Книгу можно купить в : *Biblion.Ru* 48р.

<http://www.biblion.ru/cgi-bin/WebObjects/shop.woa/wa/aspurl?pid=2&sku=153412>

 

 

          Владимир Богомолов. Момент истины (В августе сорок четвертого)

 

 

 

     ---------------------------------------------------------------

     © Copyright Владимир Осипович Богомолов

     Изд: Богомолов В.О. Избр. М.: Дружба народов, 1996, ISBN 5-285-00264-8

     OCR: Проект "Общий Текст"

     Spellcheck: Евгений Федоров

     ---------------------------------------------------------------

 

 

          * Часть первая. ГРУППА КАПИТАНА АЛЕХИНА *

 

 

 

 

          1. АЛЕХИН, ТАМАНЦЕВ, БЛИНОВ

 

 

 

     Их   было  трое,  тех,  кто   официально,  в   документах   именовались

"оперативно-розыскной  группой"  Управления   контрразведки   фронта.  В  их

распоряжении  была  машина, потрепанная,  видавшая виды полуторка "ГАЗ-АА" и

шофер-сержант Хижняк.

     Измученные шестью  сутками интенсивных, но безуспешных поисков, они уже

затемно вернулись в Управление,  уверенные,  что хоть завтрашний день смогут

отоспаться и  отдохнуть.  Однако  как только старший группы, капитан Алехин,

доложил  о  прибытии, им  было  приказано  немедленно  отправиться  в  район

Шиловичей и  продолжать розыск.  Часа два спустя, заправив машину бензином и

получив  во  время   ужина   энергичный  инструктаж   специально  вызванного

офицера-минера, они выехали.

     К рассвету позади осталось более ста  пятидесяти километров. Солнце еще

не всходило, но  уже  светало, когда Хижняк,  остановив полуторку, ступил на

подножку и, перегнувшись через борт, растолкал Алехина.

     Капитан - среднего роста, худощавый, с выцветшими, белесоватыми бровями

на  загорелом малоподвижном лице - откинул шинель и, поеживаясь, приподнялся

в кузове. Машина стояла на обочине шоссе. Было очень тихо, свежо и  росисто.

Впереди,  примерно  в полутора  километрах, маленькими  темными  пирамидками

виднелись хаты какого-то села.

     - Шиловичи, - сообщил Хижняк. Подняв боковой щиток капота, он склонился

к мотору. - Подъехать ближе?

     -  Нет, - сказал Алехин, осматриваясь. - Хорош.  Слева протекал ручей с

отлогими сухими берегами.

     Справа  от шоссе за широкой  полосой  жнивья  и  кустарниковой порослью

тянулся  лес. Тот  самый  лес,  откуда каких-нибудь  одиннадцать часов назад

велась  радиопередача. Алехин в бинокль с полминуты  рассматривал его, затем

стал будить спавших в кузове офицеров.

     Один из  них, Андрей Блинов, светлоголовый, лет девятнадцати лейтенант,

с  румяными  от сна щеками, сразу проснувшись, сел на сене,  потер  глаза и,

ничего не понимая, уставился на Алехина.

     Добудиться другого - старшего лейтенанта Таманцева - было не так легко.

Он спал, с головой завернувшись в плащ-палатку, и,  когда его  стали будить,

натянул  ее  туго, в  полусне дважды  лягнул  ногой воздух и  перевалился на

другой бок.

     Наконец он  проснулся совсем  и, поняв, что  спать ему больше не дадут,

отбросил плащ-палатку, сел и, угрюмо оглядываясь темно-серыми, из-под густых

сросшихся бровей глазами, спросил, ни к кому, собственно, не обращаясь:

     - Где мы?..

     - Идем,  -  позвал его Алехин,  спускаясь  к ручью,  где уже  умывались

Блинов и Хижняк. - Освежись.

     Таманцев взглянул на ручей, сплюнул далеко в  сторону и вдруг, почти не

притронувшись к краю  борта,  стремительно подбросив свое тело, выпрыгнул из

машины.

     Он был, как  и  Блинов,  высокого роста, однако  шире в  плечах,  уже в

бедрах, мускулистей  и жилистей. Потягиваясь и  хмуро поглядывая вокруг,  он

сошел к ручью и, скинув гимнастерку, начал умываться.

     Вода была холодна и прозрачна, как в роднике.

     - Болотом пахнет, - сказал, однако, Таманцев. - Заметьте, во всех реках

вода отдает болотом. Даже в Днепре.

     -  Ты, понятно,  меньше,  чем на море,  не  согласен,  -  вытирая лицо,

усмехнулся Алехин.

     - Именно!.. Вам этого  не понять, - с сожалением посмотрев на капитана,

вздохнул Таманцев и, быстро  оборачиваясь, начальственным баском,  но весело

вскричал: - Хижняк, завтрака не вижу!

     - Не шуми. Завтрака не будет, - сказал Алехин. - Возьмете сухим пайком.

     - Веселенькая жизнь!.. Ни поспать, ни пожрать...

     - Давайте в кузов! -  перебил его  Алехин и,  оборачиваясь  к  Хижняку,

предложил: - А ты пока погуляй...

     Офицеры забрались в кузов. Алехин закурил,  затем, вынув  из планшетки,

разложил на фанерном чемодане новенькую крупномасштабную карту и, примерясь,

сделал повыше Шиловичей точку карандашом.

     - Мы находимся здесь.

     - Историческое место! - фыркнул Таманцев.

     -  Помолчи!  -  строго сказал Алехин, и лицо его  стало  официальным. -

Слушайте приказ!.. Видите лес?.. Вот он. - Алехин показал  на карте. - Вчера

в восемнадцать ноль-пять отсюда выходил в эфир коротковолновый передатчик.

     - Это что, все тот же? - не совсем уверенно спросил Блинов.

     - Да.

     - А текст? - тотчас осведомился Таманцев.

     - Предположительно передача велась вот  из  этого квадрата, - будто  не

слыша его вопроса, продолжал Алехин. - Будем...

     - А что думает Эн Фэ? - мгновенно справился Таманцев.

     Это  был  его обычный  вопрос. Он  почти  всегда  интересовался: "А что

сказал Эн Фэ?.. Что думает Эн Фэ?.. А с Эн Фэ вы это прокачали?.."

     - Не знаю, его не было, - сказал Алехин. - Будем осматривать лес...

     - А текст? - настаивал Таманцев.

     - Будем осматривать  лес,  -  повыся голос, твердо  повторил Алехин.  -

Нужны  следы  -  свежие,  суточной  давности. Смотрите  и  запоминайте  свои

участки.

     Едва заметными линиями карандаша он разделил северную часть леса на три

сектора и, показав офицерам и подробно объяснив ориентиры, продолжал:

     - Начинаем от этого квадрата - здесь смотреть  особенно тщательно! -  и

двигаемся к периферии. Поиски вести до девятнадцати  ноль-ноль. Оставаться в

лесу позже -  запрещаю!  Сбор  у  Шиловичей. Машина будет  где-нибудь  в том

подлеске.  -  Алехин  вытянул руку;  Андрей и  Таманцев посмотрели, куда  он

указывал. - Погоны и пилотки снять,  документы оставить,  оружие на  виду не

держать! При встрече с кем-либо в лесу действовать по обстоятельствам.

     Расстегнув вороты  гимнастерок, Таманцев  и  Блинов  отвязывали погоны;

Алехин затянулся и продолжал:

     -  Ни  на  минуту  не  расслабляться!  Все  время помнить о минах  и  о

возможности внезапного нападения. Учтите:

     в этом лесу убили Басоса.

     Отбросив окурок, он взглянул на часы, поднялся и приказал:

     Приступайте!

 

 

          2. ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

 

 

 

     СВОДКА*

     "Начальнику  Главного  управления  войск  по  охране  тыла  действующей

Красной Армии

     Копия: Начальнику Управления контрразведки фронта

     13 августа 1944 г.

 

     Оперативная обстановка  на фронте и в тылах фронта в течение пятидесяти

суток   с   момента   начала  наступления  (по   11  августа   включительно)

характеризовалась следующими основными факторами:

     - успешными наступательными действиями  наших  войск и  отсутствием при

этом   сплошной   линии  фронта.   Освобождением  всей  территории   БССР  и

значительной  части  территории  Литвы,  свыше  трех  лет  находившихся  под

немецкой оккупацией;

     -  разгромом  группы  вражеских  армий "Центр",  насчитывавшей в  своем

составе около 50 дивизий;

     -  засоренностью  освобожденной  территории  многочисленной   агентурой

контрразведывательных и  карательных  органов  противника,  его пособниками,

изменниками   и  предателями   Родины,  большинство  из   которых,   избегая

ответственности, перешли  на  нелегальное положение,  объединяются  в банды,

скрываются в лесах и на хуторах;

     - наличием в тылах фронта сотен разрозненных остаточных групп солдат  и

офицеров противника;

     -   наличием   на   освобожденной   территории   различных   подпольных

националистических  организаций и вооруженных формирований,  многочисленными

проявлениями бандитизма;

     - производимыми Ставкой перегруппировкой и сосредоточением наших  войск

и   стремлением  противника  разгадать   замыслы  советского   командования,

установить, где и какими силами будут нанесены последующие удары.

 

     Сопутствующие факторы:

     -  обилие  лесистой  местности, в том  числе больших чащобных массивов,

служащих  хорошим  укрытием  для  остаточных   групп  противника,  различных

бандформирований и лиц, уклоняющихся от мобилизации;

     ----------------------------------------

     *  Здесь  и далее  грифы,  указывающие  степень секретности документов,

резолюции  должностных  лиц  и  служебные пометки  (время  отправления,  кто

передал, кто принял и другие), а также номера документов - опускаются.

     В документах  (и в тексте  романа) изменены несколько фамилий, названия

пяти  небольших  населенных пунктов  и действительные наименования  воинских

частей и соединений. В остальном документы  в романе  текстуально  идентичны

соответствующим подлинным документам.

     ---------------------------------------------------------------

     - большое количество  оставленного  на  полях  боев  оружия,  что  дает

возможность враждебным элементам без труда вооружаться;

     -   слабость,  неукомплектованность   восстановленных  местных  органов

советской власти и учреждений, особенно в низовых звеньях;

     -  значительная  протяженность   фронтовых   коммуникаций   и   большое

количество объектов, требующих надежной охраны;

     -   выраженный  некомплект  личного  состава  в  войсках   фронта,  что

затрудняет  получение  поддержек  от  частей  и  соединений  при  проведении

операций по очистке войсковых тылов.

 

     Остаточные группы немцев

     Разрозненные группы солдат и офицеров противника в первой половине июля

стремились к  одной  общей цели: скрытно или с боями продвигаясь  на  запад,

пройти  сквозь боевые порядки  наших войск и соединиться  со своими частями.

Однако  15  -  20  июля  немецким  командованием  неоднократно  шифрованными

радиограммами  передавался приказ  всем  остаточным группам, имеющим рации и

шифры, не форсировать переход линии фронта, а,  наоборот, оставаясь в  наших

оперативных  тылах,   собирать  и   передавать   шифром  по  радио  сведения

разведывательного  характера, и прежде  всего  о дислокации,  численности  и

передвижении  частей  Красной  Армии.  Для  этого  предложено,  в частности,

используя  естественные  укрытия,  вести  наблюдение  за  нашими  фронтовыми

железнодорожными    и    шоссейно-грунтовыми   коммуникациями,   фиксировать

грузопоток, а также захватывать одиночных советских военнослужащих, в первую

очередь командиров, с целью допроса и последующего уничтожения.

 

     Подпольные националистические организации и формирования

     1. По  имеющимся  у  нас  данным, в тылах  фронта  действуют  следующие

подпольные организации польского  эмигрантского  "правительства" в  Лондоне:

"Народове  силы збройне",  "Армия Крайова"*, созданная  в  последние  недели

"Неподлеглость" и -  на  территории Литовской ССР,  в  р-не  гор.  Вильнюс -

"Делегатура Жонду".

     ----------------------------------------

     *Армия  Крайова (АК)  -  подпольная вооруженная  организация  польского

эмигрантского правительства в  Лондоне, действовавшая на территории  Польши,

Южной Литвы и западных областей  Украины и Белоруссии. В 1944  - 1945 годах,

выполняя указания  лондонского центра, многие отряды АК  проводили подрывную

деятельность в  тылах  советских войск:  убивали  бойцов  и офицеров Красной

Армии,  а  также  советских   работников,  занимались  шпионажем,  совершали

диверсии и грабили  мирное  население. Нередко аковцы были  обмундированы  в

форму военнослужащих Красной Армии.

     ---------------------------------------------------------------

     Ядро перечисленных нелегальных формирований составляют польские офицеры

и подофицеры запаса, помещичье-буржуазные элементы и частично интеллигенция.

Руководство   всеми  организациями   осуществляется   из  Лондона  генералом

Соснковским через  своих  представителей  в  Польше  генерала  "Бур"  (графа

Тадеуша   Коморовского),   полковников  "Гжегожа"   (Пелчинского)  и  "Ниль"

(Фильдорфа).

     Как установлено, лондонским центром польскому подполью дана директива о

проведении активной подрывной деятельности в тылах Красной Армии,  для  чего

приказано сохранить на нелегальном положении большую часть отрядов, оружия и

все  приемопередаточные радиостанции.  Полковником  Фильдорфом, посетившим в

июне  с.  г. Виленский  и  Новогрудский  округа,  даны  на местах конкретные

распоряжения - с приходом Красной Армии: а) саботировать мероприятия военных

и гражданских  властей, б)  совершать диверсии на фронтовых  коммуникациях и

террористические   акты   в  отношении  советских  военнослужащих,   местных

руководителей  и актива, в)  собирать  и передавать  шифром генералу "Бур" -

Кемеровскому и непосредственно в Лондон сведения разведывательного характера

о Красной Армии и обстановке в ее тылах.

     В перехваченной  28 июля с. г.  и дешифрованной радиограмме лондонского

центра всем подпольным организациям предлагается  не признавать образованный

в Люблине  Польский  Комитет  Национального  Освобождения и саботировать его

мероприятия, в частности мобилизацию в  Войско Польское. Там  же  обращается

внимание  на  необходимость  активного  ведения  военной  разведки  в  тылах

действующих  советских армий,  для чего  приказывается установить постоянное

наблюдение за всеми железнодорожными узлами.

     Наибольшую террористическую и диверсионную  активность проявляют отряды

"Волка" (р-н Рудницкой пущи), "Крыся" (р-н гор. Вильнюса) и "Рагнера" (около

300 человек) в р-не гор. Лида.

     2. На освобожденной территории Литовской ССР  действуют  скрывающиеся в

лесах  и  населенных  пунктах  вооруженные националистические бандгруппы так

называемой "ЛЛА", именующие себя "литовскими партизанами".

     Основу этих  подпольных  формирований  составляют  "белоповязочники"  и

другие  активные  немецкие  пособники,  офицеры  и младшие командиры  бывшей

литовской   армии,   помещичье-кулацкий   и    прочий   вражеский   элемент.

Координируются   действия    указанных    отрядов    "Комитетом   литовского

национального фронта", созданным  по инициативе  германского командования  и

его разведывательных органов.

     Согласно показаниям арестованных участников "ЛЛА",  кроме осуществления

жестокого  террора в отношении  советских  военнослужащих  и  представителей

местной власти, литовское подполье имеет задание  вести оперативную разведку

в  тылах  и на  коммуникациях  Красной Армии  и  незамедлительно  передавать

добытые  сведения, для  чего  многие  бандгруппы  снабжены  коротковолновыми

радиостанциями, шифрами и немецкими дешифровальными блокнотами.

 

     Наиболее  характерные враждебные проявления  последнего периода (с 1 по

10 августа включительно):

     В Вильнюсе и  его окрестностях, преимущественно в ночное время, убито и

пропало без  вести  11 военнослужащих Красной Армии, в том числе 7 офицеров.

Там же убит  майор  Войска Польского,  прибывший в  краткосрочный отпуск для

встречи с родными.

     2 августа взорвана и сожжена водокачка на станции Бас-туны.

     2 августа в 4.00 в дер. Калитанцы неизвестными зверски уничтожена семья

бывшего партизана, находящегося ныне в рядах Красной Армии, Макаревича В. И.

- жена, дочь и племянница 1940 г. р.

     3  августа  в  районе  Жирмуны, в  20км севернее г.  Лида,  бандгруппой

власовцев обстреляна автомашина  -  убито  5 красноармейцев,  тяжело  ранены

полковник и майор.

     В  ночь на 5 августа в трех  местах  взорвано полотно  железной  дороги

между станциями Неман и Новоельня.

     5 августа 1944 г. в с. Турчела (30 км южнее Вильнюса) брошенной  в окно

гранатой убит коммунист, депутат сельского Совета.

     7 августа  в  районе села Войтовичи  подверглась  нападению  из заранее

подготовленной засады автомашина  39-й армии. В результате убито 13 человек,

11 из них сожжено  вместе с машиной. Два человека уведены в  лес  бандитами,

захватившими также оружие, обмундирование и все личные служебные документы.

     6 августа прибывший на побывку в  с. Радунь сержант  Войска Польского в

ту же ночь похищен неизвестными.

     8 августа  на перегоне Лида - Вильнюс пущен под откос воинский эшелон с

боеприпасами.

     10  августа  в 4.30  литовской бандгруппой  неустановленной численности

совершено нападение  на волостной  отдел  НКВД  в м.  Сиесики. Убито  четыре

работника милиции, освобождено из-под стражи 6 бандитов.

     10 августа в селе Малые  Солешники расстреляны председатель  сельсовета

Василевский, его жена и 13-летняя дочь, пытавшаяся защитить отца.

     Всего в тылах фронта за первую декаду августа убито, похищено и пропало

без  вести 169 военнослужащих  Красной Армии.  У большинства  убитых забрано

оружие, обмундирование и личные воинские документы.

     За эти 10 суток  убиты 13 представителей местных органов власти; в трех

населенных пунктах сожжены здания сельсоветов.

     В  связи с многочисленными бандпроявлениями и убийствами военнослужащих

нами  и  армейским командованием значи-тельно  усилены охранные мероприятия.

Приказом  командующего всему личному  составу  частей  и  соединений  фронта

разрешено выходить за пределы расположения  части  только группами не  менее

трех человек и при  условии наличия у каждого автоматического оружия. Тем же

приказом  запрещено  движение  автомашин  в  вечернее  и  ночное  время  вне

населенных пунктов без надлежащей охраны.

     Всего с 23 июня по 11  августа сего года включительно ликвидировано (не

считая   одиночек)   209   вооруженных    групп   противника   и   различных

бандформирований,   действовавших  в  тылах   фронта.  При  этом  захвачено:

минометов - 22, пулеметов - 356; винтовок и автоматов - 3827, лошадей - 190,

радиостанций - 46, в том числе 28 коротковолновых.

     Начальник войск по охране тыла фронта

     генерал-майор Лобов".

 

     ЗАПИСКА ПО "ВЧ"*

     "Срочно!

     Москва Матюшину.

     В дополнение к No....... от 7.08.44 г.

     Разыскиваемая нами по делу "Неман" неизвестная радиостанция с позывными

КАО (перехват от 7.08.44 г.  был  передан Вам незамедлительно)  сегодня,  13

августа,  выходила  в  эфир  из  леса  в   районе  Шиловичей  (Барановичская

область)*.

     Сообщая  записанные   сегодня  группы  цифр  шифрованной   радиограммы,

настоятельно прошу Вас, учитывая отсутствие квалифицированных криптографов в

Управлении контрразведки  фронта,  ускорить  дешифровку  как первого, так  и

второго радиоперехватов.

     Егоров".

     ----------------------------------------

     *  "ВЧ" (точное наименование  "ВЧ-связь") -  высокочастотная телефонная

связь.

     ---------------------------------------------------------------

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Срочно!

     Начальнику Главного Управления Контрразведки

     Спецсообщение

     Сегодня, 13 августа, в 18.05 слежечными станциями вторично зафиксирован

выход в эфир неизвестной коротковолновой рации  с позывными КАО, действующей

в тылах фронта.

     Место  выхода  передатчика  в  эфир  определяется  как  северная  часть

Шиловичского  лесного   массива.   Рабочая   частота  рации  4627  килогерц.

Записанный перехват  --радиограмма, шифрованная  группами  пятизначных цифр.

Скорость и четкость передачи свидетельствуют о высокой квалификации радиста.

     До этого  выход рации с позывными КАО в эфир фиксировался 7 августа с/г

из леса юго-восточнее Столбцов.

     Проведенные в первом случае розыскные мероприятия не дали положительных

результатов.

     Представляется  вероятным, что передачи  ведутся агентами, оставленными

противником при отступлении или же переброшенными в тылы фронта.

     Не исключено, однако, что рация  с  позывными КАО используется одной из

подпольных групп Армии Крайовой.

     Также  не исключено,  что передачи  ведутся  одной из остаточных  групп

немцев.

     Нами  предпринимаются  меры к отысканию  в Шиловичском  лесном  массиве

точного места выхода  разыскиваемой рации в эфир, обнаружению следов и улик.

Одновременно делается все возможное для выявления сведений, способствовавших

бы установлению и задержанию лиц, причастных к работе передатчика.

     ----------------------------------------

     * С 20 сентября 1944 года Гродно, Лида и район Шиловичей  - Гродненская

область.

     ---------------------------------------------------------------

     На оперативную пеленгацию рации в случае  ее выхода в эфир нацелены все

радиоразведывательные группы фронта.

     Непосредственно по делу работает оперативная группа капитана Алехина.

     На розыск рации и  лиц, причастных к  ее работе, нами ориентированы все

органы  контрразведки  фронта,  начальник  войск по  охране  тыла,  а  также

Управления контрразведки соседних фронтов.

     Егоров".

