня,  куда

делся сыщик Кафф. Невозможно было обмануть мистера Фрэнклина, сказав  ему,

будто сыщик сидит в моей комнате и размышляет. Я рассказал  ему  все,  как

было, упомянув в особенности то, что горничная миледи и горничная по  дому

сообщили о Розанне Спирман.

   Ясный ум мистера Фрэнклина постиг в одно мгновение, на кого  направлены

подозрения сыщика.

   - Вы, кажется, говорили мне сегодня утром, - сказал он, - что  один  из

лавочников уверял, будто встретил Розанну вчера, по дороге во  Фризинголл,

когда мы предполагали, что она лежит больная в своей комнате?

   - Да, сэр.

   - Если горничная  тетушки  и  другая  женщина  говорят  правду,  значит

лавочник действительно встретил ее.  Болезнь  была  предлогом,  чтобы  нас

обмануть. У нее была какая-нибудь преступная причина, для того чтобы тайно

побывать в городе. Запачканное краской  платье,  по-видимому,  принадлежит

ей, а огонь в ее комнате в четыре часа был разведен для того, чтобы  сжечь

это платье. Розанна Спирман украла  алмаз.  Я  сейчас  же  пойду  и  скажу

тетушке, какой оборот приняло дело.

   - Нет, повремените еще, сэр, - послышался меланхолический голос  позади

нас.

   Мы быстро обернулись и очутились лицом к лицу с сыщиком Каффом.

   - Почему же? - спросил мистер Фрэнклин.

   - Потому что, сэр, если вы скажете миледи, то миледи передаст это  мисс

Вериндер.

   - Предположим, что передаст. А дальше?

   Мистер Фрэнклин произнес это с внезапным жаром  и  запальчивостью,  как

если б сыщик смертельно оскорбил его.

   - А как вы думаете, сэр, - спокойно сказал сыщик Кафф,  -  благоразумно

ли задавать этот вопрос мне - и в такую минуту?

   Наступило минутное молчание. Мистер Фрэнклин приблизился к сыщику.  Оба

они пристально посмотрели в лицо друг  другу.  Мистер  Фрэнклин  заговорил

первый, понизив голос так же внезапно, как повысил его.

   - Я полагаю, вам известно, мистер Кафф, - сказал он, -  что  вы  ведете

дело чрезвычайно щекотливое.

   - Не в первый, а может быть, в сотый раз  веду  я  щекотливое  дело,  -

ответил тот со своим обычным бесстрастием.

   - Вы хотите сказать, что запрещаете мне говорить тетушке о случившемся?

   - Я хочу сказать, сэр, что я брошу это  дело,  если  вы  сообщите  леди

Вериндер или кому бы то ни было о том, что случилось, пока я  не  дам  вам

позволения на это.

   Эти слова решили вопрос. Мистеру Фрэнклину ничего больше не оставалось,

как покориться; он гневно повернулся и оставил нас.

   Я с трепетом слушал их, не зная, кого подозревать и что теперь  думать.

Но, несмотря на мое смущение, две  вещи  были  мне  ясны:  во-первых,  что

барышня, неизвестно почему,  была  причиною  тех  колкостей,  которые  они

наговорили друг другу. Во-вторых, что они совершенно поняли друг друга, не

обменявшись накануне никакими предварительными объяснениями.

   - Мистер Беттередж, - сказал сыщик, - вы сделали очень большую глупость

в мое отсутствие. Вы сами пустились на розыски.  Впредь,  может  быть,  вы

будете так любезны, что станете производить розыски совместно со мной.

   Он взял меня под руку и повел по дороге, которой  сюда  пришел.  Должен

признаться, что хотя я и заслужил его упрек, тем не менее я  не  собирался

помогать ему расставлять ловушки Розанне Спирман.  Воровка  она  была  или

нет, законно это или нет, мне было все равно, - я ее жалел.

   -  Чего  вы  хотите  от  меня?  -  спросил  я,  вырвав  свою   руку   и

остановившись.

   - Только небольших сведений о здешних окрестностях, - ответил сыщик.

   Я не мог отказаться пополнить географический багаж сыщика Каффа.

   - Есть ли на этой стороне  какая-нибудь  дорога,  которая  вела  бы  от

морского берега к дому? - спросил Кафф.

   С этими словами он указал на сосновую аллею,  которая  вела  к  Зыбучим

пескам.

   - Да, - ответил я, - тут есть дорожка.

   - Покажите ее мне.

   Рядышком, в сумерках летнего вечера, оба мы, сыщик и я,  отправились  к

Зыбучим пескам.

 

 

 

   Глава XV

 

   Кафф молчал, погруженный в свои думы,  пока  мы  не  вышли  в  сосновую

аллею. Тут он очнулся, как человек, принявший решение, и  опять  заговорил

со мной.

   - Мистер Беттередж, - сказал он, - так  как  вы  сделали  мне  честь  и

впряглись, как говорится, со мной в одну упряжку и так как я думаю, что вы

можете быть мне полезны еще до истечения нынешнего вечера,  -  я  не  вижу

никакой надобности мистифицировать друг друга и намерен со  своей  стороны

подать вам  пример  откровенности.  Вы  решили  не  сообщать  мне  никаких

сведений, которые могли бы повредить Розанне Спирман, потому  что  с  вами

она вела себя хорошо и потому что  вам  искренно  жаль  ее.  Эти  гуманные

побуждения делают вам большую честь, по в  данном  случае  они  совершенно

бесполезны. Розанне Спирман не  грозит  никакая  опасность,  даже  если  я

обвиню ее как соучастницу в пропаже алмаза, на основании улик, которые так

же очевидны для меня, как нос на вашем лице.

   - Вы хотите сказать, что миледи  не  станет  преследовать  ее  судебным

порядком? - спросил я.

   - Я хочу сказать, что миледи  не  сможет  преследовать  ее,  -  ответил

сыщик. - Розанна Спирман - не более как орудие в  руках  другого  лица,  и

ради этого другого лица Розанна Спирман будет пощажена.

   Он говорил серьезно, в этом нельзя было сомневаться. Однако в душе моей

шевельнулось что-то недоброе против него.

   - Не можете ли вы назвать это другое лицо? - спросил я.

   - Не можете ли вы, мистер Беттередж?

   - Нет.

   Сыщик Кафф все стоял неподвижно и смотрел  на  меня  с  меланхолическим

участием.

   - Мне всегда приятно обращаться нежно с людскими слабостями,  -  сказал

он. - А в настоящую минуту  я  испытываю  прямо  нежность  к  вам,  мистер

Беттередж. А вы,  по  той  же  прекрасной  причине,  чувствуете  особенную

нежность к Розанне Спирман, не правда ли? Скажите, не сшила  ли  она  себе

недавно новое белье?

   К чему он так неожиданно ввернул этот странный вопрос, я никак  не  мог

догадаться. Но, не видя, чем правда могла бы повредить Розанне, я ответил,

что девушка поступила к нам с очень скудным запасом белья и что  миледи  в

вознаграждение за ее хорошее поведение (я  сделал  ударение  на  последних

словах) подарила ей новое белье недели две тому назад.

   - Как жалок этот свет! - сказал сыщик. - Человеческая жизнь есть  нечто

вроде мишени, в которую несчастье стреляет беспрестанно и всегда  попадает

в цель. Если б не этот новый запас белья, мы легко нашли  бы  новую  кофту

или юбку в вещах Розанны и уличили бы ее таким образом. Вы следите за моей

мыслью, не так ли? Вы сами допрашивали служанок и знаете,  какие  открытия

сделали две из них у двери Розанны. Наверно,  вы  знаете,  чем  занималась

вчера девушка, после того как она занемогла? Вы не  можете  догадаться?  О

боже мой! Это так же ясно, как  полоса  света  вон  там  за  деревьями.  В

одиннадцать  часов  в  четверг  утром  инспектор  Сигрэв  (это   скопление

человеческих слабостей) указывает всем женщинам пятно на двери. У  Розанны

есть основание бояться за свои собственные  вещи;  она  пользуется  первым

удобным случаем, чтобы  уйти  в  свою  комнату,  находит  пятно  на  своей

кофточке или юбке, или все равно на чем, притворяется больною, пробирается

в город, покупает материал для новой юбки или кофты, шьет ее одна в  своей

комнате в четверг ночью, разводит огонь (не для того, чтоб сжечь:  две  ее

подруги подсматривают у дверей, и она знает, что запах гари ее выдаст,  да

ей и некуда деть кучу пепла), - разводит огонь, говорю я, чтобы выстирать,

высушить и выгладить подмененную юбку, а запачканную  скрывает  (вероятно,

на себе) и вот  сейчас,  в  эту  самую  минуту,  старается  уничтожить  ее

где-нибудь в удобном местечке на этом  уединенном  берегу  перед  нами.  Я

видел сегодня вечером, как она зашла в рыбачьей  деревне  в  одну  хижину,

куда, может  быть,  и  мы  с  вами  заглянем  до  возвращения  домой.  Она

оставалась  в  этой  хижине  некоторое  время  и  вышла  оттуда  (как  мне

показалось) с чем-то спрятанным под плащом.  Плащ  на  женщине  -  эмблема

милосердия - прикрывает множество грехов. Я видел, как она  отправилась  к

северу вдоль берега, когда вышла из  хижины.  Неужели  ваш  морской  берег

считается таким живописным, мистер Беттередж?

   Я ответил "да" так коротко, как только мог.

   - Вкусы бывают разные, - сказал  сыщик  Кафф.  -  На  мой  взгляд,  нет

морского ландшафта, который был бы менее приятен. Если бы вам понадобилось

следить за другим человеком, идя по этому берегу, и если  б  человек  этот

внезапно оглянулся, вы бы не нашли ни малейшего местечка,  за  которым  вы

могли бы спрятаться. Мне оставалось выбрать одно  из  двух:  или  посадить

Розанну в тюрьму по подозрению, или предоставить ей действовать по  своему

усмотрению. По причинам, объяснением которых не  стану  вам  надоедать,  я

предпочел лучше пойти на всевозможные жертвы, нежели возбудить  тревогу  в

одной особе, которую мы с вами называть не станем. Я вернулся домой, чтобы

попросить вас провести меня к северному концу берега другой дорогой. Песок

- одна из лучших мне известных ищеек, - он отлично  ведет  вас  по  следу.

Если мы не встретим Розанну Спирман на обратном пути, то песок,  пока  еще

светло, может сказать нам, где она была. Вот песок. Вы меня извините, но я

посоветую вам идти молча и пропустить меня вперед.

   Если докторам известна болезнь под названием _сыскной лихорадки_, -  то

именно такая болезнь овладела сейчас вашим  нижайшим  слугой.  Сыщик  Кафф

спустился между песчаными холмами к берегу. Я последовал за ним, с  сильно

бьющимся сердцем, и ждал поодаль, что будет дальше.

   Оглядевшись, я увидел, что стою на том самом месте, где Розанна Спирман

разговаривала со мною в тот день, когда  мистер  Фрэнклин  вдруг  появился

перед нами, приехав из Лондона. Покуда взгляд  мой  следовал  за  сыщиком,

мысли мои невольно устремились к тому, что тогда произошло между  Розанной

и мною. Уверяю вас, я почти чувствовал, как  бедняжка  с  признательностью

пожала мне руку за ласковые слова,  сказанные  ей.  Уверяю  вас,  я  почти

слышал, как голос ее говорил мне, что Зыбучие пески притягивают ее  против

воли, почти видел, как лицо ее просияло, когда она вдруг заметила  мистера

Фрэнклина,  внезапно  вышедшего  к  нам  из-за  холмов.  Тоска   моя   все

усиливалась, и я еще больше растревожился, когда  огляделся  вокруг,  чтоб

оторваться от своих мыслей.

   Последний вечерний свет быстро догорал, и  над  этим  печальным  местом

нависла  какая-то  зловещая  тишина.  Волны  океана  набегали  на  большой

песчаный берег бухты, не производя ни малейшего звука. Ни малейший ветерок

не тревожил водного пространства, лежавшего неподвижно и мрачно, до самого

горизонта.  Клочки  грязной  тины,  желтовато-белые,  плавали  по  мертвой

поверхности воды. Ил и пена заметно мелькали в тех местах,  где  последний

свет еще падал на них между двух больших утесов, выступавших с севера и  с

юга в море. Начинался отлив, и, пока я стоял и ждал,  широкая  поверхность

Зыбучих песков стала морщиться и дрожать, - это было единственное движение

в этом отвратительном месте.

   Я видел, как сыщик вздрогнул, когда колебание  песка  бросилось  ему  в

глаза. Посмотрев на него минуты две, он отвернулся и снова подошел ко мне.

   - Коварное это место, мистер Беттередж, - сказал он, - и никаких следов

Розанны Спирман на всем берегу, куда бы вы ни посмотрели.

   Он повел меня ближе к берегу, и я сам увидел, что только  его  следы  и

мои виднелись на песке.

   - В какой стороне от нас рыбачья деревня? - спросил сыщик Кафф.

   - Коббс-Голл, - ответил я (так называлась деревня), -  будет  отсюда  к

югу.

   - Я видел, как девушка шла сегодня вечером к  северу  вдоль  берега  из

Коббс-Голла, - сказал сыщик. - Следовательно,  она  направлялась  к  этому

месту. Коббс-Голл по ту сторону вон того мыска? Не можем ли мы пройти туда

берегом, так как вода теперь стоит низко?

   Я ответил утвердительно на оба вопроса.

   - Вы меня извините, если я попрошу вас пойти скорее, - сказал сыщик.  -

Мне нужно, прежде чем стемнеет, отыскать то место, где она сошла с берега.

   Мы прошли, как мне кажется, шагов двести к Коббс-Голлу, как вдруг сыщик

Кафф опустился на колени, словно почувствовал внезапное желание помолиться

богу.

   - Можно кое-что сказать в пользу вашего морского пейзажа, - заметил он.

- Вот женские следы, мистер Беттередж! Назовем их следами Розанны, пока не

найдем противоположных доказательств, против которых нам не устоять. Следы

очень сбивчивые, заметьте,  -  с  умыслом  сбивчивые,  сказал  бы  я.  Ах,

бедняжка! Она знает так же хорошо,  как  и  я,  предательские  особенности

песка. Но не слишком ли торопливо стирала она  следы?  Вот  один  идет  из

Коббс-Голла, а другой обратно.  Не  правда  ли,  носок  ее  ботинка  прямо

указывает на воду? И не вижу ли я отпечатки двух каблуков дальше по берегу

и также возле воды? Я не хочу  оскорблять  ваши  чувства,  но  боюсь,  что

Розанна хитра. Она как будто намеревалась пройти к тому месту,  откуда  мы

сейчас ушли, не оставив на песке следов,  по  которым  ее  можно  было  бы

отыскать. Не допустить ли нам, что она шла  по  воде,  пока  не  дошла  до

выступа скал, что позади нас, и вернулась тою же дорогою,  а  потом  опять

пошла по берегу,  где  еще  остались  следы  двух  каблуков?  Да,  мы  это

допустим. Это согласуется с моим предположением, что у нее было что-то под

плащом, когда она выходила из хижины. Нет! Не для того,  чтобы  уничтожить

это, - ведь тогда ни к чему были бы все эти старания не дать мне  отыскать

место, где кончилась ее прогулка. А для того, чтобы _спрятать это_  здесь,

- вот, думается, более правильная догадка. Может быть, зайдя в хижину,  мы

узнаем, что именно она несла?

   Моя сыскная лихорадка вдруг прошла.

   - Я вам не нужен, - сказал я. - Какую пользу могу я вам принести?

   - Чем больше узнаю вас, мистер Беттередж, - сказал сыщик, - тем  больше

добродетелей открываю в вас. Скромность! О господи! Как редко  встречается

скромность на белом свете и как много этой редкой добродетели в вас!  Если

я один войду в хижину, хозяева насторожатся при первом  же  моем  вопросе.

Если я войду с вами, меня представит уважаемый  сосед,  и  беседа  потечет

непринужденно. В таком свете  представляется  это  дело  мне;  а  как  оно

представляется вам?

   Не  придумав  удачного  ответа  так  скоро,  как  мне  хотелось  бы,  я

постарался выиграть время, спросив, в какую хижину он хочет войти.

   Когда сыщик описал мне место, я тотчас узнал в  нем  хижину  рыбака  по

имени Йолланд, живущего с женой и двумя взрослыми детьми, сыном и дочерью.

Если вы  оглянетесь  несколько  назад,  вы  припомните,  что,  представляя

впервые вашему вниманию Розанну Спирман, я упомянул, что, бывая на Зыбучих

песках, она изредка посещала друзей  в  Коббс-Голле.  Друзья  эти  и  были

Йолланды - почтенные, достойные люди, делавшие честь  нашим  окрестностям.

Знакомство  Розанны  с  ними  началось  собственно  с  их  хромой  дочери,

известной  под  именем  Хромоножки   Люси.   Две   страдавшие   физическим

недостатком девушки имели, по-видимому, какое-то дружеское тяготение  друг

к другу. Как бы то ни было, Йолланды и Розанна в те редкие  случаи,  когда

встречались, всегда были в теплых,  приятельских  отношениях.  И  то,  что

сыщик Кафф проследил девушку до  их  коттеджа,  заставило  меня  по-новому

отнестись к его просьбе помочь ему. Розанна пошла туда, где часто  бывала,

- и доказать, что она была в обществе рыбака и его семьи, было все  равно,

что доказать ее полную невинность. Стало быть,  выполнить  просьбу  сыщика

Каффа значило оказать девушке услугу, а не вред.

   Мы пошли в Коббс-Голл и, пока было еще светло, видели следы на песке.

   Когда мы дошли до хижины, выяснилось, что рыбак с сыном уехали в лодке,

а Хромоножка Люси, всегда слабая и утомленная, отдыхала  наверху  в  своей

спальне. Добрая миссис  Йолланд  одна  приняла  нас  в  кухне.  Когда  она

услышала, что сыщик Кафф - лицо, знаменитое в Лондоне,  она  поставила  на

стол бутылку голландского джипа, положила пару чистых трубок и не спускала

с сыщика глаз, как будто не могла на него насмотреться.

   Я спокойно сидел в углу, ожидая, что сыщик наведет разговор на  Розанну

Спирман. Его обычная манера начинать разговор с околичностей сказалась и в

этом случае. Он начал с королевской фамилии, с первых методистов и  с  цеп

на рыбу и перешел от всего  этого  (со  своей  обычной  меланхолической  и

скрытной манерой) к пропаже  Лунного  камня,  к  злобности  нашей  старшей

горничной и к жестокому обращению  служанок  с  Резанной  Спирман.  Дойдя,

таким образом, до главного предмета, он о себе самом сказал,  что  наводит

справки о пропаже алмаза отчасти для того, чтобы отыскать его, отчасти для

того, чтоб оправдать Розанну от  несправедливых  подозрений  ее  врагов  в

нашем доме. Через четверть часа после нашего прихода добрая миссис Йолланд

была убеждена, что разговаривает с лучшим другом  Розанны,  и  уговаривала

сыщика Каффа подкрепиться и оживить свою душу голландской бутылочкой.

   Будучи твердо уверен, что сыщик попусту тратит время с миссис  Йолланд,

я сидел и слушал их разговор почти  так,  как,  бывало,  прежде  слушал  в

театре актеров. Знаменитый Кафф выказал удивительное терпение, уныло пытая

счастье и так и эдак  и  производя  выстрел  за  выстрелом,  так  сказать,

наудачу, - авось попадет в цель. Все - к чести Розанны,  ничего  -  ей  во

вред, - вот как это кончилось, сколько  он  ни  старался.  Миссис  Йолланд

несла разный вздор и верила сыщику слепо. Когда мы  взглянули  на  часы  и

встали с намерением проститься, он сделал последнюю попытку:

   - Теперь я пожелаю вам доброго вечера, сударыня, - произнес сыщик, -  и

скажу на прощанье: ваш покорнейший слуга - искренний доброжелатель Розанны

Спирман. Но, поверьте, ей не следует оставаться на этом месте;  мой  совет

ей - оставить его.

   - Господи помилуй, да ведь она его  и  оставляет!  -  вскричала  миссис

Йолланд.

   Розанна  Спирман  оставляет  нас!  Я  навострил  уши.  Мне   показалось

странным, чтобы не сказать более, что она не предупредила  ни  миледи,  ни

меня. В душе моей возникло сомнение: не попал ли в цель последний  выстрел

сыщика Каффа. Я начал сомневаться, так ли уж безвредно было мое участие во

всем этом деле, как думал я сам. Может быть, сыщик заставил  проговориться

честную женщину, запутав ее в сети своих лживых  уловок;  но  моим  долгом

доброго протестанта было вспомнить, что отец лжи - дьявол и что  дьявол  и

зло никогда не бывают далеко  друг  от  друга.  Почуяв  в  воздухе  что-то

недоброе, я хотел было увести сыщика. Однако  он  тотчас  снова  уселся  и

попросил  позволения  подкрепиться  последним   глотком   из   голландской

бутылочки. Миссис Йолланд села напротив  него  и  палила  ему  рюмочку.  Я

двинулся к выходу, очень встревоженный, и сказал, что, кажется,  должен  с

ними проститься, а между тем все медлил и не уходил.

   - Итак, она намерена оставить свое место? - спросил сыщик. - Что же она

будет делать, когда его оставит? Грустно, грустно.  У  бедняжки  ведь  нет

никого на свете, кроме вас и меня.

   - Есть! - возразила миссис Йолланд. - Она пришла сюда, как  я  вам  уже

сказала, нынче вечером и, посидев и поговорив немножко с моей дочерью Люси

и со мною, попросила позволения побыть одной наверху в комнате  Люси.  Это

единственная комната в нашем доме, где есть чернила  и  перо.  "Мне  нужно

написать письмо к одному другу, - сказала она, - а я не могу этого сделать

у нас в доме, где за мною подсматривают мои  товарки".  К  кому  было  это

письмо, я вам сказать не могу; только, должно быть, оно было очень длинно,

судя по тому, сколько времени просидела она над ним наверху. Я  предложила

ей почтовую марку, когда она сошла вниз. Но письма в руках у нее не  было,

и марки она не приняла. Бедняжечка, как  вам  известно,  немножко  скрытна

насчет себя и своих поступков. Но у псе есть где-то  друг,  уж  за  это  я

поручусь вам, и к этому-то другу, помяните мое слово, она и поедет.

   - Скоро? - спросил сыщик.

   - Как только сможет, - ответила миссис Йолланд.

   Тут я опять отошел от двери.  Как  глава  прислуги  миледи,  я  не  мог

допустить,  чтобы  в  моем  присутствии  продолжался  такой  бесцеремонный

разговор о том, уйдет наша служанка или не уйдет.

   - Вы, должно быть, ошибаетесь насчет Розанны Спирман,  -  сказал  я.  -

Если б она хотела оставить свое место, она прежде  всего  сообщила  бы  об

этом мне.

   - Ошибаюсь? - вскричала миссис Йолланд. - Только час назад она купила у

меня самой несколько вещей для дороги, мистер Беттередж, вот в этой  самой

комнате! Да, кстати, - прервала себя несносная  женщина,  начав  шарить  в

кармане, - у меня кое-что на совести насчет Розанны и ее денег. Увидит  ли

ее кто-нибудь из вас, когда вы вернетесь домой?