 

 

          3. ЧИСТИЛЬЩИК[x] СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ ТАМАНЦЕВ ПО ПРОЗВИЩУ СКОРОХВАТ

 

 

 

     С утра  у  меня было жуткое, прямо-таки  похоронное настроение - в этом

лесу  убили  Лешку Басоса, моего  самого близкого друга и, наверное, лучшего

парня на земле. И хотя погиб он недели три назад, я весь день невольно думал

о нем.

     Я находился тогда на задании, а когда вернулся, его уже похоронили. Мне

рассказали,  что  на теле было множество ран и тяжелые ожоги - перед смертью

его,  раненного,  крепко пытали,  видимо, стараясь что-то  выведать,  кололи

ножами,  прижигали ступни, грудь  и лицо. А затем добили  двумя выстрелами в

затылок.

     В  школе младшего комсостава  пограничных  войск почти год мы  спали на

одних  нарах,  и  его  затылок  с такими  знакомыми  мне  двумя макушками  и

завитками рыжеватых волос на шее с утра маячил у меня перед глазами.

     Он  воевал  три  года,  а  погиб не в  открытом  бою. Где-то здесь  его

подловили - так и неизвестно кто?! - подстрелили, видимо, из засады, мучали,

жгли,  а затем убили -  как ненавидел  я этот  проклятый  лес! Жажда мести -

встретить бы и посчитаться! - с самого утра овладела мной.

     Настроение  настроением, а  дело делом - не поминать же Лешку и даже не

мстить за него мы сюда приехали.

     Если лес под Столбцами, где  мы искали до вчерашнего полудня, война как

бы обошла стороной, то здесь было совсем наоборот.

     ----------------------------------------

     *  Чистильщик (от "чистить" -  очищать  районы передовой  и оперативные

тылы  от вражеской  агентуры)  --жаргонное  обозначение  розыскника  военной

контрразведки.    Здесь     и     далее     преимущественно     специфичный,

узкопрофессиональный жаргон розыскников военной контрразведки.

     ---------------------------------------------------------------

     В самом начале, метрах в двухстах от опушки,  я наткнулся на обгоревший

немецкий штабной  автомобиль. Его  не подбили, а сожгли сами фрицы:  деревья

тут совсем зажали тропу, и ехать стало невозможно.

     Немного  погодя  я  увидел  под  кустами  два трупа.  Точнее, зловонные

скелеты в полуистлевшем  темном немецком обмундировании - танкисты. И дальше

на заросших тропинках этого глухого, чащобного леса мне то и дело попадались

поржавевшие  винтовки и  автоматы  с вынутыми  затворами, испятнанные кровью

грязно-рыжие  бинты и  вата,  брошенные ящики и  пачки с  патронами,  пустые

консервные  банки и  обрывки бумаг, фрицевские  походные  ранцы с  рыжеватым

верхом из телячьих шкур и солдатские каски.

     Уже  после полудня в  самой чащобе  я обнаружил  два могильных  холмика

месячной  примерно  давности,  успевшие   осесть,  с   наспех   сколоченными

березовыми крестами и надписями,  выжженными готическими буквами на свет-лых

поперечинах:

 

     Karl von Tilen Major 1916 - 1944

     Otto Mader Ober-leutnant 1905 - 1944

 

     Свои кладбища  при отступлении они чаще всего перепахивали, уничтожали,

опасаясь  надругательств. А тут, в укромном  месте, пометили все чин  чином,

очевидно, рассчитывая еще вернуться. Шутники, нечего сказать...

     Там же,  за  кустами, валялись санитарные  носилки. Как я и  думал, эти

фрицы только кончились здесь - их несли, раненных, десятки,  а может,  сотни

километров.   Не  пристрелили,  как  случалось,  и  не  бросили  -  это  мне

понравилось.

     За  день мне встретились  сотни всевозможных примет войны и  поспешного

немецкого отступления. Не было в этом  лесу,  пожалуй, только того, что  нас

интересовало: свежих - суточной давности - следов пребывания здесь человека.

     Что же  касается  мин, то не так страшен  черт, как его малюют. За весь

день я наткнулся на одну, немецкую противопехотную.

     Я  заметил блеснувшую в траве  тоненькую стальную  проволоку, натянутую

поперек  тропы сантиметрах в пятнадцати от земли.  Стоило мне ее  задеть - и

мои кишки и другие остатки повисли бы на деревьях или еще где-нибудь.

     За три года войны бывало всякое,  но самому разряжать  мины приходилось

считанные разы, и на эту я не счел

     нужным  тратить время.  Обозначив ее с двух сторон  палками, я двинулся

дальше.

     Хотя  за день мне попалась  только  одна,  сама мысль, что  лес местами

минирован и в любое  мгновение можно взлететь на воздух, все время давила на

психику, создавая  какое-то  паскудное внутреннее напряжение, от которого  я

никак не мог избавиться.

     После  полудня, выйдя к  ручью, я скинул  сапоги,  расстелил на  солнце

портянки,  умылся  и  перекусил.  Напился  и  минут   десять  лежал,  уперев

приподнятые ноги в ствол дерева и размышляя о тех, за кем мы охотились.

     Вчера они выходили в эфир из этого леса,  неделю назад - под Столбцами,

а  завтра  могут  появиться в  любом  месте:  за  Гродно,  под  Брестом  или

где-нибудь  в Прибалтике.  Кочующая  рация -  Фигаро  здесь,  Фигаро  там...

Обнаружить в таком лесу место выхода - все равно что отыскать иголку в стоге

сена.  Это тебе  не  мамочкина  бахча,  где  каждый  кавун  знаком  и  лично

симпатичен. И весь расчет, что будут  следы, будет  зацепка. Черта  лысого -

почему они должны наследить?.. Под  Столбцами мы что, не  старались?.. Землю

носом  рыли!  Впятером,  шестеро  суток!.--А  толку?..  Как  говорится,  две

консервные банки  плюс дыра от баранки! А этот массивчик побольше, поглуше и

засорен изрядно.

     Сюда бы приехать с  толковой псиной вроде  Тигра, что был у меня  перед

войной.  Но  это  тебе  не на  границе. При  виде служебной  собаки  каждому

становится ясно,  что кого-то разыскивают,  и  начальство  собак  не жалует.

Начальство, как и все мы, озабочено конспирацией.

     К концу  дня  я  опять подумал: нужен текст! В  нем почти всегда  можно

уловить хоть  какие-то сведения о районе нахождения  разыскиваемых и  о том,

что их интересует. От текста и следует танцевать.

     Я знал, что с дешифровкой не ладилось и перехват сообщили в Москву. А у

них  двенадцать фронтов,  военные округа и своих дел под завязку. Москве  не

укажешь,  они  сами себе начальники.  А из  нас душу  вынут. Это уж как пить

дать. Старая песенка - умри, но сделай!..

 

 

          4. В ШИЛОВИЧАХ

 

 

 

     Оставив Хижняка  с  машиной  в  густом  подлеске близ  деревни,  Алехин

заброшенным,  заросшим травой  огородом вышел на  улицу. Первый встречный  -

конопатый мальчишка, спозаранок  гонявший гуся у колодца, - показал ему хату

"старшины" сельсовета. От соседних таких  же невзрачных, с замшелыми крышами

хат ее можно было отличить лишь по тому,  что вместо калитки в изгороди была

подвешена  дверца  от  немецкого  автомобиля.  Назвал  мальчишка  и  фамилию

председателя - Васюков.

     Не обращая внимания на тощую  собаку, хватавшую его  за  сапоги, Алехин

прошел к хате - дверь была закрыта и заперта изнутри. Он постучал.

     Было слышно,  как  в  хате кто-то  ходил. Прошло с полминуты  - в сенях

послышался  шум,  медленные  тяжелые  шаги,  и  тут же  все  замерло. Алехин

почувствовал, что его рассматривают, и,  чтобы стоящий за дверью  понял, что

он не переодетый аковец и не "зеленый", а русский, вполголоса запел:

 

     Вспомню я пехоту, и родную роту,

     И тебя, того, кто дал мне закурить...

 

     Наконец   дверь   отворилась.   Перед  Алехиным,  глядя  пристально   и

настороженно, опираясь на костыли и болезненно морщась, стоял невысокий, лет

тридцати пяти мужчина с бледным  худым лицом,  покрытым рыжеватой щетиной, в

польском защитном френче и  поношенных шароварах. Левой ноги у него не было,

и штанина,  криво ушитая на  уровне  колена,  болталась  свободно.  В правой

полусогнутой руке он держал наган.

     Это и был председатель сельсовета Васюков.

     Пустыми грязными сенцами  они прошли в хату, обставленную совсем бедно:

старая  деревянная  кровать,  ветхий  тонконогий  стол и скамья.  Потемнелые

бревенчатые стены, совершенно голые, на печи - рваный тюфяк  и ворох тряпья.

На дощатом столе - крынка, тарелка с остатками хлеба и стакан из-под молока.

Тут же, уставясь стволом в окно, стоял  немецкий ручной пулемет. В изголовье

кровати, закинутой  порыжевшей солдатской шинелью, висел трофейный  автомат.

Воздух в хате был кислый, спертый.

     Васюков ухватил старое вышитое полотенце и вытер скамью; Алехин сел. Не

оставляя костылей, Васюков опустился на кровать и посмотрел выжидающе.

     Алехин начал издалека:  поинтересовался, какие вески* и хутора входят в

сельсовет, как убираются хлеба, много ли мужиков, как с тяглом,  и задал еще

несколько вопросов общего характера.

     Васюков  отвечал  обстоятельно,  неторопливо, придерживая  левой  рукой

культю и время от времени болезненно морщась. Он знал хорошо и местность,  и

людей, в  разговоре его проскальзывали польские и белорусские слова;  однако

по говору Алехин сразу определил: "Не местный".

     ----------------------------------------

     * Вески - деревни (белорус.).

     ---------------------------------------------------------------

 

     - Вы что, нездешний? - улучив момент, спросил капитан.

     - Смоленский я. А  здесь попал в сорок первом в окруженье  и партизанил

три  года.  Так  и  остался.  А  вы  по  каким  делам?  -  в   свою  очередь

поинтересовался Васюков.

     Алехин  поднялся,  достал  командировочное  предписание  и,  развернув,

предъявил его.

     - "... для  вы...пол...нения  за...дания  коман...дования", -  медленно

прочел председатель. - Ясен вопрос! - осмотрев печать, немного погодя сказал

он, возвращая документ и ничуть, однако, не представляя, какое задание может

выполнять   этот   пехотный  капитан  с  полевыми   погонами  на  выгоревшей

гимнастерке в Шиловичах, более чем в ста километрах от передовой.

     И Алехин, наблюдавший за выражением лица Васюкова, понял это.

     Он оглянулся на перегородку  и, услышав  от Васюкова: "Там нет никого",

посмотрел  инвалиду-председателю  в  глаза   и  тихим  голосом  доверительно

сообщил:

     - Я  по  части постоя...  расквартирования... Возможно, и  у вас  будут

стоять... Не  сейчас, а ближе к зиме... месяца через полтора-два, не раньше.

Только об этом пока никому!

     -  Ну  что  вы, - понимающе сказал Васюков, явно польщенный доверием. -

Разве я без понятия? И много поставят?

     - Да, думаю, в Шиловичах примерно роту. Это уже как командование решит.

Мое дело ознакомиться с обстановкой, посмотреть местность и доложить.

     -  Роту  -  это  можно.  А  больше  не  разместить,  -  сказал  Васюков

озабоченно.  - Вы так и доложите  - больше роты  нельзя.  Ведь их  обиходить

надо. Я сам  три года  служил, командиром отделения был, понимаю.  Солдату в

бою достается, а уж на постое условия нужны. А где их взять? - вздохнул он.

     - С водой как у вас?

     - Вода что  - ее  на всех  хватит. И дров в достатке.  А  вот с  жильем

кепско*. Полы-то все больше земляные, холодные.

     - А дрова  где  берете? - спросил Алехин, стараясь направить разговор в

нужное русло.

     - Там вот, за шоссе. - Васюков кивнул влево, в сторону печки.

     - А у вас же лес рядом, - удивился Алехин, указывая

     в противоположном направлении: его интересовал прежде всего этот  лес и

то, что с ним было связано.

     ----------------------------------------

     * Кепско - скверно (польск.).

     ---------------------------------------------------------------

 

     -  Там, за  шоссе, швырок еще немцами  заготовлен. Сухой, как лучина, и

пилить не надо. Его и  возят, - объяснил Васюков. - А в  этот лес не ходят -

запрещено!

     - Почему?

     -  Тут  немцы,  как отступали,  оборону,  должно, держать  думали.  Или

преследование задержать хотели. Словом, мин понаставили.

     - Поня-ятно...

     - Мусить*, и немного, но где и сколько -  никто не знает.  В день,  как

меня назначили, мальчишки туда полезли.  За трофеями. И двух у самого края -

на  куски!  Мы по опушке сразу знаки расставили. Мол, проход запрещен, мины!

Так что наши, шиловичские, в. этот лес - ни шагу! А с военными случай был.

     - С какими военными?

     - Тут связистки у  нас с неделю стояли. Молоденькие, веселые - известно

дело, на  отдыхе. А  в лесу грибов, ягод полно. И  вот  пошли  двое,  да  не

вернулись...

     - Давно это?

     - Дней  десять уже. Стали искать их - метров за триста от опушки нашли,

вот  там.  -  Васюков  взглядом  указал  на  стену,  где  висел  автомат.  -

Снасиловали их и убили. Обмундирование забрали и документы.

     - Кто же убил?

     - А кто знает... После приехали  энкэвэдэ с Лиды. Пограничники. На трех

машинах, с собаками. Осматривали лес, перестрелка была - будто нашли кого-то

и побили. Опять же,  говорят, кто-то на  мине  подорвался. Но точно не знаю:

проческу, значит, от нас начали, а больше не приходили. Должно, так лесом на

Каменку и вышли.

     - Это было, говорите, с неделю назад. А вот  в последние дни, вчера или

позавчера,  вы здесь незнакомых  людей не встречали?..  Военнослужащих... не

видели? Я почему спрашиваю, - пояснил капитан, - кроме меня, посланы еще три

группы квартирьеров. Так если мы для постоя одни и  те же деревни присмотрим

или хутора, ерунда ведь получится.

     -  Понятно... Нет, насчет квартир  последние  дни  не  обращались...  А

видеть двух командиров вчера  видел. Мусить, и с  вашей части,  - неуверенно

заметил Васюков. - Но ко мне они не приходили.

     - А где вы их видели, в деревне?

     - Нет.  Я  вчера тут спор  улаживал. Тесинского  и Семашко. Из-за  межи

разодрались. Пошли,  значит, на поле,  вот сюда. -  Васюков рукой показал за

спину.  -  Обмерили  все,  столб  зарыли.  Ну, и  после  дела,  как водится,

хлеб-соль:

     бимбера бутылку распили. Сидим  у копешек, закусываем. И вижу,  от леса

идут двое. Командиры. Мусить, и с вашей части.

     ----------------------------------------

     *  Мусить  -  должно,  должно  быть (польск.).  В  Западной  Белоруссии

употреблялось и в значении - может, возможно.

     ---------------------------------------------------------------

     - Когда это было, в котором часу?

     - Вечером. Перед заходом. Часов в восемь, должно...

     - А какие они из себя? Как выглядят?

     - Обыкновенно. Один постарше  вроде  и  поплотнее.  Он,  впереди шел. А

другой - худой, моложе, видать, этот подлиньше.

     -  Тот,  что  постарше, смуглый  такой,  носастый?!  Это же Лещенко!  -

обрадованно  сказал  Алехин, называя  первую  пришедшую  на  ум  фамилию.  -

Капитан!  В хромовых  сапогах и в кителе.  У него еще  фуражка с  матерчатым

козырьком.

     - Там метров двести, ежли не больше. Разве звание разберешь?  Но только

в пилотках они оба и в гимнастерках. Это точно.

     - Может, Ткачев и Журба? - словно размышляя вслух, проговорил Алехин. -

Они что же, из леса вышли? А вещи у них с собой какие-нибудь были?

     - Когда я увидел, они  шли от леса. А были они там или нет - не знаю. И

вещей не видел. У одного, должно, плащ-палатка в руке, а у другого...  вроде

совсем ничего.. -  А эти, Тесинский  и Семашко, их видели? Может, они  лучше

разглядели?

     - Нет. У меня глаз дальний. Ежли я не  увидел, а те-то и  подавно.  Это

точно.

     Они  поговорили еще минут десять; Алехин  понемногу уяснил  большинство

интересовавших его вопросов и соображал: ехать ли отсюда прямо в Каменку или

заглянуть по дороге на хутора, расположенные вдоль леса.

     Васюков,  под  конец  разговорясь,  доверительно  рассказал  о знакомом

мужике, имеющем "аппарат", и, озорновато улыбаясь, предложил:

     - Ежли придется вам здесь  стоять - съездим к нему обязательно! У  него

первачок - дух прихватывает!

     У   Алехина,   к  самогону  весьма   равнодушного,  лицо   приняло   то

радостно-оживленное  выражение,  какое появляется  у любителей алкоголя, как

только запахнет выпивкой. Сдерживаясь, чтобы не переиграть, он опустил глаза

и согласно сказал:

     - Уж если стоять здесь будем - сообразим. Непременно!

     Он поднялся, чтобы уходить, - в это мгновение груда

     тряпья на печи зашевелилась. Посмотрев недоуменно, Алехин насторожился.

Васюков с помощью  костылей  подскочил  к печке, потянулся как мог  и, сунув

руку в  тряпье, вытащил оттуда и  быстро поставил на  пол мальчонку примерно

двух с половиной лет, беловолосого, в стираной-перестираной рубашонке.

     - Сынишка, - пояснил он.

     Выглядывая  из-за  ноги  отца  и  потирая  кулачком  ясные  голубоватые

глазенки, ребенок несколько секунд рассматривал незнакомого военного и вдруг

улыбнулся.

     - Как тебя зовут? - ласково и весело спросил Алехин.

     - Палтизан! - бойко ответил малыш.

     Васюков, улыбаясь, переступил  в  сторону. И только тут Алехин заметил,

что  у мальчика нет  левой руки: из короткого рукава  рубашонки  выглядывала

необычно маленькая багровая культя.

     Алехин был  несентиментален и за войну перевидел  всякое.  И все же ему

сделалось не по себе при виде  этого крошечного калеки,  с такой подкупающей

улыбкой смотревшего ему в глаза. И, не удержавшись, он проговорил:

     - Как же это, а?

     - В  отряде был. В  Налибоках  зажали  нас -  осколком  мины задело,  -

вздохнул Васюков. - Ну, умываться! - велел он сынишке.

     Мальчуган проворно шмыгнул за перегородку.

     - А жена где? - поинтересовался Алехин.

     - Ушла. -  Переставив костыли,  Васюков повернулся  спиной  к Алехину и

шагнул за перегородку. - В город сбежала. С фершалом...

     Опираясь  на костыль и наклонясь, он лил воду из кружки, а  малыш, стоя

над  оббитым эмалированным  тазиком,  старательно  и  торопясь  тер  чумазую

мордаху ладошкой.

     Алехин в душе выругал себя - о  жене  спрашивать не следовало. Ответив,

Васюков замолчал, замкнулся, и лицо у него стало угрюмое.

     Умывшись, мальчик  поспешно  утерся  тем самым  полотенцем, каким  отец

вытирал  скамью  для Алехина,  и  проворно  натянул  маленькие,  запачканные

зеленью трусики.

     Его отец  тем  временем молча и  не  глядя на  Алехина отрезал  краюшку

хлеба, сунул ее в цепкую ручонку сына и, сняв со стены автомат, повесил себе

на грудь.

     Алехин  вышел  первым и  уже  ступал по росистой траве,  когда, услышав

сзади  сдавленный  стон,  стремительно обернулся.  Васюков, стиснув  зубы  и

закрыв глаза, стоял, прислонясь к косяку двери. Бисеринки пота проступили на

его  нездорово-бледном лице.  Ребенок,  справлявший  у  самого порога  малую

нужду, замер и, задрав головку, испуганно, не по-детски озабоченными глазами

смотрел на отца.

     - Что с вами? - бросился к Васюкову Алехин.

     -  Ничего...  -   приоткрыв   глаза,   прошептал   Васюков.  -  Рана...

открылась...  Уж третий день... Должно, кость наружу выходит... Мозжит, мочи

нет. А тут задел костылем - аж в глазах потемнело...

     -  Вам необходимо в госпиталь! - с решимостью заявил Алехин, соображая,

как это лучше устроить. - Насчет машины я позабочусь, вас сегодня же отвезут

в Лиду!

     - Нет, нельзя,  - покачал головой  Васюков и, зажав костыль под мышкой,

поправил автомат.

     - Вы что, за ребенка боитесь - оставить не с кем?

     -  Нет... А в госпиталь не могу! - Морщась от боли, Васюков  переставил

костыли и двинулся, выбрасывая вперед ногу  и подпрыгивая на  каждом шагу. -

Сельсовет оставить нельзя.

     - Почему? - Алехин, проворно открыв калитку, пропустил Васюкова вперед.

- У вас заместитель есть?

     - В армию забрали... Никого нет... Секретарь - девчонка. Несмышленая...

Никак  нельзя.  Понимаете - не  могу!  - Опираясь на костыли,  Васюков  стал

посреди  улицы  и,  оглянувшись,  вполголоса  сказал:  -  Банды  объявились.

Третьего  дня  пришли в  Соломенцы  человек  сорок. Председателя  сельсовета

убили, и дочь, и жену. А печать забрали...

     О бандах Алехин знал, но о случае в Соломенцах не слышал. А деревня эта

была  неподалеку, и  Алехин подумал,  что в лесу, где  будут вестись поиски,

можно напороться  не только на мины или на  мелкую  группу, но и на банду  -

запросто.