   - С величайшим удовольствием передам ваше поручение бедняжке, - ответил

сыщик Кафф, прежде чем я успел ввернуть слово.

   Миссис Йолланд вынула из кармана несколько  шиллингов  и  шестипенсовых

монет и, держа их на ладони, пересчитала одну  за  другой  с  особенной  и

предосадной тщательностью. Она протянула эти деньги сыщику, хотя  по  лицу

ее было видно, что ей не очень-то хочется расстаться с ними.

   - Могу я вас просить передать эти деньги  Розанне  с  моим  поклоном  и

почтением? - сказала миссис Йолланд. - Она непременно хотела заплатить мне

за несколько вещиц, которые ей понадобились сегодня вечером, а деньгам  мы

всегда рады, об этом спорить не стану. А все-таки мне как-то неловко,  что

я взяла у бедняжки накопленные тяжелым трудом деньги.  И  сказать  вам  по

правде, не думаю, что мужу моему будет приятно услышать, когда он вернется

с работы завтра утром, что я взяла деньги у Розанны  Спирман.  Пожалуйста,

скажите ей, что я с радостью дарю ей вещи, которые она купила у  меня.  Не

оставляйте денег на столе, - сказала  миссис  Йолланд,  вдруг  выложив  их

перед сыщиком, словно они жгли ей пальцы,  -  а  не  то  -  времена  нынче

трудные, плоть слаба и, пожалуй, мне захочется опять положить их в карман.

   - Пойдемте! - позвал я Каффа. -  Мне  нельзя  дольше  ждать;  я  должен

вернуться домой.

   - Сейчас последую за вами, - ответил сыщик Кафф.

   Во второй раз подошел я к двери и во второй раз, как  ни  старался,  не

мог перешагнуть через порог.

   - Возвращать деньги - дело щекотливое,  сударыня,  -  услышал  я  голос

сыщика. - Вы и так, наверное, дешево с нее взяли.

   Она взяла свечу и повела сыщика в угол кухни. Если б даже  дело  шло  о

моей жизни, я не мог бы удержаться, чтобы не пойти за  нею.  В  углу  была

навалена целая куча разного  лома  (по  большей  части  старого  металла),

который рыбак набрал в разное время с потонувших кораблей и не  успел  еще

распродать. Миссис Йолланд засунула руку  в  этот  хлам  и  вынула  оттуда

старый японский оловянный ящичек с крышкой и кольцом для того,  чтобы  его

вешать, - такие ящики  употребляются  на  кораблях  для  географических  и

морских карт, чтобы предохранить их от сырости.

   - Вот! - сказала она. - Когда Розанна пришла сюда сегодня, она  выбрала

у меня точно такой ящичек. "Этот как раз годится, -  сказала  она,  -  для

моих манжеток и воротничков,  чтобы  они  не  смялись  в  чемодане".  Один

шиллинг и девять пенсов, мистер Кафф. Хоть сейчас  умереть  на  месте,  ни

полпенни больше!

   - Экая дешевка! - промолвил сыщик с тяжелым вздохом.

   Он взвесил ящичек на  руке.  Мне  послышался  мотив  "Последней  летней

розы", когда он глядел на ящичек. Не было  никакого  сомнения:  он  открыл

что-то новое во вред Розанне Спирман, открыл в таком  именно  месте,  где,

как я был убежден, репутация ее  в  безопасности,  -  и  все  через  меня!

Предоставляю вам судить о моих чувствах и о том, как искренно я раскаялся,

что помог знакомству мистера Каффа с миссис Йолланд.

   - Довольно, - сказал я, - нам, право, пора идти.

   Не обращая на меня ни малейшего внимания, миссис Йолланд опять засунула

руку в хлам и на этот раз вытащила оттуда цепочку.

   - Взвесьте на руке, сэр, - сказала она сыщику. - У нас было  три  таких

цепочки, и Розанна взяла две. "Зачем вам, душечка, нужны такие цепочки?" -

говорю я. "Я сцеплю их вместе  и  обвяжу  ими  чемодан",  -  говорит  она.

"Веревка будет дешевле", - говорю я. "А цепь  надежнее",  -  говорит  она.

"Разве чемоданы обвязывают цепью?" - говорю  я.  "О,  миссис  Йолланд,  не

возражайте, - говорит она, -  уступите  мне  цепочки!"  Странная  девушка,

мистер Кафф, чистое золото; она любит мою  Люси,  как  родная  сестра,  но

всегда была со странностями. Ну, я отдала их  ей.  Три  шиллинга  и  шесть

пенсов!

   - За каждую? - спросил сыщик.

   - За обе, - ответила миссис Йолланд. - Три  шиллинга  шесть  пенсов  за

обе.

   - Даром отдали, сударыня, - покачал сыщик головой, - даром отдали!

   - Вот они, деньги,  -  сказала  миссис  Йолланд,  возвращаясь  к  кучке

серебра, лежавшей на столе и как будто против ее воли притягивавшей ее.  -

Розанна только и купила, что этот оловянный ящичек и цепочки. Один шиллинг

девять пенсов и три шиллинга шесть пенсов - всего-навсего пять шиллингов и

три пенса. Кланяйтесь ей и скажите, что совесть не позволяет мне  брать  у

бедной девушки накопленные ею деньги,  когда  они  могут  понадобиться  ей

самой.

   - А мне, сударыня, совесть не позволяет  возвращать  деньги,  -  сказал

сыщик Кафф. - Вы и так, можно сказать, подарили  ей  эти  вещи,  -  право,

подарили.

   - Это ваше искреннее мнение, сэр?  -  спросила  миссис  Йолланд,  вдруг

просияв.

   - Не может быть ни малейшего  сомнения  в  этом,  -  ответил  сыщик.  -

Спросите мистера Беттереджа.

   Не к чему было спрашивать _меня_. Они добились от _меня_ только  одного

слова:

   - Прощайте!

   - Да ну, пропади они совсем, эти  деньги!  -  вдруг  вскрикнула  миссис

Йолланд.

   С этими словами она, словно потеряв всякую власть над  собою,  схватила

кучку серебра и быстро спрятала ее в карман.

   - Видеть не могу,  когда  деньги  валяются  и  никто  их  не  берет!  -

несносная женщина вдруг шлепнулась на стул, глядя на сыщика Каффа с  таким

выражением, словно говорила: "Деньги опять у меня в кармане, попробуйте-ка

их оттуда вытянуть!"

   На этот раз я не только подошел к порогу, но и перешагнул  его,  твердо

решив идти домой. Объясняйте, как можете, но я чувствовал, что  кто-то  из

них, или оба они вместе, смертельно оскорбили  меня.  Прежде  чем  сделать

несколько шагов, я услышал, как сыщик догоняет меня.

   - Благодарю вас за это знакомство, мистер Беттередж, - сказал он.  -  Я

обязан жене рыбака совершенно новым ощущением.  Миссис  Йолланд  озадачила

меня.

   У меня вертелся на языке  колкий  ответ,  -  дело  в  том,  что  я  был

рассержен на него, так как сердился на самого себя. Но когда он признался,

что озадачен, я усомнился, действительно ли я  причинил  большой  вред.  Я

ждал, скромно, молча, что он еще скажет.

   - Да, - проговорил сыщик, как будто читая  мои  мысли.  -  Вместо  того

чтобы навести меня на след, вы, мистер Беттередж, - при  вашем  участии  к

Розанне, вам, может быть, утешительно будет это узнать, - вы привели  меня

к тому, что озадачили меня. Действия  этой  девушки  сегодня,  разумеется,

довольно ясны. Она прикрепила обе цепи к  кольцу  оловянного  ящичка;  она

засунула этот ящичек в воду или в песок; другой конец цепи она  прикрепила

к какому-нибудь месту под скалой, известному только ей. Она оставит ящичек

там до тех пор, покуда кончится производимое сейчас следствие, а потом, на

свободе, сможет опять вынуть его из тайника, когда  ей  заблагорассудится.

До сих пор вое совершенно ясно. Но, - прибавил сыщик с впервые  замеченным

мною за все это время оттенком нетерпения в голосе,  -  вопрос  состоит  в

тем, какого черта спрятала она в этом оловянном ящике?

   Я подумал про себя: "Лунный камень!" Но сыщик сказал только одно:

   - Неужели вы не догадываетесь?

   - Это не алмаз, - продолжал он. - Весь опыт моей жизни ничего не стоит,

если Розанна Спирман взяла алмаз.

   Когда я услышал эти слова, меня снова начала трясти сыскная  лихорадка,

и я до того забылся, заинтересованный этой новой загадкой, что  воскликнул

опрометчиво:

   - Запачканная одежда!

   Сыщик Кафф вдруг остановился в темноте и положил свою руку на мою.

   - Когда что-нибудь бросают в ваши Зыбучие пески, выходит ли  это  опять

на поверхность? - спросил он.

   - Никогда, - ответил я, - будь  это  легкая  или  тяжелая  вещь,  а  уж

Зыбучие пески втянут в себя все и навсегда.

   - Розанна Спирман это знает?

   - Она это знает так же хорошо, как и я.

   - Значит, ей стоило только привязать  камень  к  запачканной  одежде  и

попросту бросить его в Зыбучие пески, - сказал сыщик. -  Нет  ни  малейшей

надобности в том, чтобы прятать ее, - а между тем она несомненно спрятала.

Вопрос состоит в том,  -  прибавил  он,  продолжая  идти,  -  являются  ли

запачканная юбка  или  кофточка  или  другой  предмет  чем-то  таким,  что

необходимо сохранить во что бы то ни  стало?  Мистер  Беттередж,  если  не

случится никакой помехи, я должен завтра поехать во Фризинголл  и  узнать,

что именно купила она в городе,  когда  доставала  тайно  материал,  чтобы

сшить  новую  одежду  вместо  запачканной.  При  настоящем  положении  дел

выезжать из дому -  риск,  но  еще  больший  риск  продолжать  действовать

вслепую. Извините, что я не в  духе;  я  потерял  к  себе  уважение,  -  я

позволил Розанне Спирман поставить меня в тупик.

   Когда мы вернулись, слуги сидели за ужином. Первый, кого  мы  встретили

на дворе, был полисмен, которого инспектор Сигрэв оставил  в  распоряжение

сыщика. Мистер Кафф спросил его, вернулась ли Розанна Спирман. Да.  Когда?

Почти час назад. Что она сделала? Она поднялась наверх, чтобы снять шляпку

и плащ, а сейчас спокойно ужинает с остальными слугами.

   Не сделав никакого замечания, сыщик Кафф направился к черному ходу, все

более и более теряя к себе уважение. Пройдя в темноте мимо входа,  он  все

шел и шел, хотя я и звал  его,  пока  не  остановился  у  ивовой  калитки,

которая вела в сад. Когда я подошел к нему, чтобы  вернуть  его  назад,  я

увидел, что он внимательно смотрит на окно в том этаже, где были  спальни,

с другой стороны дома.

   В свою очередь подняв глаза, я обнаружил, что предметом его  созерцания

было окно комнаты мисс Рэчель и что огонь  в  этом  окне  мелькал  взад  и

вперед, как будто в комнате происходило что-то необычное.

   - Это, кажется, спальня мисс Вериндер? - спросил сыщик Кафф.

   Я ответил утвердительно и пригласил его ужинать ко мне.

   Сыщик не тронулся с места, пробормотав, что он любит по вечерам  дышать

свежим воздухом. Я оставил его наслаждаться природой. Когда я возвращался,

я услышал "Последнюю летнюю розу" у  ивовой  калитки.  Сыщик  Кафф  сделал

новое открытие! И на этот раз ему помогло окно барышни!

   Последняя мысль заставила меня опять  вернуться  к  сыщику  с  вежливым

замечанием, что у меня не хватает духу оставить его одного.