     -  Как  же мне в  госпиталь? - продолжал  Васюков. - Да я  здесь как на

посту!  Один-одинешенек  - и  печать передать  некому.  За  мной  вся  всска

смотрит. Лягу в госпиталь, а подумают: струсил, сбежал!  Не-ет! Не могу... Я

здесь - советская власть, понимаете?

     - Понимаю. Я только думаю: ну а в случае чего - что вы сможете?

     - Все!  -  убежденно сказал  Васюков,  и  лицо  его  сделалось  злым. -

Партейный я - живым не дамся!

     Их  нагнали две женщины, босые,  в  платочках, и, сказав обычное: "День

добрый",  пошли в стороне,  несколько  поотстав,  -  очевидно, им  нужен был

председатель,  но  говорить с  ним при Алехине  они  не  хотели  или  же  не

решались.

     Близ  проулка  Алехин  простился  с  Васюковым,  причем  тот  попытался

улыбнуться и тихонько, вроде виновато или огорченно сказал:

     - И  какой  же я председатель: образования -  три  класса.  А никуда не

денешься - другого нету!

     Отойдя  шагов  тридцать, Алехин  оглянулся -  подпрыгивая на  костылях,

Васюков двигался посреди  улицы,  на ходу  разговаривая с женщинами.  Позади

него, силясь не отстать, бежал малыш с краюшкой, зажатой в руке.

 

 

          5. ЧИСТИЛЬЩИК-СТАЖЕР, ГВАРДИИ ЛЕЙТЕНАНТ АНДРЕИ БЛИНОВ

 

 

 

     Лес этот с узкими, заросшими тропами и большими участками  непролазного

глушняка местами выглядел диковато, но вовсе не был нехоженым, каким казался

со стороны, - он был изрядно засорен и загажен войной.

     Разложившиеся трупы немцев в обмундировании разных родов войск, ящики с

боеприпасами и  солдатские  ранцы,  пожелтевшие  обрывки газет, напечатанных

готическим  шрифтом, и пустые коробки от сигарет, фляги и  котелки,  бутылки

из-под  рома,  заржавевшие  винтовки  и  автоматы  без  затворов,  сожженный

мотоцикл с коляской, миномет без прицела и даже  немецкая дивизионная пушка,

невесть как затащенная  в глубину  леса, - что только не встречалось на пути

Андрею.

     Все  это  явно  не имело отношения к тому,  что его интересовало, -  он

проходил мимо, не останавливаясь.

     Единственно, что на минуту задержало его внимание в первой половине дня

-  старый, разложившийся труп  в полуистлевшем  белье,  с  обрывком  толстой

веревки вокруг шеи. Явно повешенный или удушенный - кто?.. кем?.. за что?..

     Такого обилия грибов  и ягод, как в этом безлюдном лесу, Андрей никогда

еще  не  видел.  Сизоватые россыпи черники, темные, перезрелые  земляничины,

должно  быть,  невероятно сладкие - он не  сорвал ни  одной, дав себе  слово

поесть досыта только после того, как что-либо обнаружит.

     Однако  свежих  - суточной давности -  следов человека в  этом лесу  не

было.  Ни отпечатков  ног,  ни  разорванной паутины,  ни остатков  пищи  или

костра, ни погнутых  стеблей или  примятости, ни свежеобломанных  веток,  ни

иных следов - ничего.

     Над лесом и будто над всей землей стояла великолепная тишина.  В жарком

тускло-голубом небе не  появлялось ни облачка. Как  только он оказывался  на

солнце,  горячие лучи  припекали  голову,  жгли сквозь  гимнастерку  плечи и

спину.

     В полдень,  присев  на несколько минут в тени  на берегу  ручья, Андрей

съел кусок консервированной колбасы с

     ломтем  черного  хлеба,  напился,  обмыл  лицо  и, перемотав  портянки,

продолжал поиски.

     О минах он не забывал ни на минуту, но попались они ему только  в одном

месте - у развилки лесных дорог.

     Он на  расстоянии  заметил пятно высохшей, пожелтелой травы  размером с

большой носовой платок. Подойдя,  привычно лег рядом, снял  дерн,  осторожно

разрыл  землю, пошарил пальцами по бокам  ямки  и внизу - минуты две  спустя

"шпринг-мина",  обыкновенная  немецкая   противопехотка   "S-34",   лишенная

взрывателя, вывинченного Андреем, валялась за кустом.

     Он прошел не  более двадцати  метров,  когда  увидел впереди на зеленом

фоне травы такое же желтое пятно.

     Во вчерашнем инструктаже он ничуть не нуждался. В полку на Смоленщине и

Витебщине  ему  довелось  разрядить  сотни,  а  может,  тысячи таких  мин  с

взрывателями   нажимного  и   натяжного  действия,  обычных   и  со  всякими

"сюрпризами". Он мог обезвреживать их в темноте, с закрытыми глазами и делал

это теперь, после восьми часов безрезультатного хождения по лесу, с чувством

заметного удовлетворения. Он разряжал четвертую, когда  подумал: к  чему все

это? зачем?

     Если   там,  на  передовой,   снятые   мины   были  показателем  боевой

деятельности  взвода  и  его самого  как  командира, то здесь  они никого не

интересовали, поскольку не имели отношения к делу -  к разыскиваемой рации и

агентам. Они были всего лишь особенностью местности, где велись поиски.

     И,  подумав  об этом, он не стал более  терять на них время и последние

две просто обозначил вешками, а разряжать не стал.

     И  снова  шагал,  упорно  двигая  ногами  в  густой  лопушистой  траве.

Пробираясь целиком, поминутно отклонял  руками  ветки, обрывал разгоряченным

лицом паутину, пролезал под нижними сучьями.  Стремясь ничего не пропустить,

беспрестанно вертел головой, отчего болезненно ныла  шея. Ставший необычайно

тяжелым  пистолет  оттягивал  карман   и  растирал   ляжку,  взмокшие  потом

гимнастерка и  шаровары липли  к  телу, жаром  горели в сапогах  натруженные

ноги.

     Ему, как и  его товарищам,  неделями  приходилось спать по  четыре-пять

часов в  сутки. Постоянное недосыпание изнуряло  даже двужильного Таманцева;

Андрей  же  подчас  прямо-таки  валился  с ног. И  сейчас он находился в том

гадком  состоянии, когда хочется только спать: упасть в любом месте и спать,

спать  и спать.  С трудом превозмогая себя,  спотыкаясь усталыми  ногами  об

обнажившиеся коегде корни, он настойчиво  шагал так похожими одна на  другую

заросшими тропинками...

 

 

          6. СТАРШИЙ ГРУППЫ КАПИТАН АЛЕХИН ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВИЧ

 

 

 

     Первый день ничего, по существу, не дал.

     Кроме Шиловичей, я побывал  еще в  Каменке  и в Новоселках  - деревнях,

прилегающих  к  Шиловичскому  лесу с противоположной  стороны, - и  на  двух

десятках окрестных хуторов.

     Те,  кого  мы  искали,  навряд  ли  находились в  лесу.  Представлялось

вероятным, что вчера или позавчера они проникли  туда,  а после передачи, не

теряя времени, тотчас скрылись;  естественно было полагать, что на подступах

к лесу их кто-нибудь видел.

     Двое неизвестных, замеченные Васюковым, несомненно,  заслуживали нашего

внимания,  однако принимать их за  рабочую версию следовало с  существенными

оговорками. Во-первых, Васюков  не видел, взялись ли  эти двое из  леса  или

двигались до того  вдоль опушки, - может,  в лесу они  и не были? Во-вторых,

передача  велась  с  участка,  расположенного  ближе  к  Новоселкам,  чем  к

Шиловичам, и, чтобы оставить массив и побыстрее  удалиться  от места  выхода

рации в эфир, разумнее было  не идти  через весь лес, а по-скорому выбраться

там на оживленное шоссе и сесть на  попутную машину. И в-третьих - самое для

нас огорчительное,  - Васюков видел неизвестных  на значительном расстоянии,

не разглядел и не смог хотя бы приблизительно обрисовать их внешность.

     Я без труда нахожу общий язык с крестьянами, а интересовал меня простой

и, казалось бы, безобидный вопрос:

     кого из незнакомых людей встречали или видели в последние дни близ леса

и  неподалеку? Понятно,  я не  спрашивал  об  этом прямо  -  как  и  обычно,

приходилось конспирировать.

     Я побеседовал, наверное, не менее чем с полусотней человек - в основном

с женщинами, стариками и подростками,  - полагаю,  из  них лишь двое, бывшие

партизаны,  были  со  мной  по-настоящему  откровенны;   остальные  смотрели

настороженно и говорили, что ничего не знают.

     - Темный народ, забитый, - жаловался мне  в  Лиде начальник  милиции. -

Западники, известное дело. Слова из них не вытянешь...

     Такие суждения я слышал не раз, и доля истины в том имелась, впрочем, я

хорошо понимал и этих "темных" людей.

     За пять последних лет  здесь  четырежды круто  менялась жизнь:  сначала

санационная Польша, затем  - присоединение  к  Советской  Белоруссии,  потом

война - она пришла сюда на  вторые  сутки - и кровавая немецкая оккупация и,

наконец, снова - уже второй месяц - советская власть.

     Причем, помимо официальных сил, были весьма  действенные и нелегальные.

Во  время  оккупации  в  лесах  хозяйничали  партизаны,  теперь  же  рыскали

различные  банды,  остаточные  группы  немцев,  встречались  и мелкие  шайки

обыкновенных дезертиров.

     В  действиях  враждебных  нелегальных  сил было и  общее -  внезапность

появления,  жестокость, пренебрежение человеческими жизнями,  имелись и свои

особенности.  Аковцы, устраивая засады, обстреливали на дорогах  автомашины,

убивали в первую очередь военнослужащих, ввязывались в бои даже с небольшими

подразделениями Красной  Армии. "Зеленые" - банды литовских националистов, -

наведываясь  с  севера,  расправлялись  с  коммунистами  и  сельсоветчиками,

вырезая подчас без разбору целые  семьи, грабили  нещадно крестьян; немцы  и

власовцы  были  осторожны, в деревни  обычно не заходили, нападали  только в

лесах,  на глухих  дорогах и  на  хуторах, не оставляя,  однако,  в живых ни

одного  свидетеля:  они  старались  себя  не  обнаруживать,  чтобы  избежать

возможного преследования и уничтожения.

     Со  всеми  этими  страшными  силами  местные  жители  оказывались,  как

правило,  один на  один;  они  пребывали  в  постоянном страхе  перед  любым

пришельцем, ожидая от каждого только насилия, ограбления или смерти и не без

основания  полагая, что короткий  язык - хоть  какой-то залог покоя и личной

безопасности.  Моя  же форма  их едва ли  в  чем  убеждала,  поскольку  наше

армейское обмундирование пользовали и  аковцы, и  "зеленые",  и власовцы,  и

даже немцы.

     ,  Отмолчаться  подчас стремились и  местные  должностные  лица. Весьма

характерный разговор произошел у меня в Каменке.

     Обязанности  председателя  сельсовета   там  исполнял  старый   носатый

крестьянин  - белорус с реденькими  выцветшими  усами и самокруткой в зубах.

Сидя  за столом посреди пустой грязной хаты, он увлеченно  играл  в  шашки с

длинноногим  подростком - посыльным - и даже не  скрыл своего огорчения, что

им помешали.

     Трое стариков,  вооруженных  немецкими  винтовками,  охраняли сельсовет

снаружи. Они ввалились  следом за  мной  и  молча наблюдали,  как "старшина"

проверял мои

     документы, затем, потоптавшись, вышли вместе с мальчишкой.

     Как   и   в   Шиловичах,    я    отрекомендовался   представителем   по

расквартированию  и  предъявил  вместе  с  командировочным  предписанием  не

красную  книжечку  с  пугающей  надписью  "Контрразведка...",  а  офицерское

удостоверение личности.

     Старик показался мне  простоватым и  словоохотливым,  но  это  только с

первого взгляда.

     Он  действительно  охотно говорил  на разные  общие  темы, например про

хлеба и  дороговизну,  про нехватку мужчин  иди  тягла,  на что  пожаловался

трижды, видимо опасаясь, что я попрошу подводу. Однако за время нашей беседы

он  умудрился не назвать почти ни  одной фамилии, ни словом не  обмолвился о

бандах, будто их и не было;

     меж тем я проникся мыслью, что именно их он более всего боялся.

     Он  ловко  уклонился  от  разговора  о тех, кто  сотрудничал и  ушел  с

немцами,  на вопрос  же о  Шиловичском  лесе  коротко  заметил:  "Мы туда не

ходим". И начал о другом.

     На  счету у меня была каждая минута, а  он пространно  рассказывал, и я

был вынужден слушать, как дети его соседки, играя, чуть не спалили  хату или

как  баба  по  имени Феофина родила весной двойню,  причем у  девочки  белые

волосики, а у мальчика черные, к чему бы так?

     При этом он все  время  простецки, добродушно улыбался и дымил свирепым

самосадом,  лицо же его, казалось, говорило:  "Пойми, ты приехал и  уехал, а

мне здесь жить!"

     После  Каменки я  заглянул на хутора,  окаймлявшие Шиловичский массив с

северо-запада.

     Одинокие   хаты  с  надворными  постройками  тянулись   вдоль  леса  на

значительном  расстоянии друг  от друга, каждая  посреди  своих  огородиков,

рощиц и крохотных полей. Я заходил во все, где были хозяева, но не услышал и

не увидел ничего для нас интересного.

     Хижняк  должен был к двум часам подъехать и в условленном месте ожидать

меня.  В  начале третьего  я направился к  шоссе, чтобы,  оставив  в  машине

погоны, пилотку и документы, идти в лес осматривать свой участок.

     Я  спешил  орешником,  когда  различил   позади   приближающиеся  шаги.

Оглянулся - никого.  Прислушался - меня определенно  кто-то догонял. Сдвинув

на ходу  предохранитель  "ТТ",  я  сунул пистолет в брючный карман и, выбрав

подходящее место, мгновенно спрятался за кустом.

     Вскоре  я увидел того, кто торопился мне вслед. По орешнику быстро шел,

почти  бежал  черноволосый  горбатый  мужчина, приземистый,  тщедушный,  лет

сорока, в истрепанном пиджаке и таких же стареньких, с большими заплатами на

коленях и сзади брюках, заправленных в грязные сапоги.

     С этим крестьянином я беседовал не далее чем час назад в его хате, где,

кроме него, в тот момент находились  еще  две женщины,  как я понял,  жена и

теща. Я заметил, что перед  моим приходом  у них что-то произошло, ссора или

серьезная   размолвка.   В   лицах  у  всех   троих   проглядывала  какая-то

встревоженность  или  расстройство.  У  женщин,  особенно  у  старшей,  были

красноватые, с припухшими веками, явно заплаканные глаза. Сам горбун смотрел

с плохо скрываемой боязнью; он говорил по-польски, отвечал односложно, тихо,

то и дело повторяя: "Не розумем... Не вем"*.

     Сейчас,  миновав  меня, он  сделал еще с  десяток шагов,  остановился и

прислушался,  наверно,  пытаясь определить,  куда я  делся. Затем обернулся,

увидев меня, испуганно вздрогнул и в замешательстве проговорил:

     - Дзень добры, пане...

     - День добрый, - невозмутимо ответил я, хотя мы с ним уже здоровались и

по логике следовало бы спросить:

     "Что вам от меня нужно?"

     Несомненно,  он  бежал  за  мной. Я смотрел  выжидательно.  Капли  пота

блестели на его небритом разгоряченном лице; выпуклая уродливая грудь дышала

часто  и возбужденно. Его  грубые  сапоги до  верха голенищ  были  запачканы

засохшим навозом.

     -  Пан  товарищ...  -  испуганно оглянувшись, начал  он, тут же умолк и

снова прислушался. - Пан официэр...

 

 

          x x x

 

 

 

     Он  говорил  по-польски,  взволнованно,  сбивчивым  полушепотом;  очень

многого  я  не понимал,  все  время  переспрашивал и минут за тридцать нашей

беседы с немалым трудом уяснил суть.

     Рассказывая, он то и дело оглядывался или,  сделав  мне знак, умолкал и

напряженно    прислушивался.   Я   дважды   поинтересовался   причиной   его

беспокойства, но оба раза  он,  вероятно не понимая, лишь недоуменно пожимал

плечами.

     Расставшись с ним и держа путь к машине, я обдумывал его рассказ.

     То, что я сумел понять, выглядело так.

     Вчера  на  рассвете  он,  Станислав  Свирид,   разыскивая  корову,   не

вернувшуюся  вечером  к дому, увидел неподалеку от опушки Шиловичского  леса

трех человек в советской военной форме. Они прошли гуськом поблизости, но он

притаился в ельнике, и  его не заметили.  В переднем  он  узнал  Павловского

Казимира, двух других видел впервые.

     ----------------------------------------

     * Не розумем... Не вем. - Не понимаю... Не знаю (польск.).

     ---------------------------------------------------------------

 

     По  словам Свирида, во время оккупации этот  Павловский  служил  немцам

где-то под  Варшавой,  якобы в полиции, на какой-то ответственной должности;

во всяком  случае,  получал большие  деньги.    больших  деньгах, как  мне

показалось,  с  оттенком  зависти,  Свирид  упомянул  трижды.)  Неоднократно

Павловский приезжал  на побывку к своему  отцу, жившему на соседнем  хуторе;

был  он всегда  в цивильном  и в  шляпе, но,  как уверял  Свирид, якобы имел

офицерский чин и награды от немцев.

     По  словам  Свирида,  отец  Павловского,  по  национальности  немец,  в

настоящее  время арестованный, находился в Лиде,  а родная тетка проживала в

Каменке.

     Собственно, по лесам в разных шайках бродили и бывшие полицаи, и всякие

пособники,  не успевшие  уйти с  немцами.  Занимались  ими  местные органы и

маневренные группы войск НКВД, нас  же они интересовали  лишь в той мере,  в

какой представляли опасность для армии и тылов фронта.

     Настораживало в этой истории другое.

     Публика в шайках  собиралась неоднородная, одетая и вооруженная  весьма

по-разному. Свирид же уверял,  что  эти трое были  чуть ли  не  в одинаковом

нашем  офицерском обмундировании, причем у двоих  наверняка  были  советские

автоматы.

     И  второе.  При  отступлении  немцев полицаи обычно уходили  с  ними на

Запад. Павловский же,  служивший  где-то  под Варшавой,  наоборот,  оказался

почему-то километров на двести восточнее, по  эту  сторону  фронта  -  каким

образом? В  то же  время  я понимал, что его  пребывание  близ  Шиловичского

массива  за  тринадцать  часов до  выхода  разыскиваемого передатчика в эфир

могло быть и чистой случайностью.

     Меня занимало, чем был  так обеспокоен Свирид и почему у себя в хате он

отмалчивался, а затем, очевидно, следил за мной, догнал и все рассказал.

     Многое  относительно  Павловского еще  требовалось узнать, проверить  и

уточнить как в Лиде, так и здесь, на месте - безотлагательно. Но сейчас я не

мог терять даже минуты: меня ждал лес.

 

 

          7. ГВАРДИИ ЛЕЙТЕНАНТ БЛИНОВ

 

 

 

     На глаза ему попался старый дуб - небольшое дупло таинственно чернело в

стволе дерева  примерно в  метре  над  головой  Андрея.  Несколько секунд он

стоял, размышляя:

       вдруг?.."  Подпрыгнув,  ухватился  за  край  дупла,  подтянулся  и,

опираясь кромками подошв о кору, всунул руку - труха, гнилая труха. В тот же

миг  нога соскользнула, и он сорвался вниз, едва не сломав  руку и  до крови

ободрав запястье.

     Если поутру этот  глуховатый, ничем не примечательный лес представлялся

ему особенным и значительным, представлялся тем самым  местом, откуда велась

передача, если утром Андрей  был полон  уверенности  и надежд, волновался  и

ждал, то под вечер с каждым часом  он все  менее и менее  верил, что удастся

что-либо обнаружить.

     В  самом деле,  легко ли  сыскать средь такого массива  следы тех,  кто

радировал, и почему они должны были наследить  - это вовсе не обязательно. И

потом - сколь точно определено место выхода: Андрей знал, что действительное

положение  пеленгуемой   рации   всегда   будет  несколько  в   стороне   от

предположительно  найденного  и что погрешности при  пеленгации могут иногда

достигать нескольких километров.

     Более  всего  его  угнетало  ощущение своей  неполноценности.  Если  до

ранения,  в полку на передовой, он был не хуже  других командиров взводов, а

порой и лучше, то здесь, в группе,  он был из  троих самый слабый по  опыту,

умению и, естественно,  по  результатам. И  сколь  он  ни  старался,  но,  в

общем-то, каждый раз  оказывался в той или иной степени иждивенцем Алехина и

Таманцева, и мысль об этом постоянно удручала его.

     Когда  солнце склонилось к горизонту, он пошел на восток, чтобы дотемна

выйти  к  Шиловичам,  и вскоре забрел на  обширную болотину,  покрытую мхом,

ржавчиной  и  мелким  ольшаником.   Выдерживая  направление,   он  продолжал

двигаться  напрямую,  однако  ноги  вязли все  глубже,  ржавая  гнилая  вода

заливалась в голенища.

     Он мучительно припоминал карту. Болото в этом месте вроде не значилось,

или  он  просто  не обратил  внимания.  Лес  виднелся  вокруг  на одинаковом

примерно расстоянии, надо было только решить, как лучше выбраться.

     Он  осматривался,  когда услышал в  отдалении  две короткие  автоматные

очереди и тотчас еще одиночные выстрелы, и прежде всего подумал об Алехине и

Таманцеве. Не  теряя и секунды, он бросился бежать вправо, в ту сторону, где

стреляли, с трудом выдирая ноги и проклиная и это болото и свою невезучесть.