   - Вам что-нибудь тут непонятно? - прибавил я,  указывая  на  окно  мисс

Рэчель.

   Судя по голосу, сыщик Кафф опять ощутил  надлежащее  уважение  к  своей

собственной особе.

   - Вы в Йоркшире, кажется, охотники держать пари? - спросил он.

   - Ну так что ж из этого? Положим, что и так.

   - Будь я  йоркширец,  -  продолжал  сыщик,  взяв  меня  за  руку,  -  я

прозакладывал бы вам целый соверен, мистер  Беттередж,  что  ваша  молодая

барышня решилась уехать  из  дома.  Если  я  выиграю  это  пари,  я  готов

прозакладывать вам другой соверен, что мысль об отъезде пришла  к  ней  не

прежде, чем час тому назад.

   Первая догадка сыщика испугала меня. Вторая как-то перепуталась у  меня

в голове с донесением полисмена, что Розанна Спирман вернулась  с  Зыбучих

песков час  тому  назад.  Обе  эти  догадки  произвели  на  меня  странное

впечатление. Когда мы пошли ужинать, я выдернул свою руку из  руки  сыщика

Каффа и, забыв всякое приличие, прошел прежде него в дверь,  чтобы  самому

навести справки.

   Лакей Самюэль был первым человеком, встреченным мною в передней.

   - Миледи ждет вас и мистера Каффа, - сказал  он,  прежде  чем  я  успел

задать ему вопрос.

   - Давно ли она ждет? - раздался позади меня голос сыщика.

   - Уже с час, сэр.

   Опять! Розанна вернулась час тому назад, мисс Рэчель  приняла  какое-то

необыкновенное решение, и миледи ждала сыщика - в течение последнего часа!

Неприятно было видеть, как столь различные  люди  и  предметы  связывались

таким образом между собою. Я пошел наверх, не глядя на сыщика Каффа  и  не

говоря с ним. Рука моя  внезапно  задрожала,  когда  я  поднял  ее,  чтобы

постучаться в дверь комнаты моей госпожи.

   - Меня не удивит, - шепнул сыщик за моей спиной, - если у  вас  в  доме

разразится сегодня какой-нибудь скандал. Не пугайтесь.  Я  в  своей  жизни

выдерживал и не такие семейные сцепы.

   Не успел он произнести эти слова, как я  услышал  голос  госпожи  моей,

приказывавшей нам войти.

 

 

 

   Глава XVI

 

   Мы не нашли другого огня в комнате миледи, кроме лампы, при которой она

обычно читала. Абажур был опущен так низко, что закрывал ее  лицо.  Вместо

того чтобы поднять на нас глаза со  своей  обычной  прямотой,  она  сидела

возле стола и упорно не отрывала глаз от раскрытой книги.

   - Мистер Кафф, -  сказала  она,  -  важно  ли  вам  знать  заранее  для

следствия, которое вы теперь ведете, не пожелает ли кто покинуть этот дом?

   - Чрезвычайно важно, миледи.

   - Стало  быть,  я  должна  сказать  вам,  что  мисс  Вериндер  намерена

переехать во Фризинголл, к своей тетке, миссис Эбльуайт. Она покидает  нас

завтра рано утром.

   Сыщик Кафф взглянул на меня. Я шагнул было вперед, чтобы  заговорить  с

моей госпожой, но, признаюсь вам, почувствовал, что у меня не хватает духу

на это, и опять шагнул назад, так и не сказав ни слова.

   - Могу я спросить,  ваше  сиятельство,  когда  мисс  Вериндер  надумала

поехать к своей тетке? - осведомился сыщик.

   - Около часу тому назад, - ответила моя госпожа.

   Сыщик Кафф опять взглянул на меня. Говорят, сердце у  старых  людей  не

может биться быстро. Мое сердце не могло  бы  забиться  сильнее,  чем  оно

билось сейчас, если б даже мне снова сделалось двадцать пять лет!

   - Я не имею никакого права, - сказал сыщик, -  контролировать  поступки

мисс Вериндер. Я только покорнейше прошу  вас  отложить  ее  отъезд,  если

возможно. Мне самому необходимо съездить  во  Фризинголл  завтра  утром  и

вернуться к двум часам дня, если не раньше. Если б  мисс  Вериндер  смогла

задержаться здесь до этого времени, я  желал  бы  сказать  ей  два  слова,

неожиданно, перед самым ее отъездом.

   Миледи тотчас приказала мне  передать  кучеру  ее  распоряжение,  чтобы

карета была подана для мисс Рэчель не ранее двух часов дня.

   - Имеете ли вы сказать еще что-нибудь? - спросила она затем сыщика.

   - Только одно, ваше  сиятельство.  Если  мисс  Вериндер  удивится  этой

перемене  в  распоряжении,  пожалуйста,  не  упоминайте,  что  я  причиною

замедления ее путешествия.

   Госпожа моя вдруг подняла голову от книги,  как  будто  хотела  сказать

что-то, удержалась с большим усилием и, опять опустив глаза  на  раскрытую

страницу, движением руки отпустила нас.

   - Удивительная женщина, - сказал сыщик Кафф, когда мы вышли в переднюю,

- если б не ее самообладание, тайна, озадачивающая вас, мистер  Беттередж,

раскрылась бы сегодня.

   При этих словах  истина  наконец  промелькнула  в  моей  глупой  старой

голове. На минуту я, должно  быть,  совсем  лишился  рассудка.  Я  схватил

сыщика за ворот и припер его к стене.

   - Черт вас возьми! - закричал я. - С мисс Рэчель что-то неладно,  а  вы

скрывали это от меня все время!

   Припертый к стене сыщик не пошевелил ни рукою, ни  единым  мускулом  на

своем меланхолическом лице и только взглянул на меня.

   - Ага! - произнес он. - Вы отгадали наконец.

   Я выпустил воротник его сюртука, и  голова  моя  опустилась  на  грудь.

Вспомните, пожалуйста, в оправдание  моей  вспышки,  что  я  служил  этому

семейству пятьдесят лет. Я попросил у сыщика Каффа  извинения,  но  боюсь,

что сделал это с влажными глазами и не весьма приличным образом.

   - Не сокрушайтесь, мистер Беттередж, - сказал сыщик с большей добротой,

чем я имел право ожидать от него. - Если бы мы, при нашей профессии,  были

обидчивы, мы не стоили бы ничего. Если это  может  служить  для  вас  хоть

каким-нибудь утешением, схватите меня опять за шиворот. Вы  не  имеете  ни

малейшего понятия, как это делать, но я извиню вашу  неловкость,  принимая

во внимание ваши чувства.

   Он скривил углы  губ,  по-видимому,  воображая,  что  отпустил  удачную

шуточку. Я провел его в свой маленький кабинет и запер дверь.

   - Скажите мне  правду,  мистер  Кафф,  -  начал  я,  -  что  именно  вы

подозреваете? Было бы жестоко скрывать это от меня теперь.

   - Я не подозреваю, - ответил сыщик Кафф, - я знаю.

   Мой горячий характер снова заявил о себе.

   - Вы, кажется, просто хотите меня уверить, - воскликнул я, -  что  мисс

Рэчель украла свой собственный алмаз!

   - Да, - ответил сыщик, - я именно это хотел вам сказать. Мисс  Вериндер

прятала у себя, втайне от всех, Лунный  камень  с  начала  и  до  конца  и

доверилась в этом только Розанне Спирман, потому что она была уверена, что

мы будем подозревать Розанну Спирман в воровстве. Вот вам все дело как  на

ладони. Схватите меня опять за шиворот, мистер Беттередж.  Если  вы  таким

образом облегчите ваши чувства, схватите меня опять за шиворот!

   Помоги мне господь! Моим чувствам это не принесло бы облегчения.

   - Приведите мне свои доводы, - вот все, что я мог ему сказать.

   - Бы услышите мои доводы завтра, - ответил сыщик, - если мисс  Вериндер

откажется отложить поездку  к  своей  тетке,  -  а  вы  увидите,  что  она

откажется, - я  буду  принужден  завтра  изложить  все  дело  перед  вашей

госпожою. А так как я не  знаю,  что  может  из  этого  выйти,  прошу  вас

находиться при этом и  быть  свидетелем  того,  что  произойдет.  Пока  же

оставим это дело. Больше, мистер Беттередж, вы ни  слова  не  услышите  от

меня о Лунном камне. Ваш  стол  накрыт  для  ужина.  Это  одна  из  многих

человеческих слабостей, с которыми  я  всегда  обращаюсь  нежно.  Пока  вы

позвоните слугам,  я  прочту  молитву.  Что  касается  до  того,  что  нам

подадут...

   - Желаю вам хорошего аппетита, мистер Кафф, - сказал я. - _Мой_ аппетит

пропал. Я подожду и присмотрю, чтобы вам все было подано  как  следует,  а

потом, уж извините меня, я уйду и постараюсь наедине совладать с собою.

   Я видел, что ему подали все самое лучшее, и ничуть не пожалел бы,  если

б он подавился всем этим.

   Будучи встревожен  и  несчастен  и  не  имея  комнаты,  где  я  мог  бы

уединиться, я пошел прогуляться по террасе и подумать обо всем в тишине  и

спокойствии.

   Размышления мои были прерваны Самюэлем, он принес мне записку  от  моей

госпожи.

   В то время как я направился домой,  чтобы  прочитать  эту  записку  при

свете, Самюэль заметил,  что  будет  перемена  погоды.  Мое  встревоженное

состояние помешало мне заметить это самому. Но сейчас, когда он обратил на

это мое внимание, я услышал, что собаки  беспокойны  и  ветер  тихо  воет.

Подняв глаза к небу, я увидел, что тучи становятся все чернее и  чернее  и

все быстрее и быстрее затягивают бледную луну. Близилась буря, Самюэль был

прав, близилась буря.

   Миледи уведомляла меня в записке, что фризинголлский судья написал ей о

трех индусах. В начале будущей недели мошенников надо будет  выпустить  на

волю, - следовательно, дать свободу их  действиям.  Если  мы  намереваемся

задать им еще  какие-нибудь  вопросы,  то  времени  терять  нельзя.  Забыв

упомянуть об этом при встрече с сыщиком Каффом,  госпожа  моя  приказывала

мне теперь же исправить ее забывчивость. Индусы совсем выскочили у меня из

головы (как, без сомнения, выскочили они из вашей).  Я  не  видел  большой

пользы в том, чтобы опять возвращаться к этому предмету.  Но,  разумеется,

тотчас же повиновался отданному мне приказу.

   Сыщика Каффа я нашел сидящим за бутылкой шотландского виски  и  положил

записку миледи перед ним на стол.

   В то время я уже почти ненавидел сыщика. Но в интересах  истины  должен

сознаться,  что  в  смысле  находчивости  это  был  все-таки  удивительный

человек.

   Спустя полминуты после того, как он прочитал записку, он  уже  вспомнил

то место в донесении инспектора Сигрэва,  где  говорилось  об  индусах,  и

ответ его был готов. В  донесении  инспектора  Сигрэва  сказано  об  одном

знаменитом индийском путешественнике, хорошо знавшем индусов и их язык, не

так ли? Очень хорошо. Не знаю ли я имя и адрес  этого  джентльмена?  Опять

очень хорошо. Не напишу ли их на обороте  записки  миледи?  Очень  обязан.

Сыщик Кафф сам заедет к этому джентльмену, когда отправится во Фризинголл.

   - Вы надеетесь,  что  из  этого  выйдет  что-нибудь?  -  спросил  я.  -

Инспектор Сигрэв считает, что индусы так же невинны, как младенцы.

   -  До  сих  пор  все  предположения  инспектора   Сигрэва   оказывались

неверными, - ответил сыщик. - Не худо бы проверить завтра,  но  ошибся  ли

инспектор Сигрэв и насчет индусов.