На ходу он все время прислушивался, ожидая услышать условный сигнал манком:

     "Необходима  помощь!" - однако  над лесом снова царила тишина. Что  там

произошло?.. Ни у Алехина, ни у Таманцева не было с собой автоматов - кто же

стрелял первым?

     Кто и в кого?.. Неужто Алехина или Таманцева подловили, как Басоса?..

     Выбиваясь  из  сил, он  достиг  окраины болота, почва под ногами  стала

тверже, сапоги  погружались только по щиколотку. За узкой полосой ветвистого

ольшаника высились большие деревья. Торопливо продираясь кустарником, Андрей

выскочил  на крохотную  полянку,  поросшую осокой, и влево у  кустов  увидел

бьющий из земли родник, обложенный черными,  словно обугленными, коряжинами,

наполовину ушедшими в землю.

     Став на  колени у бочажка,  он припал к воде и жадно  пил, одновременно

поспешно  умывая  разгоряченное  лицо.  Студеная  прозрачная  вода  отдавала

болотом и жестоко щемила зубы.

     Он выпрямился на коряжине, прислушиваясь, и в следующее мгновение замер

от неожиданности... На темной болотной земле, шагах в трех от себя он увидел

то, что искал весь  день и о чем можно было только мечтать: свежие отпечатки

армейских сапог, свеженькие, еще не успевшие выветриться...

 

 

          8. СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ ТАМАНЦЕВ

 

 

 

     Было около шести; времени до возвращения оставалось немного, и он решил

заглянуть к заброшенной смолокурне, находившейся южнее, в каких-нибудь  двух

километрах. Его тянуло  туда  с  самого утра,  наверно, потому,  что стоящие

отдельно в лесу или пустынном месте строения всегда привлекают.

     Трупный   запах  он  почувствовал   издалека.  Когда  же,  ориентируясь

преимущественно  по солнцу,  вышел  к тому  месту, где в прошлые годы курили

смолу, смрад разложения стал совсем непереносимым.

     Хоронясь за  кустами,  он несколько минут прислушивался и  рассматривал

поляну, протекающий по ней ручей и то, что осталось от смолокурни.

     Бревенчатые постройки вправо от него были разрушены и частично пожжены;

там же торчал дымоход  разваленной наполовину смолокуренной печи с остатками

вмурованного  в нее  котла. Порушено  все это было не теперь, когда проходил

фронт, а раньше - остатки строений и печь успели замшеть и порасти травой.

     Влево, ближе к Таманцеву, на высоком крепком фундаменте стояла каменная

коробка одноэтажного дома без крыши  и  без стропил.  Внимание его привлекли

пустые оконные  проемы,  вернее, прилегающие к ним  снизу и по бокам участки

стены, густо усеянные щербинами. Что

     здесь  недавно была  перестрелка,  он отметил  еще  раньше по следам на

кустах  и на  стволе  дерева - судя по срезанным пулями увядшим  веточкам  и

листьям, случилось это дней восемь - десять назад.

     В  зловонной  тишине  едва  слышно  журчал  ручей,  из  леса доносилось

негромкое  пение  птиц,  но ни звуков,  ни каких-нибудь признаков пребывания

здесь или вблизи человека Таманцев не обнаружил.

     Под  прикрытием  кустов  он  перешел  левее,  откуда  до остова  здания

оставалось  всего метров десять, и  в  углу, между стеной и крыльцом, увидел

раздутый,  обезображенный труп немца. На лице  трупа, точнее, на обклеванном

до  костей светлом  черепе, неподвижно  сидел большой иссиня-черный ворон  с

длинным изогнутым клювом. Веселенький натюрмортик, нечего сказать!

     Переложив  пистолет из заднего кармана брюк в боковой,  Таманцев рывком

достиг  крыльца  и  взбежал  по  ступенькам.  При  его появлении  стервятник

недовольно  взлетел,  а  когда  он  вскочил в  здание, с  громким  карканьем

метнулись в окна десятки ворон.

     На  темном полу среди разного  хлама, пустых  консервных  банок, кусков

штукатурки  и бесчисленной  россыпи  стреляных  автоматных  гильз  лежало  в

различных позах  семь трупов - немцы. Все  они были без сапог и без  кожаных

ремней,  с  обклеванными  вороньем  черепами  и  конечностями,  двое  -  без

мундиров,  а  один -  без брюк,  в  грязных-прегрязных  подштанниках.  Сотни

синеватых мух роились на мертвечине.

     В соседнем, меньшем  по размеру, помещении у окон  оказалось еще четыре

обезображенных тлением и стервятниками трупа.

     Сбродные были  фрицы -  один в темной,  с брюками  навыпуск танкистской

форме, шестеро в  эсэсовском обмундировании,  остальные  в серовато-мышином,

пехотном. По тысячам  патронных  гильз  -  возле оконных проемов они  сплошь

устилали пол, -  по отбитой на стенах штукатурке и расположению трупов можно

было  представить,  как  все это  произошло:  заняв  круговую  оборону,  они

отстреливались  ожесточенно, однако их  всех перебили.  Автоматно-пулеметным

огнем  и  брошенными сюда гранатами. Приняв  в соображение жару и  влажность

этого места, а  также по  цвету пятен  крови  Таманцев определил примерно  и

возраст трупов: пять - семь суток, не меньше.

     От нестерпимого  смрада  он буквально задыхался и с радостью бежал бы в

лес подальше, но, коль уж забрел сюда, следовало осмотреть все как положено.

     В первом помещении, влево, у окна вытянулись рядом трупы двух эсэсовцев

-  большой  и малый. И, остановив  взгляд  на меньшем,  Таманцев  по  фигуре

определил: женщина!

     Она лежала спиной  вверх,  в форменных эсэсовских брюках  и  офицерском

мундирчике РОД без погон. От  презрения он даже  сплюнул и в то же мгновение

боковым зрением -  уголком глаза -  уловил, как на  краю  поляны против окна

шевельнулась ветка куста. Он стремглав пригнулся - тотчас автоматные очереди

прошили воздух над  его  головой. Выставив над подоконником ствол пистолета,

он,  не  выглядывая,  выстрелил  дважды  туда,  где  шевельнулась  ветка.  В

следующее мгновение он отпрянул  в  угол, за  кафельную  печь,  чтобы  иметь

каменные  стены за  спиной  и прикрытие спереди на случай,  если сюда бросят

гранату. Сколько их и кто они?! По звуку - стреляли из немецких автоматов. С

двумя пистолетами и запасными обоймами - дорого  же он им  дастся! Он ожидал

услышать  голоса,  крики  команд, ожидал нападения,  а  различил лишь  шорох

шагов, причем удаляющихся.

     Очевидно, их было мало, и они не решились.  Он  прополз между трупами к

дверному проему, огляделся и спустя мгновения был в кустах с противоположной

стороны.  Никто не стрелял, и вообще  не было слышно ни шороха, ни звука. Не

менее  минуты он  выжидал,  потом  с  пистолетом  наготове,  огибая  поляну,

прокрался к тому месту в кустах, откуда в него стреляли. Здесь в траве полно

было гильз от ППШ, несегодняшних,  начавших темнеть, и он не сразу нашел то,

что его интересовало: четыре, а затем отдельно еще пять свеженьких гильз  от

немецкого автомата. Он продолжал искать и дальше в лесу обнаружил на траве и

на листьях  внизу капли крови.  Они были  овальной формы  с  ответвлениями в

сторону движения раненного им человека - тот поспешно удалялся от поляны.

     Теперь он  мог  определенно сказать: стрелявших было двое, и  вооружены

они были немецкими автоматами. Одного он ранил, и  они  скрылись, не пытаясь

больше  его  убить  или захватить. Скорее всего он напоролся на каких-нибудь

шальных, блуждающих фрицев или же на аковцев.

     В первую минуту он  решил было  преследовать и настичь их, но, взглянув

на часы, удержался.  Солнце  уже  спустилось к  горизонту, быстро темнело, а

обнаружить в густом лесу с наступлением сумерек мелкую группу или одиночного

противника чрезвычайно трудно, практически невозможно.

     Он возвращался  опушкой к Шиловичам,  обдумывал  происшедшее и мысленно

ругал себя.  Прослушать их приближение он  не мог. Значит, они подошли  туда

раньше,

     услышав его шаги,  затаились, и  он их вовремя не обнаружил. "Кулема!..

Пижон!.. Скотина безрогая!.."

 

 

          9. ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

 

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Срочно!

     Полякову На No...... от 13.08.44 г.

 

     1. Длина  рабочей волны  передатчика, разыскиваемого  по делу  "Неман",

соответствует одному из  диапазонов аковской радиосвязи. К тому же  в начале

второго  перехвата  повторяются три  одинаковых цифровых сочетания, которые,

возможно,  расшифровываются как "999" или "555". Наличие этих  знаков  перед

текстом  при  радиосвязи  АК(овцев)  с  лондонской централью  соответственно

означает: "оперативный" или "в собственные руки главнокомандующего".

     2.  Шиловичский  лесной  массив находится в 140 километрах  к западу от

места  первого выхода рации в  эфир,  перемещение  передатчика соответствует

направлению движения остаточных групп немцев, пытающихся лесами пробраться к

линии фронта.

     Сообщите, учтены  ли Вами  эти обстоятельства при проведении  розыскных

мероприятий.

     О ходе розыска докладывайте каждые сутки.

     Устинов".

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Москва, Устинову

     На No...... от 14.08.44 г.

 

     Обстоятельства,  на которые Вы обращаете  наше внимание, нами ранее уже

учтены, и все органы контрразведки фронта по обеим версиям ориентированы.

     Поляков".

 

 

          10. АЛЕХИН ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВИЧ

 

 

 

     С  майором,  начальником Лидского отдела  госбезопасности,  у меня были

свои, особые отношения.

     Собственно, по  закону, без официального в каждом случае запроса, он не

имел права сообщать мне какие-либо сведения. Однако мы не раз помогали  ему,

и не только

     машиной и  бензином, с чем у  них было совсем худо; в свою  очередь, он

старался всячески идти нам навстречу.

     Я  намеревался при содействии майора  хоть  что-нибудь  узнать  о  ряде

людей, в  том числе  о Павловском и  Свириде. И еще  мне хотелось посмотреть

следственные дела  лиц,  арестованных в последние дни и недели в  той  части

района, где находился Шиловичский лес, а может,  и побеседовать кое с кем из

них.

     Как  назло,  в  этот  поздний  час  в кабинете,  кроме  самого  майора,

находилось еще его начальство: незнакомый мне подполковник из Барановичей. Я

представился  и  был  вынужден  в  двух  словах  упомянуть, что  интересуюсь

Шиловичами и Каменкой.

     Услышав  это, подполковник поднялся и, расхаживая по кабинету, произнес

целую речь.  Смысл ее состоял в том, что Шиловичский массив занозой сидит на

территории области и что у них нет сил  и возможностей очистить, или, как он

выразился, "обезвредить", его.  Это дело армии,  но, мол, нас  это ничуть не

волнует, поскольку коммуникации фронта проходят  в стороне,  что же касается

жизни района, безопасности местных жителей  и властей, то нам,  мол,  нет до

них никакого дела.

     Вот так всегда.  Армия  считает нас  органами госбезопасности, а органы

считают нас армией.

     Он говорил громко и с пафосом, словно выступал на трибуне.  Я попал как

кур  в  ощип.  Он  обращался  ко  мне  так,  будто я был, по  крайней  мере,

командующим  армией и при желании  мне ничего не  стоило выделить  потребные

силы (как я  прикинул,  не менее  трех  тысяч человек), чтобы  "обезвредить"

Шиловичский лес.

     Я  бы  многое  мог  ему сказать,  но противоречить в  таких ситуациях -

пустая трата времени. К тому же мне смертельно хотелось спать.

     Он вещал, а я  сидел перед ним  на табурете, делая вид, что внимательно

слушаю, и даже согласно кивал головой;

     в одном же  месте, заметив  улыбку на лице  майора, я  тоже  как  дурак

улыбнулся. Более  всего я боялся,  что забудусь  хоть на мгновение,  усну  и

свалюсь.

     Наконец он умолк и,  сопровождаемый  майором,  отправился  отдыхать.  Я

спускался за  ними по лестнице, лихорадочно измышляя предлог, чтобы отозвать

майора в сторону и переговорить.

     Внизу, извинясь перед  начальством,  он заскочил  в кабинет, где  сидел

дежурный - румяный усатый капитан с орденом Красного Знамени на гимнастерке.

Я вошел следом и, прикрыв за собой дверь, без обиняков сказал, что мне  надо

чуть позже позвонить начальству по "ВЧ".

     -  Откроешь  ему  кабинет,  -  вешая  ключ  на  доску,  приказал  майор

дежурному.

     -  И  не  в  службу, а  в дружбу,  - мгновенно  продолжал  я, - разреши

посмотреть следственные дела.

     - Тетенька, дайте попить, а то так есть хочется, аж переночевать негде,

- оборачиваясь,  не без ехидства заметил майор и  велел дежурному: - Передай

Сенчиле,  пусть покажет... Только  карателей  и  пособников!..  Ты извини  -

начальство. -  Кивнув  в сторону  двери,  он  торопливо  сунул  мне  руку. -

Заскакивай завтра.

     "Только карателей  и пособников!.." И за это спасибо... На  большее я и

не рассчитывал.

     - Минутку. -  Удерживая его ладонь,  я бесцеремонно загородил дорогу. -

Ты на Каменских хуторах горбуна Станислава Свирида знаешь? Чернявый такой...

нервный.

     - Не знаю, - выдернув руку и обходя меня, сказал майор. - И фамилия  не

встречалась.

     - А Павловского?

     - Какого? Один сидит у нас.

     - Это старший. -  Сам  удивляясь  своей настырноеT, я у  самого  выхода

ухватил майора сзади за рукав. - А сын?

     - У  него два сына. - Открыв дверь, майор проворно ступил через порог и

уже из коридора повторил: - Заскакивай завтра...

     Немного погодя  я  сидел в  чьем-то  пустом прокуренном кабинете  и при

тусклом  свете керосиновой  лампы  просматривал следственные  дела на бывших

старост, полицаев и других пособников немцев.

     В  протоколах  значились весьма стереотипные вопросы и  почти одними  и

теми же  словами  фиксировались  ответы подследственных.  Большинство из них

было  арестовано еще  несколько недель  назад. Ничего  для нас  интересного.

Совершенно.

     "...  Расскажите, когда  и при каких  обстоятельствах вы выдали  немцам

семью партизана Иосифа Тышкевича?.."

     "... Перечислите, кто еще,  кроме вас, участвовал в массовых расстрелах

советских военнопленных в Кашарах в августе 1941 года?"

     "... При обыске у вас обнаружены золотые вещи: кольца, монеты, бывшие в

употреблении   зубные   коронки.   Расскажите,   где,  когда   и  при  каких

обстоятельствах они к вам попали?"

     Понятно, они боролись за жизнь, отказывались, отпирались. Тоже довольно

однообразно,  одинаково.  Их  уличали   свидетельскими  показаниями,  очными

ставками, документами.

     Каратели, убийцы, мародеры - но какое отношение

     они могли иметь  к разыскиваемой нами  рации и вообще к шпионажу? Зачем

они нам? Зачем я трачу на них время?

     А вдруг?..

     Это    вдруг?"  всегда подбадривает при поисках, порождает  надежду и

энергию. Но я клевал носом  и еле  соображал.  Чтобы не заснуть, я попытался

петь - меня хватило на полтора или два куплета.

     Дело  Павловского-старшего  выглядело  точно  так  же,  как  и  другие:

сероватая  папка,  постановление  об  аресте,  протоколы  допросов  и  далее

неподшитые рабочие документы.

     Он  был  арестован как фольксдойче,  за  измену  Родине,  однако что он

совершил  криминального, кроме  подписания  фолькслиста  и  попытки  уйти  с

немцами, я так и не понял.

     И  не   только  я.  За   протоколами  следовала  бумажка  с  замечанием

начальства:

     "т.  Зайцев.  Не  вскрыта  практическая предательская  деятельность  П.

Необходимо выявить и задокументировать".

     Задавался  между прочим  Павловскому  и  вопрос  о  сыновьях, на что он

ответил:

     "Мои сыновья,  Казимир  и  Николай, действительно служили  у немцев  на

территории Польши  в строительных организациях, в каких именно - я  не знаю.

Никакие подробности их службы у немцев мне не известны".

     Вот так. В строительных организациях.  А  Свирид уверял, что в полиции.

На ответственной должности.

     Собственно, полицаи и  другие пособники нас мало  интересовали.  Однако

меня занимало, что делал Казимир Павловский и двое с  ним в день радиосеанса

вблизи Шиловичского леса? Как он оказался там? И почему все трое экипированы

одинаково, в наше якобы офицерское обмундирование? Для того  чтобы лазать по

лесам,  это  не  нужно,  более  того  -  опасно. Впрочем,  я  допускал,  что

относительно их вида, деталей внешности Свирид с перепугу мог и напутать.

     Минут десять спустя, сидя у аппарата "ВЧ" в кабинете начальника отдела,

я ждал, пока меня соединят с подполковником Поляковым.

     Я  звонил, чтобы  доложить  о ходе  розыска и в  тайной надежде,  что в

Управлении  уже  получен текст  расшифровки или,  может,  какие-нибудь новые

сведения о передатчике с позывными КАО и о разыскиваемых.

     Такая  надежда в тебе всегда. И  вовсе не от  иждивенчества.  Сколь  бы

успешно  ни шли дела, никогда не  забываешь,  что группа не одинока,  что на

тебя  работают, и  не только в Управлении.  Кто-кто,  а Поляков  не  упустит

проследить, чтобы делалось все возможное повсюду, в том числе и в Москве.

     Наконец   в  трубке   послышался   негромкий,   чуть   картавый   голос

подполковника,  и  я весьма отчетливо  представил его  себе - невысокого,  с

выпуклым шишкастым лбом и чуть оттопыренными ушами, в гимнастерке с измятыми

полевыми погонами, сидевшей на нем свободно,  мешковато.  Я представил, как,

слушая меня, он, сидя боком в кресле, станет делать пометки  на листе бумаги

и при этом по привычке  будет время от  времени  тихонько пошмыгивать  носом

как-то по-детски и вроде обиженно.

     Я стал докладывать о ходе  розыска, рассказал  о  следах у родника и  о

том, как обстреляли  Таманцева, о разговорах с Васюковым и Свиридом. Во всем

этом  не было ничего значительного, но он  слушал меня не  перебивая, только

изредка поддакивал, уточнял, и я уже понял - ничего нового у них нет.

     -  Что  делал  Павловский  и  двое  с ним  в  день  радиосеанса  вблизи

Шиловичского  леса  -  это  вопрос... -  когда я умолк, произнес  он. -  Как

оказался   там?..   Значит,  так...   Павловский  Казимир,   или  Казимеж...

Георгиевич,  тысяча девятьсот семнадцатого или восемнадцатого года рождения,

уроженец города Минска (неточно), по документам предположительно белорус или

поляк...  Да-а, негусто...  Проверим  по всем  материалам розыска... Теперь,

Павел Васильевич, относительно текста... Генерал  только что разговаривал  с

Москвой. Дешифровки  еще  нет. И  наши  бьются  пока  без  результата. Но  я

надеюсь, что завтра или послезавтра текст будет. А пока дожимайте лес!..

 

 

          11. В ЛЕСУ У РОДНИКА

 

 

 

     Хижняк разбудил их  затемно - наскоро позавтракав,  они  до солнца  уже

были в лесу.

     Все вокруг еще  спало  предрассветным сном. Они шли  узенькой  дорогой,

оставляя темные полосы  следов на серебристо-белой от росы  траве.  Таманцев

недовольно оглядывался. Впрочем, день  обещал быть  жарким:  сойдет роса,  и

полосы-следы исчезнут. А  пока  воздух прохладен и  полон пахучей свежести -

шагать бы вот так налегке и шагать...

     Андрею мучительно хотелось заговорить. Ведь вскоре придется разойтись и

провести весь день в одиночестве. Но говорить можно лишь  о деле (а что  ему

сказать?), да и

     то шепотом. "Лес шума не любит", - не раз замечал Алехин.

     Спустя полчаса Андрей вывел их к роднику. По ту сторону коряг на темной

болотной земле, под  кустом, как  и  вчера,  отчетливо  виднелись  отпечатки

сапог.  Балансируя на  длинной изогнутой коряжине, Таманцев и Алехин присели

на  корточки и рассматривали следы. Вытянув из кармана нитку с разноцветными

узелками,  Таманцев  промерил длину  отпечатка,  длину  и  ширину подметки и

каблука. Затем, послюнив палец, приложил его к следу: земля почти не липла.

     Еще  около  минуты он  разглядывал  отпечатки  и  трогал  их, осторожно

касаясь краев сильными пальцами.

     - Немецкий  офицерский сапог. Массового пошива,  - выпрямляясь, наконец

промолвил он.  - Размер соответствует  нашему  сорок  второму.  Малоношеные,

можно  сказать,  новые. Индивидуальные дефекты износа еще не  выражены. След

сравнительно свежий, давностью не более суток. Отпечаток случайный: тот, кто

пил, оступился или же соскользнул с  коряги и наследил. Это человек высокого

роста: сто семьдесят пять - сто восемьдесят сантиметров.

     -  В-в  лесу  к-кто-то  есть,  - не  выдержав,  прошептал Андрей (после

контузии он заикался, особенно в минуты волнения).

     -  Тонкое   жизненное  наблюдение!  -  фыркнул   Таманцев  и,  помедля,

продолжал: - Возможно, он  был не один. Трава следов  не хранит, а здесь они

наверняка ступали по корягам. И если бы один не  наследил, то ничего бы и не

осталось.

     -  Р-родник не  с-слышен и с д-дороги не виден, - обращаясь к  Алехину,

прошептал Андрей; ему очень хотелось, чтобы обнаруженные им  следы оказались

результативными и пригодились при розыске.  - С-следовательно, з-зайти  сюда

могли т-только люди, з-знающие лес или б-бывавшие здесь.