   В коридоре я встретил Пенелопу и спросил, чего она ждет.

   Она ждала звонка своей  барышни,  чтобы  укладываться  для  завтрашнего

путешествия. Из дальнейших расспросов  выяснилось,  что  причиной  желания

мисс Рэчель переехать к тетке во Фризинголл было то, что дом сделался  для

нее нестерпим и что она не может больше  переносить  гнусного  присутствия

полицейского под одной крышей с нею. Узнав полчаса назад,  что  ее  отъезд

отложен до двух часов дня, она ужасно  рассердилась.  Миледи,  бывшая  при

этом, сделала ей строгий выговор, а  потом  (желая,  по-видимому,  сказать

что-то дочери наедине) выслала Пенелопу из комнаты. Дочь  моя  чрезвычайно

приуныла от перемены обстоятельств в нашем доме.

   - Все идет не так, как следует, батюшка, все идет не так, как прежде. Я

чувствую, что нам всем угрожает какое-то ужасное несчастье.

   Я  сам  это  чувствовал,  но  при  Пенелопе  старался   придать   всему

благополучный вид. Пока мы говорили, раздался звонок мисс Рэчель. Пенелопа

побежала  наверх  укладываться.  Я  пошел  другой  дорогой  в  переднюю  -

посмотреть, что говорит барометр о перемене погоды.

   Когда я  приблизился  к  двери,  которая  затворялась  сама  собою,  на

пружинах, и вела в нижнюю залу из людской, она распахнулась мне навстречу,

и Розанна Спирман пробежала мимо меня с выражением ужасного  страдания  на

лице, крепко прижимая руку к сердцу, как будто оно у нее болело.

   - Что с вами, милая моя? - спросил я, останавливая ее. - Не  больны  ли

вы?

   - Ради бога, не говорите со мною, - ответила она и, вырвавшись из  моих

рук, побежала на черную лестницу.

   Я попросил кухарку  (которая  была  недалеко)  пойти  вслед  за  бедной

девушкой. Два другие лица оказались так же недалеко, как и кухарка.  Сыщик

Кафф тихо вышел из моей комнаты и спросил, что случилось. Я  ответил,  что

ничего. Мистер Фрэнклин с другой  стороны  отворил  дверь  и,  выглянув  в

переднюю, спросил, не видел ли я Розанны Спирман.

   - Она сейчас пробежала мимо меня, сэр, с весьма  расстроенным  лицом  и

сказала что-то весьма странное.

   - Я боюсь, что я сам - невольная причина этого расстройства, Беттередж.

   - Вы, сэр?

   - Не могу себе этого объяснить, - но если девушка  замешана  в  пропаже

алмаза, я, право, думаю, что она готова была признаться  во  всем,  избрав

почему-то для этого меня, не долее как две минуты тому назад.

   Когда он произносил последние слова, я случайно взглянул  на  дверь,  и

мне показалось, будто она немножко приотворилась с внутренней стороны.

   Неужели там кто-то подслушивал? Дверь  была  снова  плотно  притворена,

когда я подошел к ней; выглянув в коридор, я увидел, как  мне  показалось,

фалды черного фрака сыщика Каффа, исчезавшие за  углом.  Он  знал  так  же

хорошо, как и я, что уже не может  рассчитывать  на  мою  помощь  при  том

обороте, какой приняло его следствие. В подобных обстоятельствах  от  него

можно было ожидать, что он сам придет себе  на  помощь,  и  притом  именно

таким тайным способом.

   Не будучи вполне уверен, что видел сыщика, и не  желая  натворить  беды

там, где беды уже и так было достаточно, я сказал мистеру Фрэнклину,  что,

должно быть, одна из собак вошла в дом, и просил  его  передать  мне,  что

именно произошло между ним и Розанной.

   Мистер Фрэнклин указал на бильярд.

   - Я катал шары, - сказал он,  -  и  пытался  выбросить  из  головы  это

несчастное дело об алмазе; поднял случайно  глаза  -  и  возле  меня,  как

привидение, стоит Розанна Спирман! Она прокралась в комнату так незаметно,

что сначала я просто  не  знал,  как  поступить.  Увидя,  что  она  сильно

перепугана, я спросил, не  хочет  ли  она  сообщить  мне  что-нибудь.  Она

ответила: "Да, если я смею". Зная, в чем ее подозревают, я  мог  только  в

одном смысле истолковать эти слова. Признаюсь, мне  стало  неловко.  Я  не

желал вызывать  откровенности  этой  девушки.  В  то  же  время,  при  тех

трудностях,  какие  сейчас  окружают  нас,  я  был  бы  просто  не  вправе

отказаться выслушать ее, если она действительно желала что-то сказать мне.

Положение было неудобное, и, кажется, я вышел из него довольно неловко.  Я

сказал ей: "Я не совсем понимаю вас. Чем могу вам служить?" Имейте в виду,

Беттередж, что я говорил  с  ней  отнюдь  не  сурово;  бедная  девушка  не

виновата в том, что она некрасива. Кий еще был в моих руках, и я продолжал

катать шары, чтобы скрыть свою неловкость. Между тем,  этим  я  еще  более

ухудшил дело. Кажется, я оскорбил ее, не имея ни малейшего намерения.  Она

вдруг отвернулась, и я услышал, как она сказала: "Он смотрит на бильярдные

шары, ему приятнее смотреть на что угодно, только не на _меня_!" И  прежде

чем я успел удержать ее, она выбежала из залы. У меня неспокойно на  душе,

Беттередж, не возьметесь ли вы передать  Розанне,  что  я  не  хотел  быть

неласковым с нею. Может быть, в мыслях своих я был немного жесток к ней, -

я чуть ли не надеялся, что  пропажу  алмаза  можно  приписать  ей.  Не  из

недоброжелательства к бедной девушке, но...

   Тут он замолк и, вернувшись к бильярду, принялся опять катать шары.

   После того, что произошло между сыщиком и мною, я знал, что  именно  не

договорил мистер Фрэнклин, не хуже его самого.

   Только открытие, что Лунный камень был украден нашей второй  служанкой,

могло теперь избавить мисс Рэчель от подозрений, поселившихся против нее в

душе сыщика Каффа. Вопрос шел  уже  не  о  том,  чтобы  успокоить  нервное

раздражение  моей  барышни;  вопрос  шел  о   том,   чтобы   доказать   ее

невиновность. Если бы Розанна ничем не  скомпрометировала  себя,  надежда,

которую испытывал мистер Фрэнклин, была  бы,  как  сам  он  признался,  по

совести говоря, жестокою в  отношении  нее.  Но  дело  было  не  так.  Она

притворилась больною и тайно ходила во Фризинголл. Она не спала  всю  ночь

или уничтожала что-то такое секретно. И она ходила к Зыбучим пескам в этот

вечер при обстоятельствах чрезвычайно  подозрительных,  чтобы  не  сказать

больше. По всем этим причинам (как ни жаль мне было Розанны) я не  мог  не

думать, что взгляд мистера Фрэнклина  на  это  дело  был  естествен  и  не

безрассуден.

   Я сказал ему об этом.

   - Да, да, - ответил он. - Но есть еще надежда, - конечно, очень слабая,

- что поведение Розанны  может  иметь  какое-то  объяснение,  которого  мы

сейчас еще не  видим.  Я  терпеть  не  могу  оскорблять  чувства  женщины,

Беттередж. Передайте бедной девушке то, о  чем  я  просил  вас.  Если  она

пожелает говорить со мною, - все равно, попаду я через это в беду или нет,

- пришлите ее ко мне в библиотеку.

   С этими добрыми словами он положил кий и оставил меня.

   Наведя справки в людской, я узнал, что Розанна  ушла  в  свою  комнату,

отклонивши всякую помощь  кухарки  и  прося  только  об  одном:  чтобы  ее

оставили в покое. Вопрос об ее исповеди  кому  бы  то  ни  было  отпал  на

сегодня. Я передал  это  мистеру  Фрэнклину,  который  покинул  тотчас  же

библиотеку и пошел спать.

   Я гасил огни и запирал окна, когда Самюэль пришел ко мне с известием  о

сыщике Каффе, - его нигде нельзя было отыскать  в  нижнем  этаже  дома.  Я

заглянул в свою комнату. Совершенно справедливо, там  никого  не  было;  я

нашел только пустой стакан и сильный запах  горячего  грога.  Может  быть,

сыщик сам  ушел  в  спальню,  приготовленную  для  него?  Я  пошел  наверх

посмотреть.

   Когда я добрался до второй площадки, мне послышался слева звук тихого и

мерного дыхания. Левая сторона площадки вела  в  коридор,  сообщавшийся  с

комнатой мисс Рэчель. Я заглянул туда, и там, свернувшись на трех стульях,

поставленных поперек  коридора,  с  красным  носовым  платком,  обвязанным

вокруг седовласой головы, со свернутым черным фраком у изголовья, лежал  и

спал сыщик Кафф!

   Он проснулся тотчас, тихо, как собака, как только я подошел к нему.

   - Спокойной ночи, мистер Беттередж, - сказал он.

   - Что вы тут делаете? - спросил я. - Почему вы не легли в постель?

   - Я не лег в постель, - ответил сыщик, - потому, что принадлежу к числу

тех многих людей на этом жалком свете, которые не могут зарабатывать  свои

деньги зараз - быстро, легко  и  честно.  Сегодня  вечером  произошел  ряд

странных событий в отрезок времени между возвращением  Розанны  Спирман  с

Зыбучих песков и решением мисс Вериндер оставить дом. Что бы  ни  спрятала

Розанна, мне ясно, что ваша молодая барышня  не  сможет  уехать,  пока  не

узнает, что _это_ спрятано. Обе  они  должны  сегодня  же  ночью  секретно

снестись друг с другом, когда в доме все стихнет, и я хочу этому помешать.

Браните не меня за то, что я нарушил  ваши  распоряжения  насчет  спальни,

мистер Беттередж, браните алмаз.

   - Желал бы я, чтобы  этот  алмаз  никогда  не  попадал  в  наш  дом!  -

вырвалось у меня.

   Сыщик Кафф с плачевной миной взглянул на три стула, к  которым  он  сам

себя приговорил в эту ночь, и ответил серьезно:

   - И я также.

 

 

 

   Глава XVII

 

   Ночью ничего не произошло, и    счастлив  добавить!)  мисс  Рэчель  и

Розанна не делали никаких попыток к свиданию, - бдительность сыщика  Каффа

осталась невознагражденной.

   Я ожидал, что сыщик Кафф тотчас же, утром,  отправится  во  Фризинголл.

Однако он задержался, словно  хотел  проделать  прежде  что-то  другое.  Я

предоставил Каффа его  собственным  замыслам  и,  выйдя  вскоре  из  дома,

встретил мистера Фрэнклина в его любимой аллее у кустарника.

   Прежде чем мы успели обменяться двумя словами, сыщик неожиданно подошел

к нам. Должен признаться, мистер Фрэнклин принял его довольно надменно.

   - Вы хотите что-нибудь сказать мне? - вот все, что Кафф получил в ответ

на свое вежливое пожелание мистеру Фрэнклину доброго утра.

   - Да, я хочу кое-что сказать вам, сэр, - ответил  сыщик,  -  по  поводу

следствия,  которое  здесь  произвожу.  Вчера  вы  узнали,  какой   оборот

принимает это следствие. Весьма естественно, что, в  вашем  положении,  вы

оскорбились и огорчились. Весьма естественно также, что  вы  вымещаете  на

мне свой гнев, возбужденный семейным скандалом.

   - Что вам нужно? - перебил мистер Фрэнклин довольно резко.