     - А  также тот, у  кого  есть  карта,  - мгновенно добавил  Таманцев. -

Родник наверняка обозначен.

     К огорчению Андрея, он оказался прав.

     Несколько минут они  втроем лазили в мокрой густой  траве,  осматривали

кусты и деревья вокруг родника.

     - Мартышкин труд! - сплюнул Таманцев, с неприязнью разглядывая следы. -

Вот вам еще фактик! Который тоже ничего не дает и не объясняет. Нужен текст!

- убежденно сказал он. - А без текста будем торкаться, как слепые щенята!

     - Текст  должны сообщить  сегодня или  завтра, - сказал Алехин. - Текст

будет! - заверил он. - А пока мы должны

     отыскать место выхода и установить, кто позавчера был в этом лесу.

     - "Должны!.. Обязаны!.." - усмехнулся Таманцев. - Следы-то мы, может, и

соберем, а вот людей... Кто они?..  -  указывая на отпечатки, спросил  он. -

Агенты-парашютисты?.. Отнюдь!  За три года я  не  видел ни одного  обутого в

новенькие  немецкие  армейские  сапоги.  Может,  это аковцы?.. Или  немцы? А

может, просто дезертиры?..

     - Д-дезертиры с р-рацией?.. - запротестовал Андрей.

     -  А кто  сказал, что у них  есть рация?!  -  ни к кому  не  обращаясь,

холодно  осведомился Таманцев. - Лично мне этот след ничего  не говорит. Это

отпечаток немецкого сапога. Всего-навсего! И не более!..

 

 

          12. ТАМАНЦЕВ

 

 

 

     Жизнь - чертовски  капризная  штука.  Изредка  она улыбается,  но  чаще

поворачивается задом и показывает свой характер. Как ни странно, в этот день

она нам улыбнулась.

     Около часа мы осматривали лес в окрестностях родника. В одном месте, на

дороге, Паша разглядел неясные следы  сапог.  В  траве на глинистой  влажной

земле удалось  различить шесть оттисков подошв.  Они оказались идентичными с

обнаруженными у родника и той же давности.

     И  здесь  и  там  были  следы одного  и  того  же  человека.  Очевидно,

напившись,  он   прошел  в  сторону  Каменки   или  к   смолокурне;  так  мы

предположили, посмотрев по карте. Не исключено, что это был один из тех, кто

вчера  меня там обстрелял. Но здесь-то  он, по-видимому, был  один. Судя  по

дорожке следов, он шел деловым шагом, со скоростью  пять-шесть километров  в

час.

     Паша решил проследовать в  направлении его движения  до опушки или даже

до Каменки. Расставаясь, я ему еще раз сказал,  что нужен текст  дешифровки,

он поморщился, но промолчал.

     Блинов и я отправились на свои участки. Мы  разошлись,  не  подозревая,

что несколько часов спустя жизнь улыбнется нам, и как - в тридцать два зуба!

     Даже не  знаю, что меня дернуло свернуть на ту  глухую тропинку. Трудно

сказать,  что  в таких  случаях срабатывает - интуиция  или верхнее  чутье*.

Тропка была как тропка, заросшая травой, и я все время усиленно смотрел себе

под ноги. Как и вчера, немецкая противопехотная

     мина  с  взрывателем  нажимного  или  натяжного  действия  более  всего

волновала мой организм.

     ----------------------------------------

     *  Верхнее  чутье (охотничье) - способность собаки улавливать запахи по

воздуху, а не по следу.

     ---------------------------------------------------------------

 

     Удивительно,  как в высокой густой траве я ее заметил. Нет,  не мину, а

обыкновенную ромашку  с недавно обломанной головкой,  поникшей на  стебельке

сантиметрах в тридцати над землей. На ходу задев, повредить ее, наверно, мог

и зверь, но я все же  свернул туда, тем  более что различил в кустах  слабый

просвет.  Не  сделал и десяти шагов - поляна.  Начал ее осматривать и увидел

под орешником примятую траву -  квадрат  размером  с  плащ-палатку.  Я  весь

напрягся - наверно, такие ощущения бывают у собаки, когда она делает стойку.

Я  стал обыскивать  все последовательно, обшаривать, разводя траву  и  ветви

руками, и  минут  через двадцать  в стороне,  за  кустами, отыскал  огурец -

свеженький! Причем надкушенный.

     Я отрезал кусочек, пожевал и  тут же выплюнул -  горький. Поэтому его и

выбросили. Да здравствуют горькие огурцы! Да здравствуют следы и улики!

     Скинув сапоги и брюки, чтобы не зазеленить, и сунув пистолеты за ремень

гимнастерки, я разбил поляну на сектора и за два с лишним часа пядь за пядью

обползал  на  четвереньках  ее всю и кусты под деревьями, по краям. Я растер

колени, а левое умудрился  ободрать, однако попотел не зря. В высокой густой

траве за кромкой поляны я обнаружил второй огурец, тоже надкушенный и, как я

тут же убедился, горький, а за кустом, вблизи примятости, обгорелую спичку -

свеженькую! - и едва заметные в траве остатки рассыпавшегося пепла.

     Это  взволновало  меня более всего.  Следов  костра поблизости не было,

очевидно, от спички прикуривали  или  что-либо поджигали.  Может, уничтожали

листки шифровального блокнота?..

     Пепла оказалось с гулькин нос, однако я все же смог определить, что  он

- увы! - не от бумаги, а табачный: от папиросы или сигареты.

     Дорого  бы  я сейчас дал  за  тот самый  окурок. Хотя все  вокруг  было

осмотрено, я принялся снова обыскивать поляну...

 

 

          13. ГВАРДИИ ЛЕЙТЕНАНТ БЛИНОВ

 

 

 

     Впереди,   за  кустарником,  он  увидел  ветхие  крыши   двух  каких-то

строеньиц, длинный тонкий журавль  и понял, что перед  ним один из хуторов и

что вышел он к опушке леса раньше, чем следовало.

     Жажда томила  его, он направился к  хутору, решив напиться,  а затем на

час вернуться в лес. Он пробирался

     кустарником, когда  неожиданно  там,  у  строений,  хрипло  надрываясь,

залаяла собака, и сквозь ветви  почти  одновременно Андрей  разглядел старую

хату,  а чуть  правее  и  дальше,  метрах в двухстах  от себя,  увидел  двух

военных,  подходивших к  хутору с  противоположной стороны. Он  их  наблюдал

несколько мгновений, успел заметить вещмешок  за плечами у одного, и  тут же

угол хаты скрыл их.

     Андрей  заторопился,  забирая  несколько вправо, чтобы, не  обнаруживая

себя,  оказаться  с другой стороны  хаты,  где  уже слышались голоса, кто-то

дважды прикрикнул на собаку, но она не умолкая лаяла и заглушала слова.

     Ориентируясь по замшелой крыше и высокому журавлю, он продвинулся еще и

остановился.  Подойти ближе  не  решился  -  могла  учуять  собака - и  стал

выглядывать место для наблюдения.

     Он выбрал корявый дуб с  толстым стволом  и густой  развесистой кроной.

Высокие кусты вплотную  подступали к  дереву, окружая его внизу, как цыплята

наседку.

     Подобравшись орешником к дубу, Андрей без шума вскарабкался на дерево и

прильнул к одному из просветов в листве.

     Военные,  скинув  гимнастерки  и  одинаковые  выцветшие   синие  майки,

обливались  водой у колодца,  перед хатой. Судя по обмундированию,  это были

офицеры, но в каких званиях, Андрей издалека  разглядеть не мог.  Он поискал

глазами вещмешок, но не нашел, наверно, его занесли в хату.

     Тут же Андрей увидел хозяина - щупловатого невзрачного мужчину, босого,

в  темно-серых  штанах и рубахе без ремня. С крынкой  в  руке он появился из

погреба и, проходя по  двору в  хату, прикрикнул на собаку, что, впрочем, не

оказало на нее никакого действия.

     Старший из офицеров  был  среднего роста, лет, наверно, сорока,  плотно

сложенный мужчина с вытянутым носом на приметном, совершенно  круглом лице и

несколько  коротковатыми  ногами.  Младший  -  юноша,  немного выше  ростом,

худощавый, на вид лет двадцати, со светлыми, зачесанными назад волосами.

     Они с заметным удовольствием плескали водой в лицо, терли шею, плечи, о

чем-то негромко разговаривая, - ни одного слова Андрей не разобрал. Собака -

рослая кудластая  псина,  посаженная на  цепь  у конуры, возле амбарчика,  -

время от времени лаяла, но уже без прежней злобы, а так, по обязанности.

     Еще раз появился хозяин, прошел в сарай и вскоре вернулся, неся миску с

яйцами.  Офицеры вслед за ним  ушли в хату, и Андрей  принялся рассматривать

хутор.

     Приземистая захудалая хата с полусгнившей драночной

     крышей,  низковатой  дверью и  тремя  небольшими  окошками  на фасадной

стороне.

     Рядом находились: погреб с просевшей погребицей,  бревенчатый амбарчик,

сарай с покосившимися воротами, а за ним - десяток низкорослых яблонь.

     И постройки,  и ограда изрядно потемнели  от  старости,  крыши сквозили

дырами; все выглядело запустело и неприглядно.

     Справа метрах в трехстах за деревьями виднелся  еще хутор, оттуда вроде

и появились офицеры.

     "Кто они?.. Зачем  пришли?..  Какие отношения  у  них  с хозяином?.." -

размышлял  Андрей; во внешности офицеров, в их поведении не  было,  пожалуй,

ничего, что могло бы внести ясность в эти вопросы.

     Прошло добрых полчаса, из хаты никто не выходил, и он по-прежнему сидел

на   дереве.   От   соседнего    хутора   доносилось   негромкое   пение   -

заунывно-жалостный девичий голос:

     {Ты ж мая, ты ж мая пирапелка...}

     Жажда мучала  его, руки  и  ноги совершенно онемели.  Желая  переменить

положение,  он  переступил ногой,  гнилой сук  обломился,  и Андрей чуть  не

сверзился  -  едва  успел  ухватиться  одеревеневшей, дрожавшей  от  долгого

напряжения рукою за ветвь над  головой. Он тотчас замер, но собака  услышала

треск и залилась хриплым яростным лаем.

     Она не умолкала  и рвалась  на  цепи  в том направлении, где на  дереве

сидел  Андрей, даже  когда  вышел хозяин.  Он сказал ей что-то,  однако  она

продолжала лаять и рваться.

     Только тут Андрей сообразил, что ветер тянет от него к хате, что собака

почуяла чужого и теперь не успокоится. Не хватало еще, чтобы его обнаружили!

Он увидел, как хозяин нагнулся у конуры, возможно, собираясь отомкнуть цепь.

Андрей   буквально  свалился  с  дерева   и  бросился  к  опушке  в  сторону

Шиловичей...

 

 

          14. ТАМАНЦЕВ

 

 

 

     Я потратил еще около часа, пытаясь найти окурок, однако безуспешно.

     Я мог  определенно сказать,  что не  так давно, судя по всему позавчера

днем, здесь  побывали  два  или три человека,  сидели,  курили и закусывали.

Причем это стреляные воробьи и весьма осторожные. На месте пребывания они не

оставили ни клочка бумаги, ни окурка, ни следов пищи.

     Оказавшиеся несъедобными огурцы  заброшены  далеко,  за  край поляны, а

обгорелая  спичка  сунута  в  густой  мох  за  кустом  - обнаружить  их  без

тщательного обыскивания практически невозможно.

     Такая  предусмотрительность укрепила  меня  в мысли,  что  те, кто  был

здесь, старались  не  наследить,  и  более того  - зародила  надежду,  что я

наткнулся на место выхода рации  в эфир. Хотя от этой поляны до треугольника

ошибок*, определенного  при пеленгации слежечными станциями, было  не меньше

километра.

     По  обыкновению,  я  попытался  смоделировать  действия  этих  людей  и

"развернул" рацию,  предположив, что передатчик  находился там,  где примята

трава. Скинув  опять сапоги, я  облазил  деревья  на краю поляны к западу  и

северо-западу от этого места, с особым вниманием осматривая ветви  от нижних

до самой вершины, но при всем старании никаких  следов  забрасывания антенны

так и не нашел.

     А если мои предположения ошибочны и у тех, кто позавчера побывал здесь,

не было с  собой  никакой рации? Я стоял босой посреди поляны, побуждая свои

извилины к усиленной мозговой деятельности.

     Я понимал, что из огурцов,  спички  и примятости на траве  шубы еще  не

сошьешь. Пока что  все это  - фактики  в  мире  Галактики! А  она  велика  и

бесконечна...

     В раздумье я остановил взгляд на  двух высоких орешинах и дубке шагах в

пятнадцати от примятости. На них я не  лазил  - не выдержали бы, да и  росли

они в стороне от "раскинутой" мною антенны.

     Не  без  труда пригибая, я  стал по очереди  осматривать их и на второй

орешине  на высоте метров четырех  в углублении развилки двух верхних ветвей

увидел то, что искал:

     повреждение коры, свежий след - как пропилено - забрасывали проволочную

антенну с грузиком, а потом стягивали.

     В  таком  огромном  глухом  массиве  силами  всего  лишь  трех  человек

обнаружить  на  вторые сутки  место выхода  рации  в эфир -  все  равно  что

углядеть иголку в стоге сена. Или выиграть сто тысяч по лотерейному  билету.

Мысленно я себе аплодировал;  от радости мне хотелось хлопать себя по ляжкам

и кричать: "Я самый великий!"

     Эмоции  эмоциями,  а дело делом. Достав один из манков, я приладился и,

подражая голосу самки рябчика, засвистел:

     - Ти-уу-ти... Ти-уу-ти... Ти-уу-ти... Выждав с полминуты, повторил зов,

и тут же в отдалении послышались ответные клики самца:

     - Тии-тии-тиу-ти... Тии-тии-тиу-ти...

     ----------------------------------------

     *  Треугольник  ошибок  -  треугольник,  образуемый  синхронно  точками

пересечения слежечных пеленгов на искомый передатчик.

     ---------------------------------------------------------------

     Наши условные сигналы означали примерно: "Желательно ваше присутствие",

"Иду"  - приняв мой  зов, капитан уже  двигался  ко  мне через  лес. Судя по

звуку, он находился от меня примерно в километре.

     Пока  он шел, я  продолжал  поиски. Под кустами  при выходе на тропу  я

разглядел на земле крупинки махорки и толченого перца - присыпали следы  - и

снова отметил  осторожность и предусмотрительность побывавших здесь людей. Я

ползал на  четвереньках  в  лопушистой  траве,  выбирая  крупинки;  время от

времени я  подавал  манком  сигналы,  чтобы капитан  мог  на  ходу  уточнять

направление движения.

     Раньше Паши, к моему удовольствию, появились настоящие  рябчики: старый

и  два  молодых  петушка,  ладные,  с  красивыми  пепельно-серыми  хвостами.

Перелетая  с дерева  на  дерево,  они  достигли  края  поляны  и,  обнаружив

человека, мгновенно исчезли.

     Паша даже не пытался скрыть свою радость. Не говоря ни слова, я показал

ему  примятость, спичку и огурцы,  а затем пригнул орешину; он увидел пропил

на коре  и  не  удержался -  обнял меня.  Такое  за ним не водилось, и я это

оценил.

     - Ну а дальше? - шепотом осведомился я.

     Мы  обшарили все вокруг,  облазили кусты и  все  тропинки  в радиусе не

менее  пятисот метров, однако ничего больше не  нашли.  Словно  те,  кто вел

передачу, не  ступали  затем  по земле,  а поднялись  в  воздух  или  вообще

растворились.  Теоретически якобы  невозможно  не  наследить, но это  только

теоретически...

     Я знал, что сегодня же к ночи в Москве станет известно, что в  таком-то

лесном массиве, большом и непроходимом (это отметят непременно), мы отыскали

место  выхода рации  в  эфир,  и в сообщении, должно быть,  упомянут  и  мою

фамилию. Это, разумеется, приятно, ну а дальше?..

     По существу, имелось с десяток вопросов, на которые мы  должны были  бы

теперь ответить. Однако  на  три из них, пожалуй, основные,  мы не  могли бы

сказать ничего определенного;

     откуда пришли и каким путем ушли те, кто вел передачу?

     сколько здесь было человек (два или три?) и, главное, кто они?

     откуда и кто мог их видеть на подступах к лесу?

     Усталые и  голодные, мы молча возвращались под  вечер к  Шиловичам.  Мы

были чисты перед начальством и перед Москвой - как ангелы. Но проку пока что

от этого - шиш да кумыш!

 

 

          15. ПРИДЕТСЯ ИХ УСТАНАВЛИВАТЬ...

 

 

 

     Не доходя до Шиловичей, Андрей свернул от опушки влево, где над рощицей

поднимался  легкий  дымок.  Вскоре  сквозь  кустарник он  различил  укромную

полянку, почерневший котел над костром и дюжую фигуру Хижняка с поварешкой в

руке. На  траве  возле  костра стояли наготове чистые  алюминиевые миски. Ни

Алехина, ни Таманцева еще не было, и Андрея это весьма огорчило.

     Уходя  от хутора, он спешил сюда, чтобы сообщить об офицерах, а дальше,

как он надеялся, все делалось бы по  усмотрению  Алехина или  Таманцева. Сам

Андрей  при всем  желании  не  мог определить, в какой степени  эти  офицеры

представляют интерес и следует ли ими заниматься.  Однако  Алехин и Таманцев

еще не вернулись, и получалось нескладно.

     Взяв в машине бинокль, Андрей вышел  кустами  к  всполью и  улегся  под

орешиной. Прямо перед ним широкой полосою расстилалось несеяное поле, вправо

было видно шоссе, слева - опушка леса.

     По шоссе  время  от  времени проезжали  машины, груженные боеприпасами,

ящиками  и  мешками   с  продуктами.  Тупорылый  тягач  медленно  буксировал

громоздкое артиллерийское  орудие;  потом со стороны  Лиды  на  северо-запад

потянулся стрелковый полк.

     Лежа под кустом,  Андрей  в бинокль  разглядывал двигавшихся  по  шоссе

солдат. В полном боевом снаряжении, обвешанные  автоматами, малыми саперными

лопатками,  поясными  сумками  и с вещмешками за спиной, они шагали рота  за

ротой, колоннами по четыре, мерно и неторопливо.

     Где-то они будут через  неделю?.. За Мариамполем, у  Шауляя или, может,

под Сувалками?..

     Андрею вспомнился родной гвардейский полк, в котором он провоевал около

года  и  где  знал  чуть  ли  не всех офицеров,  многих  сержантов,  солдат;

вспомнились бойцы его, Андрея, взвода. Где они сейчас?..

     "Теперь бы  идти да  идти...  На  Запад!..  А здесь?.. Ищи  да  собирай

окурки..."

     Тоскливая  грусть овладела Андреем.  Последняя  повозка полкового обоза

скрылась за поворотом, и шоссе на время

     опустело, а  Андрей в печальном оцепенении все лежал, опустив бинокль и

устремив глаза вдаль...

     Он очнулся, заслышав на поляне голоса Алехина и Таманцева, и оглянулся.

Таманцев подходил  к костру  быстрой  упругой  походкой так  легко и  бодро,

словно  весь день  отсыпался где-то  неподалеку и,  только что  проснувшись,

поспешал к ужину. Андрей подумал, что Таманцев сейчас или после ужина  будет

еще обязательно не  менее  получаса тренироваться  в  силовом задержании,  в

"качании  маятника", в  различных прыжках, финтах  и  перебежках,  будет  до

третьего пота вырабатывать  суплес*,  и  Андрей с  особой  силой ощутил свою

неполноценность.

     Надо  было  подняться и  подойти.  Высвобождая  занемевшую руку, Андрей

перевалился на бок и при этом невольно повел взглядом влево. По полю от леса

к  шоссе, шагах в двухстах от  Андрея,  шли двое. Андрей  машинально  поднес

бинокль к глазам и замер  от неожиданности, а в следующий миг отодвинулся за

орешину: это были те самые офицеры, которых  он видел час  назад на хуторе у

опушки леса. Причем - он заметил это сразу - вещмешка у них не было!

     - Т-товарищ к-капитан, сюда! - оборотясь, взволнованно позвал Андрей. -

Б-быстрее!

     Алехин подошел  и, взяв  протянутый ему  бинокль, стал за кустом  возле

Андрея; тотчас здесь же оказался Таманцев.

     Офицеры  со  сложенными  плащ-палатками  в руках  шли по полю, о чем-то

переговариваясь. Андрей торопливо рассказывал, как увидел их  на хуторе, как

залаяла  собака  и  он  был  вынужден  ретироваться.  Трижды  он  упомянул о

вещмешке.

     - Кто же подходит к собаке с подветренной стороны?! Кулема!.. - сплюнул

Таманцев. - Выйдут к шоссе и будут голосовать за развитие автотранспорта,  -

предположил он, переступая между орешинами и осторожно отклоняя ветвь рукой.

     В это  мгновение шедший справа  коренастый капитан обернул свое круглое

лицо в сторону  деревни, и Алехин в бинокль, а Таманцев своими дальнозоркими

глазами смогли его разглядеть.

     - Я его, кажется, видел в Лиде, - проговорил Алехин неуверенно.

     - Ввек бы  их не  видеть! - с чувством сказал Таманцев. - Я жрать хочу,

понимаете, жрать! А теперь придется их устанавливать!

     ----------------------------------------

     *  Суплес - гибкость тела.  Вырабатывается  специальными тренировочными

упражнениями,   способствующими   увеличению   подвижности  позвоночника   и

эластичности  межпозвоночных  хрящевых   дисков,  всего  суставно-связочного

аппарата и мышечной системы.

     ---------------------------------------------------------------

     Он  был прав.  Алехин молча смотрел  в  бинокль. Офицеры находились уже

метрах в пятидесяти от шоссе.

     - Чего  думать-то?!  -  раздувая  ноздри, нетерпеливо и с недовольством

воскликнул Таманцев. - Надо ехать за ними!

     Выйдя  к  шоссе,  офицеры  перепрыгнули  кювет  и  стали на  ближней  к

разведчикам обочине, судя по  всему, намереваясь остановить попутную машину.

Наблюдая за ними в бинокль, Алехин еще несколько секунд молчал.

     - К машине! - наконец приказал он.  - Едем. Таманцев и Андрей бросились

сквозь кустарник к  полуторке. Хижняк, ничего не  подозревая, с поварешкой в

руке

     стоял у костра и мурлыкал что-то под нос.

     - Готово, - не оборачиваясь, сообщил он.

     - Моторы! - скомандовал Таманцев. - Выезжаем! Откинув задний борт, он и

Андрей поспешно вбрасывали вещи  в кузов. Хижняк некоторое время  смотрел не

понимая,  затем  подбежал к машине, запустил мотор и,  быстро  вернувшись, в

растерянности  стал у костра.  Таманцев,  оттолкнув  его,  ухватил  котел  и

решительным движением вылил всю жирную дымящуюся жидель на огонь.

     - Бульон!

     - К черту! - выругался Таманцев, заливая костер водой. - По местам!

     Скользя меж кустами, он бросился к всполью - спустя полминуты выбежал и

сообщил Андрею:

     -  Они  сели  в машину!  "ЗИС" И 1-72-15... Вслед  за ним  из  орешника

выскочил Алехин. Таманцев и Андрей как по команде разом полезли в кузов.

     - Останешься! -  приказал  Таманцеву капитан. - Осмотри дорожку следов:

на пашне должны быть хорошие отпечатки... Связь в городе через коменданта...

     Он впрыгнул в кабину, крикнув Хижняку:

     - В Лиду!

 

 

          16. ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

 

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Срочно!

     Егорову

     Спецсообщение

     Сегодня,  15.08.44 г.,  на рассвете оперативно-войсковой группой отдела

контрразведки армии был скрытно окружен хутор Залески (18 км северо-западнее

города Лида) с целью

     изъятия подпольной  радиостанции АК и  ареста содержателей  передатчика

Святковских Витольда и Янины, выявленных нами по связям с отрядом "Рагнера".

     При появлении наших офицеров (под предлогом покупки молока) Святковские

вместе с третьим аковцем  Юзефом Новаком, состоящим  якобы  в  одной  с ними

террористической, так называемой "ликвидационной"  группе, заперлись в доме,

уничтожая   компрометирующие    улики,   а   затем    оказали   ожесточенное

сопротивление.  В результате Святковская  и Новак были убиты, а  Святковский

подорвал себя противотанковой гранатой.

     В  развалинах  дома обнаружены:  две  сильно поврежденные  и обгоревшие

рации  -  аппарат  английского  производства  типа  АП-4  выпуск  1943 г.  и

коротковолновый  приемник  типа  КС-1.  В  разбитом  зеркале-тайнике найдены

старые кодовые  таблицы  и  два  неначатых оперативных журнала для  фиксации

данных  о  связи  (позывные,  волны,  слышимость)  и  количестве  принятых и

переданных корреспонденций.

     Большую  часть  документов  Святковским и  Новаку  удалось  уничтожить.

Собрать цельный пепел для восстановления текста не представилось возможным.

     При раскопках  у задней стены амбара обнаружен тайник, из которого нами

изъяты: ящик с радиодеталями и запасными батареями для раций и три комплекта

советского  военного обмундирования, из  них  один  - офицерского состава, с

пятнами крови на груди и на правом плече.

     По имеющимся у нас проверенным  данным,  12  и 13  августа  Святковские

отсутствовали, и дом  их  пустовал.  Не исключено пребывание Святковских  13

августа в час радиосеанса передатчика с позывными КАО в  районе Шиловичского

леса,  находящегося в  зоне  действий  отряда  "Рагнера",  всего в  тридцати

километрах от их дома-хутора Залески.

     Понтрягин".

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Понтрягину

 

     Примите все  меры, чтобы установить,  где находились Святковские 13 и 7

августа сего года во второй половине дня.

     Особый интерес для нас  представляют сведения о радиошифре, которым они

могли пользоваться, а также режим и любые подробности радиопередачи.

     Егоров".

 

 

          17. В ЛИДУ!

 

 

 

     Когда Хижняк  проулком выехал на  шоссе, трехтонный  "ЗИС", на  который

сели двое офицеров, уже скрылся из виду.

     Стрелка  на  спидометре полуторки дрожала между  цифрами  "40" и  "50":

скорость для булыжного покрытия немалая, но, как казалось теперь Андрею, все

же недостаточная;

     Алехин  откинулся в угол кабины  и,  обернув  бинокль платком, прижал к

глазам. У следующей всски он смог хорошо рассмотреть  ехавший далеко впереди

"ЗИС".

     Это  была  потрепанная трехтонка со слабо  различимым  на  заднем борту

номером  И  1-72-15.  Кроме  молодого офицера  (круглолицый  капитан  сел  в

кабину),  в кузове машины ехало  человек  семь гражданских, судя  по одежде,

крестьян,  и двое  солдат.  Кусок заднего борта с левой  стороны  вверху был

выломан: "Приметная машина!"

     Вскоре у одной из деревень "ЗИС" остановился; было видно, как крестьяне

снимали  мешки  с  машины,  а  затем, сгрудясь у  кабины,  расплачивались  с

водителем.  Хижняк, чтобы сохранить дистанцию, вынужден был  притормозить, и

сейчас же колонна "студебеккеров",  с  десяток автомашин, обогнала "газик" и

поехала  перед ним. Это разведчиков никак  не устраивало: между полуторкой и

--"ЗИСом" с  обломанным бортом должно  было быть - для прикрытия - не  более

двух-трех машин.

     - Обгоняй! - приказал Алехин.

     Хижняк поочередно обогнал несколько грузовиков; перед "газиком"  теперь

катил  кургузый "виллис".  Хижняк  сигналом  трижды  просил принять  вправо,

однако шофер "виллиса" продолжал ехать, как ехал.  Обсаженная с обеих сторон

деревьями  дорога была  довольно  узка, что  затрудняло  обгон,  а в  данном

положении  делало его  совсем невозможным. И все же,  выбрав удобный момент,

Хижняк в нарушение всех  правил пошел на обгон с правой стороны и поравнялся

с "виллисом"; какое-то мгновение машины неслись рядышком бок о бок. Сидевший

подле  шофера  усатый  майор-танкист что-то негодующе прокричал  и  погрозил

Хижняку кулаком.  Хижняк не обратил  на это внимания, но  "виллис"  выскочил

вперед,  и шофер,  очевидно,  по приказанию майора не  уступая дороги, снова

катил по  самой  середке.  Сквозь  заднее стекло  кабины  Андрей  видел, как

Хижняк,   возбужденно  размахивая  рукой,  говорил  что-то  Алехину.  Как  и

большинство  опытных  шоферов,  Хижняк  не терпел быстрой езды,  а тем более

гонки по неровной дороге; обычно спокойный и несколько флегматичный, он

     в  таких  случаях,  распаляясь, выходил  из себя и ругался на чем  свет

стоит.

     До Лиды оставалось четыре километра.

     Впереди  на переезде  путеобходчица,  приземистая женщина в  выгоревшем

ситцевом платке и старых сапогах, опускала полосатый шлагбаум.

     "Виллис" рванулся и проскочил под перекладиной, которая все опускалась.

Хижняк и Алехин закричали из кабины в один голос - женщина обернулась, у нее

было красное, с очень светлыми бровями, сонное лицо. Алехин пулей вылетел из

машины,   вырвав   у  нее   веревку,  толкнул   шлагбаум   кверху,   и   под

оглушающе-тревожный  гудок   паровоза  полуторка,  подпрыгнув  на   рельсах,

перескочила полотно.

     Далеко впереди завиднелись освещенные неярким  вечерним солнцем окраины

Лиды.

     Хижняк  быстро нагнал  "виллис"  и опять засигналил; маленькая кургузая

машина, по-прежнему не торопясь, упрямо ехала по самой середке. Дорога стала

пошире, и Хижняк, решившись,  неожиданно резко прибавил скорость  и по самой

обочине, чуть не слетев в кювет, впритирку обошел "виллис".

     Теперь  ему ничто не мешало, и он  гнал вовсю. Перед полуторкой мчались

грузовые  машины, впереди них время от времени был  виден "ЗИС" И 1-72-15; в

кузове  на скамье  у  самой кабины  в профиль  к  разведчикам сидел  молодой

светловолосый офицер.

     На  контрольно-проверочном пункте при  въезде  в город по  обе  стороны

шлагбаума скопилось  десятка три машин.  Девушки-регулировщицы  проверяли  у

водителей проездные документы и пропускали машины поочередно с той  и другой

стороны. Полуторка остановилась,  между  ней и  "ЗИСом" с  обломанным бортом

было  шесть  грузовиков.  Хижняк  сразу  вылез  и  пошел  вокруг  полуторки,

осматривая  и  обстукивая  баллоны  ногой;  Алехин,  соскочив   на  обочину,

разглядывал, что делается впереди:

     Из подъехавшего "виллиса" с грозным видом  вылез  усатый  майор; он был

еще молод, лет двадцати шести.

     Похлопывая  себя  прутом по  голенищу хромового  сапога,  он  властно и

нетерпеливо крикнул Хижняку:

     - Сержант, ко мне!..

     Хижняк вопросительно посмотрел на Алехина.

     -  Садись  за  руль,  -  приказал  Алехин,  и  Хижняк,  пригнув голову,

втиснулся в кабину.

     - Капитан, идите сюда! - весь красный от бешенства, вскричал майор.

     Алехин подошел и отдал честь.

     -  Да  как  вы  смеете...  -  задыхаясь, проговорил  майор,  - обгонять

легковую машину... старшего по званию!..

     Алехин молча достал и показал ему свое служебное удостоверение, вернее,

обложку с вытисненной надписью "Контрразведка...".

     - Но я же  не  знал,  -  произнес майор растерянно. - Поверьте, товарищ

капитан, не знал...

     -  А вам  и нечего знать, - вполголоса заметил Алехин.  - Есть  правила

движения, обязательные для всех, и надо их соблюдать...

     Козырнув, он  пошел вперед и догнал полуторку - машины медленно одна за

другой подвигались к шлагбауму.

     - Уйдут... т-товарищ капитан! - не выдержал Андрей.

     - Не  подымайся  в кузове,  -  велел  ему Алехин и  быстро направился к

дощатой будке КПП; он понимал, что, пока проверят шесть передних грузовиков,

"ЗИС" будет далеко.

     Андрей  видел, как  Алехин  зашел  в  открытую дверь.  Спустя  какие-то

секунды  у водителя "ЗИСа",  за  которым они следили, проверили документы, и

машина тронулась от шлагбаума.

     - Выворачивай влево! - приказал Андрей Хижняку. - Живо!

     Хижняк выехал влево  и умудрился рывком  проскочить к шлагбауму, но уже

двинулась встречная машина, и он вынужден был  затормозить, успев, однако, в

последнее мгновение вывернуть  вправо  так,  что  полуторка  стала наискось,

загородив  дорогу.  Сержант-регулировщица с  загорелым,  ставшим  от  злости

некрасивым лицом, размахивая флажком, бросилась к полуторке.

     - Куда?! Куда прешься?! - охриплым голосом кричала она.

     И   спереди  и  сзади  яростно  сигналили;  слышались  бранные  выкрики

возмущенных шоферов. Хижняк, приоткрыв дверцу, ступил ногой  на подножку  и,

не снимая руки с  крестовины руля, высунулся из кабины, осматриваясь. В  эту

критическую минуту появился Таманцев -  он только  что  подъехал на попутной

машине. Ни о  чем не  спрашивая, он обежал полуторку и рванулся к  встречной

машине.

     -  Назад!.. Назад осаживай!  -  сделав  свирепое лицо,  зычным  голосом

заорал он на водителя  и нагло  представился:  - Военный автоинспектор!.. Ты

что делаешь?! Назад осаживай!..

     Рябой старшина,  водитель  встречного  "ЗИСа",  несколько  оторопев  от

такого  натиска,  начал было  оправдываться,  но  Таманцев, распахнув дверцу

кабины,  решительно отодвинул его и, сам вскочив  за руль, проворно  откатил

машину назад и вправо, к самому кювету.

     Меж  тем  регулировщица,   став   перед   полуторкой,  ругала  Хижняка,

несомненного  виновника затора, к  тому же не желавшего  осаживать назад, за

обочину, на арестную площадку, как она требовала.

     - Не  шуми! У меня нет заднего ходу! Понимаешь, нету! - умоляющим басом

клялся  Хижняк,  грязной  тряпкой утирая пот  с  лица.  - Ну  не ори. Сейчас

разъедемся... И зачем вас на войну берут?! Тьфу, дьявол! - в сердцах сплюнул

он.

     Из  дощатой будки  к  шлагбауму  уже спешили  Алехин и массивная,  злая

начальница КПП.

     - Пропусти их! - дожевывая на ходу, закричала она регулировщице.

     ...  Домчать до  поворота и, почти не сбрасывая скорости,  развернуться

вправо,  куда  скрылся  "ЗИС", было  для  Хижняка  делом  одной  минуты,  но

впереди... впереди не было видно ни одной машины...

     - Прямо! - приказал Алехин.

     Полуторка пронеслась  по  улице несколько кварталов,  и вот на одном из

перекрестков на параллельной улочке промелькнул "ЗИС"  с  военными в кузове.

Хижняк тормознул так, что Андрея  и Таманцева  с силой  прижало к  переднему

борту, и  тотчас стал  разворачиваться назад,  но  Таманцев, перегнувшись  в

кабину, закричал:

     - Это не та машина!

     Полуторка остановилась; Алехин вылез на подножку, росинки пота блестели

у него на лбу.

     - Р-развернемся влево, - посоветовал Андрей нерешительно, - п-проскочим

назад, мимо базара и к с-станции.

     - Наши  армейские сапоги,  - сказал Алехину Таманцев,  - сорок первый и

сорок  второй  размеры,  массового пошива,  широкой  колодки...  Ношеные,  с

выраженными индивидуальными признаками... С теми отпечатками, что у родника,

разумеется, ничего схожего...  Но установить их все равно придется, - имея в

виду офицеров, заметил  он.  - С  нас потребуют!.. Что  же касается  машины,

полагаю,  что  "ЗИС"  с   фронтового   продсклада.  Знаете,   возле  станции

огороженные штабеля?

     - И  мне  так  думается, "зисок"  с  продсклада, - не  совсем  уверенно

вступился Хижняк.

     - Что же ты раньше молчал?

     - Ручаться не могу. И вам ведь люди нужны, а не машина, - сказал Хижняк

понимающе. - А они, может, сойдут, и тогда...

     - Разворачивайся! На склад!

 

 

          18. НА ФРОНТОВОМ ПРОДСКЛАДЕ

 

 

 

     Как  только  машина подъехала  к территории  склада, Таманцев  на  ходу

перевалился через борт и, пока Алехин,  выйдя из машины, объяснялся у въезда

с часовым, прошмыгнул в ворота.

     На  большой ровной площадке  под брезентами, штабелями ящиков,  бочек и

мешков  были сложены различные  продукты. Все  вокруг находились в движении:

шофера и кладовщики,  этот беспокойный полустроевой  люд, более чем кто-либо

исполненный   сознания   своей  значительности  и  необходимости  на  войне,

получатели  из  частей  и солдаты  в  перепачканных  мукой гимнастерках, что

таскали ящики и мешки на  весы,  грузили  в  автомашины.  В  правом углу,  у

изгороди  из  колючей проволоки,  с  враждебной  настороженностью уставилось

стволом в небо зенитное орудие.

     Возле  штабеля мешков с мукой, у вереницы машин,  ожидавших очереди  на

погрузку, Алехин разыскал  начальника склада,  пожилого майора,  толстого, с

большим  выступающим животом, однако  на редкость подвижного и  энергичного.

Узнав,  что  Алехин  из  контрразведки,  он,  оставив  дела,  провел  его  в

просторную   землянку,   где   помещался   штаб   склада,   попросил    двух

сержантов-писарей выйти  и  только  тогда, усевшись  сам  и усадив  Алехина,

спросил, что его интересует.

     - "ЗИС" И 1-72-15 ваша машина?

     - И 1-72-15?.. Моя. А что случилось?

     - Пока ничего, - успокоил Алехин. - Она только что вернулась со стороны

Алитуса: очевидно,  из  Мариамполя или же Каунаса. У  нее  еще сзади выломан

кусок борта.

     - В Мариамполь машина ходила. Какая - точно не скажу. И насчет борта не

знаю: транспортом ведает мой заместитель... Сейчас выясним, - пообещал майор

и поднялся.

     - А шофера вы знаете?

     - И 1-72-15?.. Борискин...  Откровенно говоря, знаю его мало.  Он у нас

недавно, месяца два... Но плохого ничего сказать не могу. Шофер как шофер.

     - Мне бы хотелось побеседовать с  ним. И посмотреть книгу учета личного

состава. Только чтобы без шума, - попросил Алехин.

     - Понятно.

     Выйдя  из  землянки,  майор  что-то сказал  одному  из  писарей,  затем

вернулся  и,  по  армейскому  обыкновению  спросив  Алехина, не хочет  ли он

поесть,  молча  принялся рыться в стареньком  канцелярском  шкафу.  Он,  как

видно,

     был  нелюбопытен,  лишних  вопросов не задавал;  во всех  его действиях

чувствовалась спокойная деловитость, и Алехин не мог это не оценить.

     В дверь постучали.

     - Войдите!

     - Товарищ майор, ефрейтор Борискин по вашему приказанию прибыл...

     Алехин  увидел  перед  собой  невысокого   худого  блондина  с  темными

хитроватыми  глазами  на бледном немытом  лице. На Борискине  были  грязные,

промасленные  шаровары  и  гимнастерка  с солдатскими погонами,  а  на ногах

старые,  с порыжевшими голяшками хромовые сапоги; он быстро перевел взгляд с

майора  на  незнакомого капитана и,  по-видимому  не ожидая для себя  ничего

хорошего, сразу насторожился.

     - Садись, - предложил майор.

     - Ничего... постоим. - Борискин снова быстро посмотрел на Алехина.

     - Ты когда борт обломал?

     - Это прошлой  ночью на разгрузке. Я  не виноват! "Студер" задним ходом

разворачивался и врезал. А я тут ни при чем. Я докладывал помпотеху...

     - Ладно. Проверю... Вот капитан  хочет с тобой  побеседовать.  -  Майор

кивнул в сторону Алехина.

     - Это насчет чего? - прищурился Борискин.

     -  Узнаешь,  - сказал  майор  и,  склонившись к  уху  Алехина,  шепотом

спросил: - Мне уйти?

     -  Почему?  Оставайтесь...  Садитесь, ефрейтор,  - предложил  Алехин, и

Борискин уселся на табурете шагах в трех от стола.

     Алехин  как  можно  непринужденнее  задал ему несколько общих вопросов:

откуда родом, кого из родственников имеет, с какого времени в армии, доволен

ли службой в части, много ли приходится ездить, куда и с каким грузом.

     Борискин  отвечал  не   спеша   и   довольно   лаконично,  с   какой-то

настороженностью обдумывая каждое слово и избегая при этом  смотреть Алехину

в глаза.

     - Сегодня куда-нибудь ездили?

     - Ездил... В Мариамполь. Мешки возил... Вот маршрутный лист. - Борискин

с  готовностью  достал  из кармана гимнастерки  сложенный  вчетверо  помятый

листок бумаги и, развернув, положил на стол перед Алехиным.

     - А кто еще сегодня ехал на вашей машине?

     - Как кто? Никто.

     - Может; подвозили кого-нибудь?

     - Нет! У нас это  не положено. Продуктовая машина! Порожнем разве когда

офицера подвезешь, и то своего, из

     начальства. А гражданских ни-ни!.. Насчет этого бдительность...

     Он говорил так убедительно, что можно было ему поверить. Можно, если бы

Алехин своими глазами не видел, как Борискин  вез на машине людей  и получал

деньги с крестьян.

     Майор  между тем отыскал в  шкафу большую тетрадь в  картонной обложке,

став  спиной к Борискину,  разложил  ее на столе,  полистал и прочел  что-то

такое,  отчего в лице его выразилось удивление. Сделав какую-то пометку,  он

пододвинул тетрадь Алехину; капитан уже  догадался, что  это  форма четыре -

книга учета личного состава.

     Продолжая разговаривать с  Борискиным, Алехин прочел:  "... Водитель...

ефрейтор...  Борискин Сергей Александрович, 1912 г. р., б/п... образование 4

класса, в плену и под оккупацией не был...  В 1936 году судим  по ст. 162-й*

п.  "д"  на  5  лет...  Награды: медали "За боевые  заслуги"  и  "За оборону

Москвы".

     Отметку о судимости  майор отчеркнул  сбоку  карандашом. Когда  Алехин,

просмотрев  запись  о Борискине, глянул  на  майора, тот,  колыхнув  грузный

живот, понимающе вздохнул.

     - Значит, сегодня вы никого не подвозили? - продолжал Алехин.

     - Нет!

     - Никого за всю дорогу?.. Припомните получше.

     - Чего  тут  припоминать-то, - обидчиво сказал Борискин. -  Один ехал -

зачем мне врать?

     ...  Чего от него  хотят,  он  не  мог  понять, предположил же поначалу

совсем иное.