   - Мне нужно напомнить вам,  сэр,  что  до  сих  пор  обстоятельства  не

подтвердили, что я ошибаюсь. Имея это  в  виду,  вспомните  также,  что  я

полицейский чиновник и действую  здесь  по  поручению  хозяйки  дома.  При

настоящем  положении  дела,  скажите,  обязаны  вы  или  нет,  как  добрый

гражданин, помочь мне особенными сведениями, которыми вы, весьма возможно,

располагаете?

   - Я не имею никаких особенных сведений, - ответил мистер Фрэнклин.

   Сыщик Кафф отклонил этот ответ, как если бы мистер Фрэнклин не  ответил

вовсе.

   - Вы сможете сберечь мне время, сэр, - продолжал он,  -  если  захотите

понять и высказаться откровенно.

   - Я вас не понимаю, - ответил  мистер  Фрэнклин,  -  и  мне  не  о  чем

высказываться.

   Стоя молча возле них, я вспомнил о приотворенной  накануне  двери  и  о

фалдах фрака, исчезнувших в коридоре. Сыщик Кафф,  без  всякого  сомнения,

слышал достаточно до той минуты, как  я  помешал  ему,  -  чтобы  возыметь

подозрение, что Розанна облегчила свою душу, признавшись в чем-то  мистеру

Фрэнклину Блэку.

   Не успела эта мысль  прийти  мне  в  голову,  как  в  конце  дорожки  у

кустарника  появилась  сама  Розанна  Спирман.  За   нею   шла   Пенелопа,

старавшаяся, по-видимому, заставить ее вернуться назад в  дом.  Видя,  что

мистер Фрэнклин не один, Розанна остановилась, как бы в большом недоумении

- что ей делать?  Пенелопа  ждала  позади  нее.  Мистер  Фрэнклин  заметил

девушек в одно время со мной. Сыщик со своей дьявольской хитростью  сделал

вид, будто совсем не заметил их.  Все  это  случилось  в  одно  мгновение.

Прежде чем мистер Фрэнклин и я успели сказать хоть слово, сыщик  Кафф  как

ни в чем не бывало, будто продолжая начатый разговор,  проговорил  громким

голосом так, чтобы Розанна могла его услышать:

   - Вам нечего бояться причинить кому-либо вред, сэр! Напротив,  я  прошу

вас удостоить меня своим доверием, если вы принимаете  участие  в  Розанне

Спирман.

   Мистер Фрэнклин тотчас же сделал  вид,  будто  и  он  тоже  не  заметил

девушки. Он ответил так же громко:

   - Я не принимаю никакого участия в Розанне Спирман.

   Взглянув на другой конец дорожки, я увидел издали,  как  Розанна  вдруг

повернула обратно, едва  только  мистер  Фрэнклин  проговорил  эти  слова.

Вместо того чтобы сопротивляться Пенелопе, как это она  делала  за  минуту

перед тем, она позволила теперь моей дочери взять ее за руку и  отвести  в

дом.

   Раздался звонок к первому завтраку, и сыщик Кафф  был  теперь  вынужден

отказаться от дальнейших попыток узнать что-либо. Он сказал мне спокойно:

   - Я поеду во Фризинголл, мистер Беттередж, и вернусь до двух часов дня.

   Не сказав более ни слова, он пошел своей дорогой, и мы освободились  от

него на несколько часов.

   - Вы должны поправить это дело перед  Резанной,  -  сказал  мне  мистер

Фрэнклин, как только мы остались одни, - судьба словно предназначила  меня

говорить или делать неловкости при  этой  несчастной  девушке.  Вы  видите

сами, что сыщик Кафф обоим нам подстроил ловушку. Если бы он добился того,

чтобы сконфузить меня или раздражить ее, он мог бы заставить меня  или  ее

сказать что-нибудь, отвечающее ого цели. Под влиянием минуты  я  но  нашел

лучшего исхода, чем тот, который выбрал. Этим я  помешал  девушке  сказать

лишнее  и  дал  понять  сыщику,  что  вижу  его  насквозь.  Очевидно,   он

подслушивал, Беттередж, когда мы с вами беседовали вчера.

   "Мало того, что подслушивал, - хуже! - подумал я. - Сыщик вспомнил  мои

слова о том, что девушка влюблена в мистера Фрэнклина, и нарочно заговорил

об участии мистера  Фрэнклина  к  Розанне,  -  так,  чтобы  Розанна  могла

услышать его ответ".

   - Что до подслушивания, сэр, -  заметил  я  (оставив  при  себе  второй

вывод), - мы все, как говорится, окажемся товарищами  по  несчастию,  если

такого  рода  вещи  станут  продолжаться.  Подсматривать,  подглядывать  и

подслушивать - естественное занятие людей, находящихся в нашем  теперешнем

положении. Я не забуду того, что вы мне  сказали.  Я  воспользуюсь  первым

случаем, чтобы поправить дело с Розанной Спирман.

   - Вы еще ничего не говорили ей  о  прошлом  вечере?  -  спросил  мистер

Фрэнклин.

   - Ничего, сэр.

   - Так и не говорите ничего. Мне лучше не  вызывать  признаний  девушки,

когда сыщик только того и ждет, чтобы застать нас вдвоем. Мое поведение не

очень-то последовательно, Беттередж, не так  ли?  Если  только  алмаза  не

окажется у Розанны, я не представляю себе выхода из этого дела, о  котором

нельзя подумать без ужаса. А между тем я не могу и не хочу помогать сыщику

Каффу уличать эту девушку.

   Довольно нелогично, без сомнения. Но я и сам чувствовал то же. Я вполне

его понимал. И если хоть раз в жизни вы вспомните, что вы  смертны,  может

быть, и вы тоже вполне поймете его.

   Положение дела в нашем доме и вне дома, пока сыщик ездил во Фризинголл,

было вкратце следующее.

   Мисс Рэчель, упорно  запершись  в  своей  комнате,  ожидала,  когда  ей

подадут карету, чтобы ехать к тетке. Миледи и мистер Фрэнклин позавтракали

вдвоем.  После  завтрака  мистер  Фрэнклин  вдруг  принял  одно  из  своих

внезапных решений -  стремительно  вышел  из  дому  успокоить  свои  нервы

довольно продолжительной прогулкой. Только я один видел, как он  ушел;  он

сообщил мне, что  вернется  до  возвращения  сыщика.  Перемена  в  погоде,

предвиденная накануне, настала. За проливным дождем вскоре после  рассвета

подул сильный ветер. Весь день было свежо и  ветрено.  Хотя  тучи  нависли

мрачнее прежнего, дождя не было. Погода для прогулки человека  молодого  и

сильного, способного вынести редкие порывы ветра с моря, была недурна.

   После завтрака я помогал миледи просматривать наши домашние счета.  Она

только раз намекнула на Лунный камень, и только для того, чтобы  запретить

упоминать о нем.

   - Подождите, пока вернется этот человек, - сказала  она,  имея  в  виду

сыщика, - мы тогда будем обязаны говорить об этом, сейчас нас никто к тому

не принуждает.

   Расставшись  с  миледи,  я  нашел  в  своей  комнате  поджидавшую  меня

Пенелопу.

   - Батюшка, прошу вас, пойдите и поговорите с Розанной, - сказала она, -

я очень беспокоюсь за нее.

   Я отлично понимал, в чем дело. Но у меня правило,  чтобы  мужчины,  как

существа высшие,  воздействовали  на  женщин  где  только  возможно.  Если

женщина хочет заставить меня что-нибудь сделать (дочь моя или кто другой),

я всегда желаю знать: для чего? Чем чаще вы заставите  их  ломать  голову,

выискивая резон, тем более покладистыми будут они в течение всей жизни. Не

вина этих бедняжек, что они сперва действуют, а уже потом соображают.  Это

вина тех, кто потакает им, как  дурак.  Причину,  приведенную  по  данному

поводу Пенелопой, передаю ее собственными словами:

   - Я очень боюсь, батюшка, что  мистер  Фрэнклин,  сам  не  желая  того,

жестоко оскорбил Розанну.

   - А зачем она пошла тогда в рощу? - спросил я.

   - Из-за собственного сумасбродства, -  ответила  Пенелопа,  -  не  могу

назвать это другим словом.  Она  хотела  говорить  с  мистером  Фрэнклином

сегодня утром во что бы то  ни  стало.  Я  употребила  все  усилия,  чтобы

остановить ее; вы сами видели это.  Если  бы  только  я  могла  увести  ее

прежде, чем она услышала эти ужасные слова!

   - Полно, полно! - сказал я. - Не преувеличивай.  Ничего  особенного  не

произошло, чтобы привести Розанну в отчаяние.

   - Ничего  особенного  не  произошло,  чтобы  привести  ее  в  отчаяние,

батюшка, только мистер Фрэнклин сказал, что не принимает  в  ней  никакого

участия и - ох! - таким жестоким тоном.

   - Он сказал это, чтобы заткнуть рот сыщику.

   - Я говорила ей: но, батюшка, он  уже  много  недель  подряд  унижал  и

огорчал ее; и в довершение еще и это! Она просто ужаснула  меня,  батюшка,

когда мистер Фрэнклин сказал эти слова. Она как будто  окаменела,  услышав

их. Она вдруг сделалась необыкновенно спокойна  и  продолжает  с  тех  пор

работать как во сне.

   Я  почувствовал  тревогу  на  душе.  Было  что-то  в  голосе  Пенелопы,

заставившее замолчать  мой  рассудок.  Я  вспомнил,  что  произошло  между

мистером Фрэнклином и Розанной вчера в бильярдной. Она была тогда поражена

в самое сердце,  а  сейчас  опять,  на  беду,  бедняжку  уязвили  в  самое

чувствительное место.

   Вспомнив данное мною мистеру Фрэнклину слово поговорить с  Розанной,  я

решил, что наступило самое подходящее время сдержать это слово.

   Розанна подметала коридор, бледная и спокойная, опрятная, как всегда, в

своем скромном ситцевом платье. Только глаза ее были странно тусклы  -  не

то чтобы они были заплаканы, по  как  будто  смотрели  на  что-то  слишком

пристально. Может быть, то был туман, нагнанный ее  собственными  мыслями.

Вокруг нее не было, конечно, ничего, что она бы уже не видала и перевидала

сотни и сотни раз.

   -  Поднимите-ка  голову,  Розанна!  -  сказал  я.  -  Не  мучайте  себя

собственными  фантазиями.  Я  пришел  передать  вам  кое-что  от   мистера

Фрэнклина.

   Я изложил  перед  нею  все  дело  с  настоящей  точки  зрения  в  самых

дружелюбных и успокоительных  словах,  какие  только  мог  придумать.  Мои

правила относительно слабого пола,  как  вы  уже  могли  приметить,  очень

строги. Но каким-то образом, когда я сталкиваюсь лицом к лицу с женщинами,

правила эти, признаюсь, на практике не применяются.

   - Мистер Фрэнклин очень добр и  внимателен.  Пожалуйста,  поблагодарите

его.

   Вот все, что она сказала мне  в  ответ.  Дочь  моя  уже  заметила,  что

Розанна занималась своим делом, как во сне; прибавлю, что она и слушала, и

говорила тоже как во сне. Сомневаюсь,  поняла  ли  она  то,  о  чем  я  ей

говорил.

   - Уверены ли вы, Розанна, что понимаете мои слова? - спросил я.

   - Совершенно уверена.

   Она повторила это не как живая женщина, а как заводная  кукла.  Говоря,

она продолжала все время мести коридор. Я взял у нее  из  рук  щетку,  так

кротко и ласково, как только мог.

   - Полно, полно, милая моя, - сказал я, - вы как будто сами не  своя.  У

вас есть что-то на душе. Я ваш друг, и останусь вашим другом, даже если за

вами есть какой-нибудь грешок. Будьте откровенны со мной, Розанна,  будьте

откровенны!

   Было время, когда, говоря с нею таким образом, я вызвал бы слезы на  ее

глаза. Теперь я не увидел в них никакой перемены.

   - Да, - механически произнесла она, - я расскажу все откровенно.

   - Миледи?

   - Нет.

   - Мистеру Фрэнклину?

   - Да, мистеру Фрэнклину.

   Я сам не  знал,  что  ей  ответить  на  это.  Она  находилась  в  таком

состоянии, что никак не смогла бы понять  предостережения  не  говорить  с

мистером Фрэнклином наедине, которое он посоветовал мне сделать ей. Пробуя

ощупью следующий  свой  шаг,  я  сказал  ей,  что  мистер  Фрэнклин  вышел

погулять.

   - Это все равно, - ответила она, - я больше не стану беспокоить мистера

Фрэнклина сегодня.

   - Почему бы вам не поговорить с миледи? - спросил я. - Вы облегчили  бы

себе душу в беседе с такой сострадательной госпожой, всегда относившейся к

вам сердечно.

   Она смотрела на меня с минуту  с  серьезным  и  пристальным  вниманием,

будто старалась запечатлеть в памяти мои слова. Потом взяла  из  рук  моих

щетку и пошла с нею медленно вдоль коридора.

   - Нет, - сказала она, продолжая мести, - я знаю лучший способ облегчить

свою душу.

   - Какой?

   - Пожалуйста, позвольте мне продолжать мою работу!

   Пенелопа пошла вслед за нею, предлагая ей помощь. Она ответила:

   - Нет. Я хочу исполнить свою обязанность. Благодарю вас, Пенелопа.

   Она взглянула на меня.

   - Благодарю вас, мистер Беттередж.

   Ничем нельзя было тронуть ее, не о чем было говорить с  ней.  Я  сделал

знак Пенелопе уйти со мною. Мы оставили ее,  как  нашли,  метущую  коридор

словно во сне.

   - Это дело нашего доктора, - сказал я, - тут мы бессильны.

   Дочь моя напомнила мне о том, что наш доктор, мистер Канди, был  болен.

Он простудился, - как вы, может быть, помните, - еще в  тот  самый  вечер,

после званого обеда у нас. Его помощник, некий мистер Эзра Дженнингс, был,

разумеется, к нашим услугам. Но в нашей местности мало кто его знал.

   Я решил переговорить с миледи. Но миледи заперлась с мисс  Рэчель.  Мне

было невозможно увидеть ее, покуда она не выйдет оттуда.

   Я долго ждал понапрасну, пока часы на парадной лестнице не пробили  без

четверти два. Через пять минут меня окликнули с  дорожки  перед  домом.  Я

тотчас узнал этот голос. Сыщик Кафф вернулся из Фризинголла.

 

 

 

   Глава XVIII

 

   Подойдя к парадной двери, я встретил сыщика уже на ступенях лестницы.

   Не по нутру мне было выказывать ему, после  того  что  произошло  между

нами, хоть сколько-нибудь интереса к его делам; и все же этот интерес  был

настолько силен, что я не смог устоять. Чувство  собственного  достоинства

спряталось вглубь, а наружу вырвались слова:

   - Что нового во Фризинголле?

   - Я видел индусов, - ответил сыщик Кафф, - и узнал, что именно  Розанна

покупала тайком в городе в прошлый четверг.  Индусы  будут  освобождены  в

среду на будущей  неделе.  Я  нисколько  не  сомневаюсь,  так  же  как  не

сомневается мистер Мертуэт, что они приходили сюда для того, чтобы украсть

Лунный камень. Однако расчеты их были расстроены тем, что случилось  здесь

в среду ночью, и они так же мало замешаны в пропаже алмаза, как и вы. Но я

могу вам сказать одно, мистер Беттередж: если мы не найдем Лунного  камня,

то найдут они. Вы еще услышите об этих трех фокусниках.

   Мистер Фрэнклин  возвращался  с  прогулки,  когда  сыщик  произнес  эти

изумительные слова.  Преодолев  свое  любопытство  лучше,  чем  сумел  это

сделать я, он прошел  мимо  нас  в  дом.  А  я,  окончательно  пожертвовав

собственным достоинством, решился  полностью  воспользоваться  принесенной

жертвой.

   - Это насчет индусов; а как насчет Розанны?

   Сыщик Кафф покачал головой.

   - С этой стороны тайна темнее, чем прежде. Я проследил ее до  лавки  во

Фризинголле, содержимой торговцем полотна, по имени Молтби. Она не  купила

ничего в других лавках, ни у суконщиков, ни у модисток, ни у портных.  Она

и у Молтби купила только большой кусок полотна и  особенно  интересовалась

его добротностью. А что до количества, она взяла достаточно, чтобы хватило

на ночную сорочку.

   - Чью ночную сорочку?

   - Свою собственную, разумеется. Между полночью и тремя  часами  утра  в

четверг  она,  должно  быть,  прошла  в  комнату  своей   барышни,   чтобы

договориться, куда спрятать Лунный камень, пока все вы лежали  в  постели.

При возвращении оттуда задела ночной рубашкой за свежеокрашенную дверь.  У

нее не было возможности смыть пятно, не смела она и уничтожить рубашку, не

запасшись другой, совершенно  такой  же,  чтобы  весь  комплект  ее  белья

оказался в целости.

   - Какое у вас доказательство, что это ночная рубашка Розанны?

   - Материал, купленный ею для замены, - ответил сыщик. - Если б дело шло

о ночной рубашке мисс Вериндер, она должна была бы купить кружева,  оборки

и бог знает еще что, и не успела бы сшить ее за одну ночь. Кусок  простого

полотна означает простую рубашку служанки. Нет, нет, мистер  Беттередж,  -

все это довольно ясно.  Затруднение  состоит  в  том,  чтобы  ответить  на

вопрос: почему, сделав новую ночную рубашку, она  припрятала  запачканную,

вместо того чтобы ее уничтожить? Если девушка не захочет объясниться, есть

только один способ разгадать эту загадку: обыскать Зыбучие пески. И  тогда

истина откроется.

   - Как же вы найдете настоящее место? - осведомился я.

   - Сожалею, что не  могу  удовлетворить  вашего  любопытства,  -  сказал

сыщик. - Но это секрет, который я намерен оставить при себе.

   Чтобы не дразнить ваше любопытство, как он раздразнил мое, скажу  здесь

заранее, что он вернулся из Фризинголла с разрешением на обыск. Его опыт в

подобных делах подсказал ему, что Розанна, по всей вероятности, носит  при

себе памятную записку о том месте, куда она спрятала вещь,  -  на  случай,

если ей придется вернуться туда при изменившихся обстоятельствах  и  после

продолжительного времени. Завладев  этой  запиской,  сыщик  располагал  бы

всем, что ему было нужно.

   -  А  теперь,  мистер  Беттередж,  -   продолжал   он,   -   оставим-ка

предположения и перейдем к делу. Я поручил Джойсу наблюдать  за  Резанной.

Где Джойс?

   Джойс был фризинголлский полисмен, которого инспектор Сигрэв оставил  в

распоряжении сыщика Каффа. В ту минуту, когда он задал  мне  этот  вопрос,

часы пробили два. И аккуратно в назначенное время подъехал  экипаж,  чтобы

отвезти мисс Рэчель к ее тетке.

   - Два дела зараз не сделаешь, - проговорил  сыщик,  останавливая  меня,

когда я направился было на поиски Джойса. - Прежде  всего  надо  проводить

мисс Вериндер.

   Так как угроза дождя еще не прошла,  для  мисс  Рэчель  подали  карету.

Сыщик Кафф сделал Самюэлю знак сойти к нему с запяток.

   - Один мой приятель ждет за деревьями, не доезжая ворот, - сказал он. -

Этот приятель, не останавливая  кареты,  сядет  с  вами  на  запятки.  Вам

следует попридержать свой язык и закрыть на это глаза. Иначе вы попадете в

неприятность.

   С таким советом он отослал лакея на его  место.  Что  подумал  об  этом

Самюэль, я не знаю. Но для меня было ясно, что за мисс Рэчель  установится

тайное наблюдение с той самой минуты, как она выедет из нашего дома и если

она выедет. Надзор за моей барышней! Шпион позади нее на запятках  экипажа

ее матери! Я отрезал бы свой собственный  язык,  прежде  чем  забыться  до

того, чтобы заговорить после этого с сыщиком Каффом.

   Первой из дома вышла миледи. Она стада  поодаль,  на  верхней  ступени,

откуда могла видеть все, что происходило.  Ни  слова  не  сказала  она  ни

сыщику, ни мне. Сжав губы и спрятав руки под  легкое  манто,  которое  она

накинула на себя, выходя на воздух, миледи стояла неподвижно, как  статуя,

в ожидании дочери.

   Через минуту вышла Рэчель, очень  мило  одетая  в  костюм  из  какой-то

мягкой желтой материи, которая  шла  к  ее  смуглому  лицу.  Жакет  плотно

облегал ее стан. На голове у нее была щегольская соломенная шляпка с белой

вуалью, на руках перчатки цвета #буковицы,  обтягивавшие  ей  пальцы,  как

вторая кожа. Ее чудные черные волосы казались из-под шляпки гладкими,  как

атлас. Ее маленькие ушки напоминали розовые раковины:  с  каждого  свисала

жемчужина. Она быстро подошла к нам, прямая, как лилия на стебле, и гибкая

в каждом движении, как котенок. Я не мог подметить никакого  изменения  на

ее хорошеньком личике. Только лишь глаза были более  блестящи  и  свирепы,

чем этого бы мне хотелось, а губы до того лишились своего цвета и  улыбки,

что я их просто не узнал. Она торопливо поцеловала мать  в  щеку,  сказав:

"Постарайтесь простить меня, мама", и так быстро опустила вуаль  на  лицо,

что разорвала ее. Через минуту она  сбежала  со  ступеней  и  бросилась  в

карету, словно хотела там спрятаться.

   Сыщик Кафф проявил проворство в свою очередь. Он оттолкнул  Самюэля  и,

держась рукою за открытую дверцу, встал  перед  мисс  Рэчель  в  ту  самую

минуту, как она уселась на свое место.

   - Что вам нужно? - спросила мисс Рэчель из-под вуали.

   - Мне нужно сказать вам одно слово,  мисс,  прежде  чем  вы  уедете,  -

ответил сыщик. - Я не смею не разрешить вам ехать к вашей тетушке, я  могу

только осмелиться сказать, что ваш отъезд, при настоящем положении  вещей,

становится препятствием для дела, - поймите это и решите сами,  уедете  вы

или останетесь.

   Мисс Рэчель даже не ответила ему.

   - Поезжайте, Джеме! - крикнула она кучеру.

   Не говоря больше ни слова, сыщик запер дверцу кареты. В ту минуту,  как

он запирал ее, мистер Фрэнклин сбежал с лестницы.

   - Прощайте, Рэчель! - сказал он, протягивая ей руку.

   - Поезжайте! - крикнула Рэчель громче прежнего, не обращая внимания  на

мистера Фрэнклина, как она не обратила внимания на сыщика Каффа.

   Мистер Фрэнклин отступил назад, словно  пораженный  громом.  Кучер,  не

зная, что ему делать, посмотрел на миледи, все еще неподвижно стоявшую  на

верхней ступени лестницы. Госпожа моя,  на  лице  которой  боролись  гнев,

горесть и стыд, сделала кучеру знак ехать и  торопливо  вернулась  в  дом.

Мистер Фрэнклин, к которому возвратился дар речи, крикнул ей вслед,  когда

карета отъезжала:

   - Тетушка, вы были совершенно правы. Примите мою благодарность  за  всю

вашу доброту и позвольте мне уехать.