     Уже  несколько  лет  он  был в основном  чист на руку,  но  сегодня  на

рассвете перед поездкой  в  Мариамполь,  как на грех,  не удержался и, когда

кладовщик  отвернулся,  сунул в кузов под  мешкотару коробку с  американским

пиленым сахаром. Сделал он это не оттого, что его  тянуло украсть или выпить

(страдая  желудком,  он пил редко  и мало), а просто  потому, что  кладовщик

этот,  с шоферами и  солдатами беспричинно  грубый, перед начальством лисил,

имел  славу  бабьего  угодника,  частенько  выпивал  и  ходил  в  офицерском

обмундировании  -  словом,  преуспевал.  Сахара же  у  него  было  несколько

вагонов, и, по понятиям Борискина, он не мог не воровать.

     И  вот стоило  после  стольких лет  праведной  жизни  украсть,  как его

попутали! - так он решил, когда вызвали к

     начальнику  склада;  он был уверен,  что Алехин из военной прокуратуры.

Попался! И как же это могло получиться?.. Видеть его никто не видел,  в этом

он не сомневался, сахар  же  был  продан барыгам в Мариамполе, а  оставшиеся

грамм двести, завернутые в тряпочку, спокойно лежали в кабине  под сиденьем.

И  неужто  дознались, он и  придумать  не  мог,  как не  мог  понять,  какое

отношение к  краже сахара имеют  вопросы этого капитана;  Алехин казался ему

прожженным хитрецом: "Издалека подъезжает!"

     ----------------------------------------

     *   Статья  162  УК  РСФСР   того  времени  предусматривала   уголовную

ответственность за хищение имущества.

     ---------------------------------------------------------------

     Подвозить же  по пути пассажиров запрещалось, а калымить тем более - по

головке  за  это  не гладили, -  и  Борискин все  отрицал, сразу решив,  что

признаваться не следует. И,  начав  врать, он врал все дальше. А  вежливость

Алехина,  та самая  вежливость, которой  Борискину в жизни перепадали жалкие

крохи, еще более настораживала его.

     Алехин же старался уяснить себе,  почему Борискин лжет - с какой целью?

Он  с  самого  начала  полагал,  что  неизвестные  офицеры  были  случайными

пассажирами машины  И 1-72-15, и  Борискин  интересовал  Алехина  только как

источник  получения  хоть  каких-либо  сведений  об  этих  офицерах  для  их

дальнейшего розыска.

     Алехин еще  минут десять бился с Борискиным, а тот упрямо врал, пока не

начал смекать, что дело тут не в сахаре, а в  чем-то другом, а  поскольку он

себя  больше  ни  в  чем  существенном  виновным не  чувствовал,  он  помалу

успокоился и  стал несколько  откровеннее.  Однако сознаться  во лжи было не

так-то легко.

     - Послушайте,  Борискин.  -  Алехин  поднялся  и,  улыбаясь,  подошел к

шоферу. - Вот вы утверждаете, что сегодня никого не подвозили. Так ведь?.. -

весело спросил он, наблюдая за выражением лица Борискина. - Так!.. Однако не

более  как  полчаса  назад  здесь,  в  городе, с  вашей  машины  сошли  двое

офицеров...

     Борискин посмотрел на  Алехина,  словно припоминая, озабоченно  сдвинул

брови и закусил губу, затем уставился глазами в землю и, почесывая затылок и

стараясь скрыть некоторую растерянность, проговорил:

     -  Обождите,  обождите...  Ах  да!  -  вдруг  радостно  воскликнул  он,

поднимаясь,  и  облегченно  заулыбался.  - Точно! Совсем забыл!.. По  дороге

попросились  двое, и  я  их подвез. И чего тут плохого? Что  ж им, пешедрала

топать?

     -   Пешедралом  скучновато,  -  согласился   Алехин,  угощая  папиросой

повеселевшего Борискина и закуривая сам, - хорошие знакомые?

     - Не. Я их не знаю!.. Гад буду, товарищ капитан, --

     приложив  руку  к груди и глядя  Алехину в глаза, поклялся Борискин.  -

Попросились, я и взял. Пожалел!..

     - Кто они и откуда, не говорили?

     - Нет.  Да  я  и  не  спрашивал:  мне это  ни  к чему. Ссадил  их возле

комендатуры  -   вы  же   видели...   Один  капитан,  в  годах  уже,  лысый.

Обходительный такой, газеты мне еще на курево дал. - Борискин зашарил руками

по карманам и,  усмехаясь, поинтересовался: - Они небось натворили чего?.. А

другой молоденький, лейтенант;  у него  еще слева фикса,  ну, зуб золотой...

Через эту жалость одни неприятности... Знал бы такое дело...

 

 

          19. ВЕЧЕРОМ И НОЧЬЮ В ГОРОДЕ

 

 

 

     Пока  Алехин  беседовал  в  землянке  с Борискиным, Таманцев  умудрился

проникнуть в автопарк, где  стоял "ЗИС" с выломанным бортом, и буквально  на

глазах у  часового  обшарил кабину  и кузов машины,  не  забыв заглянуть под

сиденье и в ящик для инструментов. На самом дне под  промасленной ветошью он

нашел сахар, завернутый в тряпочку, подумал, что он, наверно, ворованный, но

ничего представляющего интерес для дела обнаружить не смог.

     Кусок  газеты,  что  дали  Борискину  на  "курево",  оказался  обрывком

сегодняшнего номера лидской газеты "Уперад".

     Очевидно,  неизвестные, замеченные  Блиновым,  утром выехали  из  Лиды;

вечером  же  они  вернулись  в  город  и  сошли  у  комендатуры.  Оставалось

установить  их  среди офицеров,  посетивших  комендатуру после  девятнадцати

часов,  а также  проживающих  по соседству, - дело  представлялось  вроде бы

ясным и простым.

     Комендант города,  худой, с  ввалившимися щеками,  мрачного вида майор,

знал Алехина  еще  с  сорок первого  года, по  боям под  Москвой, и  был рад

оказать  содействие.  Он  принес  регистрационные  книги,  и  Алехин выписал

четырех  офицеров  из  числа  тех,  кто  проживал  поблизости или побывал  в

комендатуре  за  последние  полтора  часа  и  по  установочным  данным  имел

некоторое  сходство  с  бритым капитаном и  его товарищем.  Таманцева Алехин

сразу же послал на станцию.

     Вызванные по распоряжению коменданта с квартир офицеры (трое, одного не

нашли) были незаметно  показаны  Алехину и Андрею: интересующих  разведчиков

людей среди них, увы, не оказалось...

     А  всего  в  городе,  по  данным  комендатуры,  размещалось  на частных

квартирах   свыше   пятисот  офицеров  из   разных  частей   и  до   двухсот

командированных.

     - Вот смотрите. - Майор, достав из сейфа, разложил

     на столе план Лиды с  обозначением частей и соединений, дислоцированных

в районе  города.  -  Сложность  в  том,  что окраины  города  закреплены за

частями. Это их районы расквартирования... В  Северном городке  и в Южном, -

он показал пальцем на карте,  -  свои  комендатуры. А мы осуществляем только

общий надзор. Учеты  у них  аховые,  и проверить  по-настоящему - дьявольски

трудно!

     Алехин поднялся: на улице стемнело, надо было спешить, в комендатуре же

делать больше было нечего.

     - Я  ночую  здесь,  - сказал,  прощаясь, майор. -  Если  понадоблюсь  -

беспокойте.

 

 

          x x x

 

 

 

     - Они где-то тут, в городе, - заметил  Алехин,  когда он и Андрей вышли

на улицу.

     - А может, шофер врет?  Может, он ссадил их у станции, они уехали, а мы

будем искать понапрасну?

     - Не  думаю.  Они просили  остановить возле комендатуры, а заходили они

туда или нет, он не видел и не говорил. Будем искать в городе.

     Алехин разбил город на участки: себе он взял станцию, прилегающий район

и выезд  по  Варшавской в  сторону Гродно; Таманцеву  поручил  юго-восточную

часть города и выезд на Молодечно; Андрею - контрольно-проверочный пункт при

выезде из Лиды в Вильно и соседние улицы. --

     ...  После  десяти  улицы  обезлюдели: наступил  комендантский час.  Но

Андрей  все ходил и ходил, присматриваясь  в темноте к редким прохожим  -  в

большинстве своем военным, - настороженно следил за одиночными машинами, что

останавливались у контрольного пункта.

     ... На  станции  - в помещениях, на перроне, во всех закоулках - Алехин

оглядел и знал уже каждого. В бараке для военнослужащих и в агитпункте спали

вповалку  на полу,  на скамьях и на  столах, изнемогая  от жаркой  духоты  и

храпя. Новые пассажиры после полуночи не появлялись.

     Дежурные по контрольному  пункту в час ночи ушли, и очень редкие машины

проезжали под задранным  к небу шлагбаумом не  останавливаясь. Прилегающие к

станции улицы, казалось, вымерли: ближайший пассажирский поезд, как  сказали

Алехину в комендатуре, должен был пройти только утром.

     ... В третьем часу,  еле двигая  ногами от усталости,  Андрей добрел до

квартиры, где остановился Хижняк  с машиной, сняв  ремень и сапоги, свалился

на широченную деревянную кровать и, едва  коснувшись щекой подушки, уже спал

мертвым сном. Он не слышал, как Таманцев, вернувшись злой и голодный,  искал

в темноте что поесть, ругался вполголоса и ворчал, пока не улегся.

 

 

          20. ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

 

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Срочно!

     Начальнику Главного Управления Контрразведки

     В дополнение к NoNo..... и..... от..... и..... августа 1944 г.

 

     Розыск  передатчика  с  позывными  КАО  осложнен   отсутствием  текстов

радиоперехватов от 7  и 13 августа с/г,  сообщенных нами  незамедлительно  в

ГУКР* для параллельной дешифровки.

     Учитывая   отсутствие   квалифицированных   криптографов  в  Управлении

контрразведки  фронта, прошу  Вашего распоряжения о внеочередной  дешифровке

обоих перехватов.

     Пользуясь случаем, считаю своим долгом  еще раз обратить Ваше  внимание

на  выраженный  некомплект  оперативного  состава в  розыскном  отделе  и  в

отделении дешифровки Управления.

     За семь недель наступления из 48  розыскников (при штате 56) выбыло 23,

причем в числе оставшихся 9 человек - стажеры, не имеющие достаточного опыта

розыскной работы.

     В отделении  дешифровки на  5 положенных  по  штату криптографов  после

прямого попадания бомбы при передислокации в районе Яшун осталось всего лишь

двое молодых  офицеров,  не способных к  оперативной  дешифровке  шифрсистем

высокой надежности.

     Егоров".

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Егорову

     На No..... от 15.08.44 г.

 

     Ликвидировать  некомплект  оперативного  состава в  розыскном отделе  и

отделении дешифровки Управления  контрразведки фронта в  ближайшее  время не

представляется возможным.

     Мною дано распоряжение о внеочередной расшифровке  перехватов от 7 и 13

августа сего года.

     Колыбанов".

     ----------------------------------------

     * Главное Управление контрразведки.

 

     ---------------------------------------------------------------

 

 

          ШИФРОТЕЛЕГРАММА

 

 

 

     "Срочно!

     Егорову

     На No..... от 13.08.44 г.,

 

     Сообщаю,  что  сегодня,  15   августа,  в  тылах  армии,  юго-восточнее

Солтанишки,  была обнаружена  и после перестрелки  ликвидирована  остаточная

группа немцев  в  количестве 39  человек,  из  них 17 было убито,  4 удалось

скрыться, остальные, частично раненые, взяты в плен.

     Как   установлено   при  допросах,  в  составе   группы   более  месяца

продвигались  к линии  фронта  из района Могилева  военнослужащие штаба  4-й

немецкой армии, 12-й и 337-й  пехотных дивизий и 76-й штурмовой. Медленность

передвижения объясняется как крайней осторожностью, так  и наличием в группе

8 тяжелораненых, в том числе командира 76-й штурмовой дивизии генерал-майора

Людвига Хорта и старшего офицера штаба 4-й армии подполковника Ганса Кефера,

которых якобы несли на самодельных носилках около шестисот километров.

     Ликвидированная группа имела 2 станковых пулемета МГ-34,  27 автоматов,

гранаты  и  армейский  коротковолновый  передатчик  образца  1942  г.  фирмы

"Телефункен". Как выяснилось при  допросах, 13 августа,  во  второй половине

дня, после  выбора поляны,  подходящей  для посадочной полосы, радист группы

выходил в эфир якобы с просьбой о немедленной присылке самолета за умиравшим

от гангрены генералом Хортом и еще двумя ранеными.

     Согласно  показаниям  пленных  Отто,  Гайна и  Эриха Штоббе, которые во

время  сеанса находились  в сторожевом охранении неподалеку от  передатчика,

место  выхода  рации  в   эфир  определяется  как  северо-западная   окраина

Шиловичского леса. В связи  с  гибелью  во  время перестрелки  подполковника

Кефера, фельдфебеля Химмеля и двух  офицеров,  принимавших  непосредственное

участие  в радиопередаче, установить  ее  подробности, в частности позывные,

рабочую волну и т. п., не представляется возможным.

     Показания  Гайна и Штоббе не вызывают сомнений в достоверности. Полагаю

целесообразным доставку  обоих в район Шиловичского  леса  для  установления

места выхода рации в эфир.

     Быстрое".

 

 

          ШИФРОТЕЛЕГРАММА

 

 

     "Срочно!

     Быстрову

     На No..... от 15.08.44 г.

 

     Допросом военнопленных остаточной группы установите, выходила  ли рация

группы в эфир до  13  августа.  Если  выходила, то где,  когда  и при  каких

обстоятельствах. Особый интерес для  нас представляют любые сведения о шифре

или коде и о режиме радиопередачи.

     Также выясните,  занималась  ли  группа  во  время своего  передвижения

сбором  разведывательных  данных, велось  ли ими наблюдение  за железными  и

шоссейными дорогами.

     Военнопленных Тайна  и Штоббе незамедлительно этапируйте в  Лиду, отдел

контрразведки авиакорпуса, для проведения следственного эксперимента с целью

установления точного места выхода рации в  эфир и воспроизведения обстановки

и обстоятельств передачи.

     Егоров".

 

 

          21. КАПИТАН АЛЕХИН

 

 

 

     Тринадцать лет  назад, еще до того,  как он начал специализироваться по

зерновым культурам,  его курсовая об  огурцах  была  напечатана  в  сборнике

лучших студенческих работ. Тринадцать лет назад он превосходно знал (да и по

сей  день  вроде  не  забыл)  признаки  и  характеристики  всех  сортов,  но

определить найденные Таманцевым на месте выхода рации в эфир так и не смог.

     Рано  утром  он  заехал  на  базар,  где  ведрами,  мешками  и  на  вес

продавалось немало  огурцов;  все  они  без исключения были  одного,  хорошо

известного  ему сортотипа -  "должик"  ("Западнорусская подгруппа... Зеленец

удлиненно-эллипсоидальный  с  сильным  сбегом  к  основанию,  с  суженной  и

заостренной   вершиной...  крупнобугорчатый,  черношипный...  трехгранный  в

поперечном разрезе... Длина  зеленца 10 - 14 см, диаметр 4 - 5 см, вес 100 -

150 граммов...  Окраска  плода  зеленая с  крупными продолговатыми ситцевыми

пятнами и светлыми полосками...").

     Огурцы,  найденные  на поляне, отличались  от  "должика"  и  формой,  в

частности закругленностью граней, и окраской, и толщиной зеленца.

     В городской милиции Алехину порекомендовали известного здесь овощевода,

местного  старожила,  в  давнем  прошлом  - поручика русской  армии, некоего

Шорохова Ивана Семеновича.

     Минут  через  пять,  оставив  машину  за углом, Алехин  подходил к  его

домику.

     Шорохова  можно было найти на  этой улице  и  без  точного  адреса. Его

участок  выделялся  среди  других  палисадов отменно ухоженными  грядками  и

обилием плодовых  деревьев.  Сам хозяин  -  Алехин увидел  его  издалека,  -

маленький щуплый старичок с  седым прозрачным пушком вокруг макушки, строгал

рейку на верстаке под навесом.

     - Иван Семенович?

     - Иван Семенович! - весело подтвердил старикан.

     - Мне рекомендовали вас как главного специалиста, - улыбнулся Алехин. -

Хочу посоветоваться насчет огурцов.

     - Для закуски? - пошутил старик.

     - Не без этого. - Алехин выложил  на верстак пять огурцов,  в том числе

два с обкусанными кончиками. - Что можно о них сказать?

     Старик живо разобрал огурцы на две кучки.

     - Должик, траку, должик, должик, траку...

     - Местные сорта?

     -  Должик  - местный,  а  траку -  Прибалтика, за  Вильно... Тракайский

уезд... Здесь его не выращивают.

     - Это точно?

     - Так точно. С ручательством.

     -   Вы  их  определяете  по  форме  и  окраске  зеленца...  по-сбегу  к

плодоножке?

     - Да. Вы что - овощник? - оживился старик.

     - Любитель, - улыбнулся Алехин  и  указал на огурцы: - Как  вы думаете,

когда они сорваны?

     -  Должик  - свежие, вчера,  а может, и сегодня.  На базаре купили?.. А

траку...  -  Он разглядывал огурцы с обкусанными концами. -  Все  зависит от

условий хранения... Трое  суток как  минимум, если не  четверо. А  зачем вам

это?

     - Спасибо, Иван Семенович.  -  Алехин  собрал огурцы и отшутился:  - На

закуску пустим должик...

 

 

          x x x

 

 

 

     В  залитом  утренним  радужным  светом кабинете  начальника  городского

отдела  госбезопасности,  кроме  самого   майора,  находился   еще   смуглый

длинноволосый лейтенант.

     -  Ты  интересовался Павловскими, - сказал майор, беря в руки маленькую

просаленную  бумажку,  и  протянул ее Алехину. - Эту  записку, запеченную  в

пирог, пытались передать в камеру старику.

     - Кто?

     - Его сестра... Вот перевод.

     Алехин взял бумажку, затем листок с русским, текстом и прочел:

     "Юзеф! Да поможет тебе  бог.  Вчера вернулась  Юлия.  Девочка  здорова.

Молимся за тебя.

     Твоя сестра Зофия".

     - Кто это - Юлия? - поинтересовался Алехин.

     -  Пока не знаем...  Займись и  доложи,  - приказал майор лейтенанту. -

Давай.

     Лейтенант взял обе бумажки и положил в свою папку.

     - Слушай, если ехать из  Шиловичей  на Каменку,  первый  хутор слева, у

леса, - кто там живет? - спросил майора Алехин.

     -  Из Шиловичей  на Каменку...  первый  хутор  слева...  -  припоминая,

повторил  майор  и сказал  уже подошедшему к двери лейтенанту:  - Мы были  у

него. Помнишь, он нас самогоном угощал?

     - Окулич, -  назвал лейтенант, оборачиваясь, и осведомился у Алехина: -

Зачем он вам?

     -  Он был связан  с партизанами,  - вспомнил майор, раскрывая  папку  с

бумагами, и приказал: - Что мы о нем знаем - поделись с капитаном...

 

 

          22. ПОДПОЛКОВНИК ПОЛЯКОВ

 

 

 

     В районах Лиды и Гродно у него работали три розыскные группы, имелись и

небольшие,  но весьма  ответственные  дела,  которые  не хотелось  кому-либо

перепоручать.

     Но самым важным в этой поездке было посещение двух точек по радиоигре*;

на одной из  них, под  Лидой,  сегодня  ночью  предстояла  приемка  груза  и

немецкого агента.

     Начинал  эту игру  почти  год  назад  сам Поляков,  и  велась она  - по

характеру  дезинформации - весьма дерзко, и  в этой  дерзости заключалась ее

неизмеримая  ценность  и  одновременно опасность провала.  Риск  возрастал с

каждой  неделей,  с  каждой  переданной  радиограммой,  все  это  не   могло

продолжаться бесконечно,  и подполковник решил присутствовать сегодня ночью,

считал  себя обязанным  не  только  потому, что  хотел  первым беседовать  с

приземлившимся  агентом,  но  и оттого,  что  сегодня  вместо  контейнеров и

человека на костры вполне могли сбросить и  десяток  осколочных бомб - такое

тоже случалось.

 

     ----------------------------------------

     *   Радиоигра  -  использование  захваченной   рации   и  радиста   для

дезинформации противника.

     ---------------------------------------------------------------

     Для Полякова,  в свое время за каких-то  два часа в осеннем лесочке под

Вязьмой склонившего к сотрудничеству только что пойманных радиста и старшего

группы,  на свою ответственность тут же доверившего им первый  выход в эфир,

сочинявшего  для них легенду и составлявшего все до единого "донесения", эта

игра была родным детищем в полном смысле слова, и размышлял о ней в это утро

он более всего.

     Выехав перед  рассветом, он за три часа дороги из Управления ни разу не

вспомнил  о рации с позывными КАО. Он переключился и  подумал  о  ней,  лишь

когда, не доезжая Каменки, шофер притормозил и он увидел стоявший впереди на

обочине "студебеккер" и около него двух военнопленных, автоматчиков охраны и

трех  офицеров.  Он  знал  только  одного из  них  - хромого после  ранения,

большеголового  капитана,  переводчика  отдела  контрразведки  армии.   Взяв

объемистый авиационный планшет, Поляков выскочил из машины.

     Хотя  он  склонялся  к  мысли,  что  разыскиваемые  группой  Алехина  -

агенты-парашютисты, не следовало пренебрегать и остальными версиями.

     Алехин  физически  был не  в  состоянии  все  охватить,  хотелось,  чем

возможно,  ему  помочь. И вчера вечером, когда пришло сообщение о ликвидации

остаточной группы противника,  Поляков сразу прикинул, что  сумеет по дороге

выкроить  полтора-два часа, тем более что в его напряженном, преимущественно

кабинетном образе жизни проведение следственного эксперимента - установление

точного  места  выхода  немецкой рации  в  эфир и  поиски  там  вещественных

доказательств - было, можно сказать, отдыхом, прогулкой на свежем воздухе.