   Миледи повернулась, как бы для того, чтобы  заговорить  с  ним.  Потом,

словно не доверяя себе, ласково махнула рукой.

   - Зайдите ко мне, прежде чем вы нас оставите, Фрэнклин, -  сказала  она

прерывающимся голосом и ушла в свою комнату.

   - Окажите мне последнюю милость, Беттередж, - обратился мистер Фрэнклин

ко мне со слезами на глазах, - отвезите меня на железную дорогу так скоро,

как только это возможно.

   Он тоже пошел в дом. Поведение мисс Рэчель совершенно потрясло его. Как

он, должно быть, судя по этому, ее любил!

   Сыщик  Кафф  и  я  остались  вдвоем  около   лестницы.   Сыщик   стоял,

повернувшись лицом к просеке между деревьями, в которой виднелся  один  из

поворотов проезжей дороги, ведущей из дому. Он сунул руки в карман и  тихо

насвистывал про себя "Последнюю летнюю розу".

   - На все есть время, - вырвалось у меня довольно яростно, -  теперь  не

до свиста.

   В эту минуту в просеке показалась карета, быстро двигавшаяся к воротам.

Кроме Самюэля, на запятках ее виднелся другой человек.

   - Все в порядке, - пробормотал про себя Кафф.

   Он повернулся ко мне.

   - Теперь не до свиста, мистер Беттередж,  как  вы  правильно  говорите.

Время приступить к делу, не щадя никого. Мы начнем с Розанны Спирман.  Где

Джойс?

   Мы оба позвали Джойса, по  не  получили  ответа.  Я  послал  одного  из

помощников конюха отыскать его.

   - Вы слышали, что я сказал мисс Вериндер?  -  спросил  сыщик,  пока  мы

ждали. - И вы видели, как она это приняла?  Я  говорю  ей  прямо,  что  ее

отъезд ставит препятствие к отысканию алмаза, - и она уезжает, несмотря на

эти слова! У вашей  барышни  есть  спутник  в  карете  ее  матери,  мистер

Беттередж, и зовут его Лунный камень.

   Я не сказал ничего. Я только твердо держался своей веры в мисс Рэчель.

   Помощник  конюха  вернулся,  за  ним  шел,  очень  неохотно,  как   мне

показалось, Джойс.

   - Где Розанна Спирман? - спросил сыщик Кафф.

   - Никак не могу понять, сэр, -  начал  Джойс,  -  мне  очень  жаль,  но

каким-то образом...

   - Перед моим отъездом во Фризинголл, - сказал  сыщик  резко,  перебивая

его, - я приказал вам не спускать глаз с  Розанны  Спирман,  не  давая  ей

заметить, что за нею следят. Неужели вы хотите сказать мне, что  позволили

ей ускользнуть от вас?

   - Боюсь, сэр, - пробормотал Джойс, начиная  дрожать,  -  что  я,  может

быть, слишком перестарался, не давая ей заметить  моего  надзора.  В  этом

доме так много коридоров в нижнем этаже...

   - Как давно упустили вы ее из виду?

   - Около часа, сэр.

   - Вы можете вернуться к  вашей  должности  во  Фризинголл,  -  произнес

сыщик, по-прежнему совершенно спокойно и со своим обычным унынием.  -  Мне

кажется, ваши дарования не годятся для вашей профессии, мистер Джойс. Ваша

теперешняя работа требует больших способностей. Прощайте.

   Полисмен убрался. Мне трудно сейчас описать вам, как  подействовало  на

меня известие об  исчезновении  Розанны  Спирман.  Мысли  мои  менялись  с

лихорадочной быстротой, - словно я думал о пятидесяти разных вещах в  одну

и ту же минуту. Я стоял, не спуская  глаз  с  сыщика  Каффа,  -  дар  речи

совершенно изменил мне.

   - Нет, мистер Беттередж, - сказал сыщик, словно угадав  в  потоке  моих

мыслей самую важную и отвечая на нее прежде, чем на все остальные.  -  Ваш

друг Розанна не проскользнет у меня  между  пальцами  так  легко,  как  вы

думаете. Пока я знаю, где мисс Вериндер, я держу в  своих  руках  средство

отыскать и сообщницу мисс Вериндер. Я помешал им  встретиться  в  нынешнюю

ночь. Очень хорошо. Они  встретятся  во  Фризинголле,  вместо  того  чтобы

сойтись здесь.  Следствие  должно  быть  просто  перенесено,  -  несколько

скорее, чем я ожидал, -  из  этого  дома  в  тот  дом,  куда  уехала  мисс

Вериндер. А пока, боюсь, что должен просить вас опять созвать слуг.

   Я пошел с ним к людской. Недостойно меня, -  по  приходится  сознаться,

что  я  почувствовал  при  последних  его  словах  новый  приступ  сыскной

лихорадки. Я забыл, что ненавижу сыщика Каффа, и доверчиво  взял  его  под

руку. Я сказал:

   - Ради бога, скажите нам, что вы теперь будете делать со слугами?

   Знаменитый Кафф  остановился  неподвижно,  с  каким-то  меланхолическим

восторгом обращаясь к пустому пространству.

   - Если бы этот человек, - произнес он, очевидно  подразумевая  меня,  -

знал еще толк в разведении роз, он был бы самым совершенным  человеком  во

всем мироздании!

   После такого сильного проявления чувств он вздохнул  и  взял  меня  под

руку.

   - Вот в чем вопрос, - сказал он,  опять  переходя  к  делу.  -  Розанна

сделала одно из двух: либо она прямо отправилась во Фризинголл (прежде чем

я туда поспею), либо пробралась сперва в свой  тайник  на  Зыбучие  пески.

Надо узнать, кто из слуг видел ее в последний раз, прежде чем она вышла из

дому.

   Следствие выяснило, что  последней  Розанну  видела  Нанси,  судомойка.

Нанси видела, как она вышла с письмом в руках и остановила  приказчика  из

мясной лавки, который у черной  лестницы  сдавал  кухарке  привезенное  им

мясо. Нанси слышала, как  она  просила  этого  человека  снести  на  почту

письмо, когда он вернется во Фризинголл. Он посмотрел на адрес  и  сказал,

что странно  сдавать  письмо,  адресованное  в  Коббс-Голл,  на  почту  во

Фризинголле, да еще в субботу, так  что  письмо  не  сможет  дойти  раньше

понедельника.  Розанна  ответила  ему,  что  если  письмо  не  придет   до

понедельника, это не имеет значения. Она только хочет, чтобы  он  исполнил

ее просьбу. Он обещал и уехал. Нанси позвали  в  кухню,  она  вернулась  к

своей работе. Никто не видел после этого Розанны Спирман.

   - Что теперь делать дальше? - спросил я, когда мы опять остались одни.

   - Дальше, - ответил сыщик, - я должен ехать во Фризинголл.

   - Насчет письма, сэр?

   - Да. Памятная записка, как найти то место, где она спрятала свою вещь,

и есть это письмо. Я должен взглянуть на адрес в  почтовой  конторе.  Если

это тот адрес, который я подозреваю, я нанесу нашей  приятельнице,  миссис

Йолланд, новый визит в следующий понедельник.

   Я пошел заказать сыщику кабриолет.  На  конюшенном  дворе  мы  получили

новое известие о пропавшей девушке.

 

 

 

   Глава XIX

 

   Слух об исчезновении Розанны  разнесся  среди  слуг.  Они  начали  свое

собственное следствие и поймали проворного мальчишку,  прозванного  Деффи,

которого иногда нанимали полоть траву  в  саду  и  который  видел  Розанну

Спирман  полчаса  назад.  Деффи  утверждал,  что  девушка  не  прошла,   а

_пробежала_ мимо него по сосновой аллее, ведущей к морскому берегу.

   - Мальчик знаком со здешним берегом? - спросил сыщик Кафф.

   - Он родился и вырос на этом берегу, - ответил я.

   - Деффи, - сказал сыщик, - хочешь заработать  шиллинг?  Если  согласен,

так пойдем со мной. Пусть  кабриолет  будет  наготове,  мистер  Беттередж,

когда я вернусь.

   Он отправился к Зыбучим пескам с такою поспешностью, что мои ноги (хотя

и хорошо сохранившиеся для моих лет) не могли бы поспеть за ним. Маленький

Деффи, как это делают юные дикари и в наших местах, когда им очень весело,

- замычал от удовольствия и помчался вслед за сыщиком.

   Тут я опять не нахожу для себя возможным дать ясный отчет  о  состоянии

моих мыслей  в  промежуток  между  уходом  и  возвращением  сыщика  Каффа.

Странная тревога охватила меня. Я проделал множество бесполезных  вещей  и

внутри, и вне дома, и ни одной не могу сейчас припомнить. Я даже не  знаю,

сколько прошло времени после ухода сыщика к пескам, когда  Деффи  прибежал

назад с поручением ко мне. Сыщик Кафф дал мальчику  листок,  вырванный  из

записной книжки, на котором было написано карандашом:

   "Пришлите мне скорее ботинок Розанны Спирман".

   Я отправил первую попавшуюся мне служанку за ботинком в комнату Розанны

и отослал мальчика назад, поручив ему сказать, что принесу его лично.

   Знаю  хорошо,  что  действовать  таким  образом  не   означало   быстро

повиноваться полученным мною инструкциям. Но я решил проверить, что это за

новая мистификация, прежде чем я отдам  ботинок  Розанны  в  руки  сыщика.

Прежнее желание выгородить девушку снова вернулось ко мне  в  эти  минуты.

Такое состояние чувств (не говоря уже о сыскной лихорадке) заставило  меня

поспешить, лишь только ботинок отдали мне в руки, как только может спешить

семидесятилетний человек.

   Когда я подошел к берегу, тучи сгустились и дождь хлынул сплошной белой

стеной, гонимой ветром. Я слышал  грохот  моря,  ударявшегося  о  песчаный

берег залива. Несколько дальше я обогнал мальчика, приютившегося от  дождя

под песчаными холмами. Потом я увидел  бушующее  море,  волны,  заливающие

берег, пелену дождя, дождь над водой  и  желтый  дикий  берег  с  одинокой

черной фигурой, стоявшей на нем, - с фигурой сыщика Каффа.

   Он указывал жестом на север и кричал:

   - Держитесь этой стороны! Идите ко мне сюда!

   Я пошел к нему; я  задыхался;  сердце  мое  билось  так,  будто  хотело

выскочить из груди. Я не мог говорить. Я хотел задать ему сто вопросов, но

ни один не срывался с моих губ. Его лицо испугало меня. Я увидел в  глазах

его выражение ужаса. Он выхватил ботинок из моих  рук  и  приложил  его  к

следам на песке, шедшим к югу от той стороны, где мы стояли, прямо к  тому

выступу скалы, что называется Южным утесом. След не был еще  смыт  дождем,

ботинок девушки как раз пришелся по нем.

   Сыщик, но говоря ни слова, указал на ботинок, пришедшийся к следу.

   Я схватил его за руку, силясь заговорить с ним, и не мог.  Он  двинулся

по следам к тому месту, где соединялись скалы и песок. Южный утес начинало

постепенно заливать приливом; вода  покрывала  отвратительную  поверхность

Зыбучих песков. То тут, то там, с упорным молчанием, тяжелым, как  свинец,

с упорным терпением, которое страшно было видеть, сыщик  Кафф  прикладывал

ботинок к следам и всегда находил его направленным в одну сторону -  прямо

туда, к скалам. Как он ни искал, он нигде не  мог  найти  никаких  следов,

ведущих оттуда.

   Наконец он остановился. Он опять взглянул на меня,  а  потом  на  воду,

находившуюся перед  нами,  все  шире  и  шире  покрывавшую  отвратительную

поверхность Зыбучих песков. Я посмотрел по направлению