     Разведенные      порознь     военнопленные:     долговязый      Штоббе,

заискивающе-услужливый  штабной фельдфебель,  и  плотный, приземистый  Гайн,

молчаливый, сумрачный повар, солдат, -  указали одну и ту же  поляну на краю

леса.

     Офицерам  и  автоматчикам  из  роты  охраны Поляков приказал  тщательно

осмотреть  окрестность,  а сам с  немцами  и  капитаном-переводчиком занялся

непосредственно участком, где, по  словам Гайна и Штоббе, располагалось ядро

группы.

     - Die  Bahre mit  dem  General war  hier...  - указывая  рукой,  сказал

длинный худой немец. - Die Funkstelle befand  sich  in diesem Gebusch... Und

ich war in der Sicherung da druben...

     - Он говорит,  что носилки с генералом стояли здесь, - перевел капитан,

- рация  располагалась  у этих  кустов, а сам он  находился в  охранении вон

там...

     -  Я понял...  Рация  располагалась здесь... -  заметил  Поляков,  шаря

глазами по траве. - Спросите их, как раскидывали антенну.

     - Wie wurde die Antenne angespannt?.. - спросил переводчик. - Haben sie

es gesehen?*

     Невысокий плотный отрицательно качнул головой.

     - Nicht!** - поспешно сказал длинный, вытягивая руки по швам.

     Тощий,  с  ввалившимися  глазами  и щеками, в грязном,  заштопанном  во

многих местах  обмундировании и разбитых ботинках  без шнурков,  он выглядел

довольно  жалко.  Он шел рядом с Поляковым, старательно осматривая  траву, и

вдруг с  радостным криком  бросился под  куст и  поднял  немецкую батарейку.

Подскочил к  Полякову и, щелкнув металлическими оковками каблуков,  протянул

ему батарейку и заискивающе сказал:

     - Ich bin Mechaniker, ich hab in einem Werk gearbeitet***.

     - Питание для рации, - рассматривая батарейку в руке Полякова,  заметил

капитан. - Значит, они не врут.

     - Врать им теперь ни к чему... - заглядывая под  куст, сказал Поляков и

поднял отрезок проволоки с маленькой вилкой. - Это тоже от рации.

     - Funker, funker... - радостно  подтвердил  длинный. - Herr Oberst, ich

bitte  zu berucksichtigen, dass ich Arbeiter bin... Ich habe drei Kinder und

muss unbedingt zuruck!****

     Приземистый  немец   смотрел  на   него   исподлобья   с  презрительной

враждебностью.

     -  Аромат-то какой, - вдыхая воздух, заметил Поляков, - божественный!..

Чего он хочет?..

     - Боится,  что его расстреляют. Просит учесть, что он механик,  словом,

рабочий...

     - Это я понял... - оглядывая поляну, в раздумье сказал Поляков. - Рацию

развертывали  здесь,  но  нам  от этого  не  легче... Чтобы  исключить  или,

наоборот,  принять  эту  версию,  нужна  дешифровка  перехвата...  На  месте

задержания шифровальный  блокнот не обнаружен. Здесь-то  он несомненно  был.

Попытайтесь отыскать...

     - Но... Где?

     - Возможно, блокнот брошен или утерян по дороге... Вам всем... вместе с

ними, - Поляков  взглядом указал  в сторону  немцев, - придется проделать их

путь... Все сорок километров двигайтесь цепью... Как с ногой, выдержите?

     ----------------------------------------

     * Как раскидывали антенну?.. Вы видели?

     ** Никак нет!

     *** Я механик, работал на заводе.

     **** Радио, радио... Господин полковник, прошу  учесть, что  я механик,

рабочий человек... У меня трое детей... Я должен вернуться!

     ---------------------------------------------------------------

 

     - Да. - Капитан покраснел.

     -  Обнюхайте  каждую  травинку.  Особое  внимание  к  местам,  где  они

устраивали привалы.

     - А если шифр уничтожен, сожжен?

     - Не думаю. Штабные документы целы. Постарайтесь отыскать!

 

 

          23. ПОИСКИ УТРОМ В ГОРОДЕ

 

 

 

     Рано утром, когда, позавтракав, они вышли на улицу, Таманцева прорвало.

Он перебил вдруг Алехина и, раздувая ноздри, возбужденно сказал:

     - Что вы  все твердите:  "должны", "обязаны"? Нужен текст дешифровки. А

без текста можно торкаться до второго пришествия, как слепые щенята!

     - Текст будет, - пообещал капитан.

     - Когда?! - распаляясь, воскликнул Таманцев.  - Москва десятые сутки не

может размотать перехват, а мы - отдувайся!

     - Девятые, - поправил Алехин. - Ты что, не с той ноги встал?

     - Я - с той! -  разозлился Таманцев. - Вы меня дурачком не  делайте! Мы

уродуемся как бобики! Москве не укажешь, а с нас с живых не слезут!..

     - Короче! Что ты предлагаешь?

     -  От   текста  надо  танцевать,  от  текста!  Вы  боитесь  потребовать

расшифровку с Управления,  а они  дрейфят перед Москвой. Цирлих-манирлих!  Я

так  не  могу  и не желаю!.. У  Москвы одних только фронтов - двенадцать, да

разве они о нас вспомнят?! Их за глотку надо брать, за глотку! Давайте я сам

позвоню  -  хоть  генералу,  хоть  в  Москву,   хоть  куда...  Плевал  я  на

субординацию! Мы  не в  бирюльки  играем и не  на  белок охотимся! Это  дело

государственной важности! И у нас железная  позиция! Давайте я позвоню! Да я

им так мозги раскручу, что не соберут!

     - Все?

     - Нет, не все!

     - Андрея бы постыдился.

     - А я не ему, я вам это говорю!

     -  Принял к  сведению, -  невозмутимо сказал Алехин. В ярости  сплюнув,

Таманцев взялся рукой за край борта и прыгнул в полуторку.

     Потом,  нахохлясь,  он трясся  в кузове возле  Андрея,  оскорбленный  и

обиженный. Когда машина остановилась, чтобы его высадить, Алехин, ступив  на

подножку, сказал:

     - В двенадцать  часов  подполковник должен быть в  отделе контрразведки

авиакорпуса. Можешь все ему высказать.

     Таманцев  молча  соскочил и не  оглядываясь пошел  по улице.  Андрей  с

капитаном поехали дальше.

     Утро оказалось столь же бесплодным, как и вечер.

     Андрею  достался  центр города и базар. Он  ходил  по улицам, время  от

времени  толкался по базару, присматривался ко  всем  военным, а заодно  и к

гражданским, - ни одного похожего лица.

     На  базаре  среди  покупателей,  точнее,  покупательниц,  попадались  и

военные; но более всего там было крестьян.

     В  порыжелых  домотканых маринарках, в  платках,  картузах  и  польских

форменных  фуражках  с лакированными  козырьками,  они  теснились  у подвод,

ходили по  рядам, ко  всему  приценивались, покупали  же мало, только что из

одежи. Слышалась русская, белорусская, а чаще польская речь.

     Продавалась всякая всячина - от картошки и живых свиней до католических

иконок  и   военного  обмундирования.   На  лотках  торговцев-профессионалов

красовались сотни пачек литовских и немецких сигарет, самодельные пирожные и

свечи,  конфеты,  полукопченая  колбаса  и  булочки;  здесь  же   под  яркой

заманчивой  вывеской "Буфет. Обеды  как у  мамы!" продавали горячие блюда  и

ароматный самогон - бимбер.

     Частная торговля  в освобожденных городах  удивляла  Андрея: он не  мог

понять предпринимательства.  Буржуи, как он представлял их по книгам и кино,

наверно, выглядели точно так, как эти сытые люди за лотками.

     - Нэп, - авторитетно  объяснял Таманцев. - Некоторое оживление частного

капитала  и  спекулянтов. Придет время, их  так прижмут  -  небо  с  овчинку

покажется!..

     Как и вчера, стояла  тягостная жара, разогретый  воздух был неподвижен.

Заплатив двадцать  рублей,  Андрей выпил  бутылку  ядовито-красной  воды  на

сахарине и снова отправился на улицы города.

     Он остановился, не доходя перекрестка, увидев на другой стороне  улицы,

у  тенистого палисада,  заметную своей красотой пару:  девушку в медицинском

халате и белой шапочке и высокого щеголеватого лейтенанта.

     - Ну  что?  --раздался  рядом  с  Андреем  голос  вышедшего из-за  угла

Таманцева.

     - Ничего.

     -  Ниц нема, - понимающе сказал Таманцев и перевел взгляд на парочку: -

Влюбляются... Живут же люди!

     - Надо было з-задержать их вчера на к-контрольном пункте.

     - Учат  тебя, учат, -  досадливо поморщился Таманцев. - Ты  пойми:  нам

нужны их связи,  нужны факты, улики... Да, может, они  в  этом лесу  даже не

были. А может, были,  но не имеют  отношения  к разыскиваемой нами рации.  А

если,  допустим,  имеют  -  брать  их надо  с  поличным,  доказательно.  Или

разобраться и исключить... А ты все одно: хватай мешки - вокзал отходит!

     Несколько секунд  они молчали.  Пара  на  той стороне  уже  рассталась;

девушка ушла, а лейтенант стоял с невеселым лицом и курил.

     -  Кошка между  ними  пробежала, -  сказал  Таманцев  (он  считал  себя

незаурядным психологом и физиономистом). - Или котенок как минимум.

     - Ты д-думаешь, они в городе и мы их найдем?

     - Думаю!.. Должны: городишко-то небольшой!.. Выше голову! - Он похлопал

Андрея по плечу. - Шарик ведь круглый - куда же они денутся?!

 

 

          24. ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

 

 

 

          ШИФРОТЕЛЕГРАММА

 

 

     "Весьма срочно!

     Егорову

     из Москвы

     16.08.44 г.

 

     Сообщая  дешифровку   перехвата  по  делу  "Неман",  предлагаю  принять

активные меры к розыску и задержанию агентов и  незамедлительному пресечению

работы передатчика.

     Судя  по   тексту,   вы   имеете   дело  с   крупной  квалифицированной

резидентурой, действующей с  заданием оперативной  разведки в тылах вашего и

сопредельных  фронтов.  Очевидно наблюдение за  железной  дорогой  на  линии

Гродно - Белосток; не исключены челночные маршруты Вильнюс - Белосток (через

Гродно) и Вильнюс - Брест (через Лиду - Мосты - Волковыск)...*

     ----------------------------------------

     * Два абзаца этого документа опускаются.

     ---------------------------------------------------------------

     ... О  ходе  розыска и всех  проводимых Вами  мероприятиях докладывайте

ежедневно.

     Приложение - упомянутое.

     Колыбанов".

 

     "ЗБ No 1604 "Неман". Перехват от 13.08.44 г.

     Кравцов".

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Срочно!

     Лида, Полякову

 

     Сообщаю дешифрованный перехват от 13.08.44  г. и розыскную ориентировку

на Павловского.

     Рация  с   позывными  КАО   заслуживает  самого   серьезного  внимания.

Продумайте и доложите, что еще возможно предпринять.

     Задержитесь  на   сутки  в  Лиде   для  активизации  розыска,  оказания

практической помощи группе Алехина и организации поимки Павловского.

     Егоров".

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Срочно!

     Лида, Полякову, Алехину

 

     По  ориентировке  ГУКР  No  9.651 от  27.07.44  г.  разыскивается агент

германской разведки  Грибовский,  он  же Волков,  он  же Трофименко,  он  же

Павловский Казимир,  он же  Иван, он же Владимир, по  отчеству Георгиевич, а

также Иосифович, 1915 г. р., урож. г. Минска, образование среднее, в прошлом

член ВЛКСМ, инструктор и активист Осоавиахима.

     В 1936  -  1939  гг.  служил действительную  в радиотехнических  частях

Московского военного округа.

     Мать  Павловского  перед  войной   якобы   осуждена  за   антисоветскую

деятельность  к 10  годам лишения  свободы. Отец  - по национальности немец,

проживает на одном из хуторов Лидского р-на, Барановичской области.

     Сам  Павловский  в  начале  войны,  будучи сержантом  Красной Армии,  с

оружием  перешел на  сторону  немцев.  Весной  1942 года с  отличием окончил

кенигсбергскую школу  германской  разведки.  В 1942 -  1943  гг.  девять или

десять  раз  перебрасывался  в   тылы  Красной  Армии:  радистом  и  старшим

разведывательной  группы.  В  1942  г.  под  Москвой  в  момент  задержания,

отстреливаясь, убил офицера комендатуры и двух патрулей. С 1942 г. (неточно)

-  фольксдойче.  За  успешное  выполнение заданий  абвера награжден Железным

крестом II степени, серебряной и двумя бронзовыми боевыми медалями.

     В совершенстве владеет стрелковым оружием, приемами защиты и нападения.

Особо опасен при задержании.

     Словесный портрет: рост - высокий; фигура - средняя;

     волосы - русые;  лоб - широкий; глаза - темно-серые;  лицо -  овальное;

брови  -  дугообразные,  широкие;  нос -  толстый, прямой,  с горизонтальным

основанием. Броских примет не имеет.

     В  середине  июля  сего года в группе агентов, также обмундированных  в

форму  советских  офицеров,   находился  на  переправочном  пункте  немецкой

разведки в  местечке Дальвитц  близ Инстербурга  (Восточная Пруссия), ожидая

переброски в тылы Красной Армии".

 

 

          ШИФРОТЕЛЕГРАММА

 

 

     "Срочно!

     Егорову

 

     Сегодня,  16 августа,  в  тылах корпуса,  севернее местечка  Заболотье,

окружена  и после  отказа сдаться уничтожена остаточная группа противника  в

количестве девяти человек.

     В составе группы, кроме двух немцев,  офицеров  отдела "1-Ц"  штаба 9-й

германской  армии  капитана  Эриха  Гебба и обер-лейтенанта  Гельмута Штиля,

продвигались в западном  направлении семь власовцев, из них трое в форме РОА

(без  знаков  различия),  а четверо  в  советском  военном обмундировании  с

погонами  и  красноармейскими книжками сержантов  частей  1-го  Белорусского

фронта, очевидно, захваченными у убитых ими советских военнослужащих.

     При ликвидации группы взято восемь  автоматов,  в том числе четыре ППШ,

девять    пистолетов,    пятнадцать   гранат,   а   также   коротковолновая,

приемо-передаточная  радиостанция немецкого производства, выпуск 1943 г.,  в

рабочем состоянии.

     Среди документов обнаружены: таблицы  цифрового  кода, перешифровальные

блокноты  с  вырванными  использованными листами,  немецкие  топографические

крупномасштабные  карты с нанесенным  на  них маршрутом  движения  из района

Бобруйска, личные письма и фотографии.

     Судя по записям в блокноте капитана Гебба, в пути группой дважды велось

наблюдение  за железной дорогой: в первом случае - трое  суток, во втором  -

около двух. Пункты  наблюдения не указаны, и установить их не  представилось

возможным.

     Как  явствует  из  маршрута,  12  или  13  августа  группа проследовала

северной  опушкой  Шиловичского  лесного  массива,  где,  судя  по  отметке,

устраивала  привал.  Не  исключено,  что  захваченная  нами  рация  является

разыскиваемым передатчиком с позывными КАО.

     Буняченко".

 

 

          ШИФРОТЕЛЕГРАММА

 

 

     "Срочно!

     Буняченко

 

     Рацию  и  все документы ликвидированной группы  немедленно  доставьте в

розыскной отдел Управления.

     Егоров".

 

 

          25. В ПОЛДЕНЬ НА АЭРОДРОМЕ

 

 

 

     -  Ты хотел  танцевать  от  текста - танцуй! - сумрачно  сказал  Алехин

Таманцеву и взял папиросу, предложенную Поляковым. - Благодарю.

     Они стояли втроем  у  "виллиса"  на  краю аэродрома, возле одноэтажного

здания отдела контрразведки авиакорпуса.  В  руке  Поляков держал  несколько

листков - он только что прочел Алехину и Таманцеву дешифровку и ориентировку

о Павловском.

     - Разрешите, - попросил Таманцев у Полякова и взял листок с текстом.

     -  Ждешь  его  как  манны  небесной... -  с досадой  заметил  Алехин  и

нетерпеливо прикурил. - Благодарю... А первый перехват, от седьмого августа?

     - С тем,  очевидно,  задержка... - Поляков недовольно шмыгнул  носом. -

Приказание о  внеочередной расшифровке касалось  обоих. Очевидно, задержка..

Шифр сложный, а они еще, наверно, меняют ключ. Я буду звонить и напомню.

     -  Квалифицированная разведсводка... - рассматривая  текст,  проговорил

Таманцев.

     - И все?

     - Наблюдение за перевозками... за железной дорогой... - глядя в текст и

напряженно  соображая,  не  сдавался  Таманцев.   -  Это...   должно   быть,

резидентура...

     - И все? - не унимался Алехин.

     - А что, в Москве тоже так думают, -  с почти неуловимой иронией сказал

Поляков; он посмотрел на второй лист и прочел: - "Судя  по тексту, вы имеете

дело  с  крупной  квалифицированной  резидентурой,  действующей  с  заданием

оперативной  разведки  в  тылах  вашего  и  сопредельных  фронтов.  Очевидно

наблюдение  за железной дорогой  на  линии Гродно  - Белосток;  не исключены

челночные  маршруты  Вильнюс  - Белосток (через  Гродно)  и  Вильнюс - Брест

(через Лиду - Мосты - Волковыск)..."

     - И все?

     -  Нет, почему  же... - Поляков  посмотрел в  текст.  - "...  предлагаю

принять    активные   меры...   Обращаю   Ваше   внимание...   Обеспечьте...

докладывайте..."

     - Да, из этого шубы не сошьешь,  - возвращая  листок  с текстом, сказал

Таманцев. - Кстати,  территориально  Белосток и  все,  что  южнее  Гродно, -

Второй Белорусский фронт.

     - Но все остальное-то наше! И в эфир они выходят у нас.

     - Есть  место выхода  рации в эфир,  есть текст  и  кое-какие улики,  а

зацепиться  не за что... -  вроде бы  рассуждая  вслух, неторопливо произнес

Поляков. - Скверно... Безусловно  наблюдение  за железной дорогой, причем не

визуальное, со стороны, а где-то на станциях...

     - Будто под брезент заглядывают, - заметил Алехин.

     - Маршрутники или фланеры?* - спросил Таманцев;

     он во всем любил конкретность, определенность.

     -  Очевидно,   стационарное  наблюдение   **,  -  глядя   на  Полякова,

предположил Алехин.

     - Скорей всего комбинированное... - сказал подполковник. - Это опытные,

знающие свое дело люди...

     - Судя по тексту, не немцы и, очевидно, не аковцы.

     ----------------------------------------

     * Термины агентурной  разведки.  Фланеры  -  агенты,  которые  собирают

разведывательные сведения (главным  образом о передвижении войск и техники),

перекочевывая со станции на станцию, нигде при этом подолгу не задерживаясь,

чтобы не привлекать к себе внимания. Маршрутники в отличие от фланеров ведут

визуальное  наблюдение  преимущественно в  пути,  при  проезде в  поездах  и

эшелонах.

     Наилучшая  маска  для фланеров и маршрутников во  время войны - форма и

документы   военнослужащих.   В   начальный   период   Отечественной   войны

фланирование   по   железнодорожным   узлам   прифронтовой  полосы   нередко

осуществлялось немецкими агентами под видом эвакуированных граждан.

     ** Стационарное  наблюдение  - систематическое визуальное наблюдение  в

одном пункте.

     ---------------------------------------------------------------

     - Я же говорил: агенты-парашютисты! - воскликнул Таманцев.

     - Возможно,  -  уклончиво сказал Поляков; он, как всегда, до последнего

не  хотел  отсекать  и  другие  версии.  -  Причем  связанные  с  агентурой,

оставленной  немцами на оседание...  Попытаемся установить,  в каких пунктах

ведется наблюдение...

     - Тут нужен анализ движения эшелонов по всем этим линиям...

     - Все,  что  касается анализа  движения, я  беру  на  себя...  - заявил

Поляков и взглянул на  следующий лист: - Теперь  Павловский... Независимо от

того, имеет он отношение к  разыскиваемой нами рации или нет, его необходимо

взять! Не  теряя  времени и  непременно живым.  И тех, кто с  ним, - тоже!..

Поручить это придется Таманцеву.

     - А кто же у меня останется? - попытался улыбнуться Алехин.

     - Я!.. Другого решения у меня нет. Дадим ему двух человек от  Голубова.

Возможно, нужна  продуманная,  тщательно организованная ловушка или засада -

действуйте по  обстоятельствам. Но  займитесь  этим  сегодня  же, немедля!..

Одновременно, - он  перевел взгляд на  Таманцева, -  сделайте все,  чтобы до

вечера отыскать этих двух, что были вчера на хуторе, и разобраться с ними.

     - Хозяин  хутора некто  Окулич,  -  сказал  Алехин,  -  характеризуется

положительно.  Во  время  оккупации  был   связан  с   партизанами.   Ничего

компрометирующего на него нет.

     - Тем лучше. Поедешь насчет засады - заскочи к нему и поговори...

 

 

          26. АЛЕХИН

 

 

 

     К Окуличу я заехал по  дороге, но его не оказалось дома, и поговорить с

ним в этот день мне не удалось.

     Для  организации  продуманной, тщательно  подготовленной  ловушки,  для

того, чтобы как-то обставить и разрабатывать связи Павловского, у нас просто

не  было времени. Реальным  же было  устройство  засады в местах  вероятного

появления Павловского, точнее, в одном из мест - на большее у нас не хватило

бы людей.

     Таким местом мне прежде всего представился северный край Каменки, где у

околицы проживала тетка Павловского, Зофия Басияда, единственная его близкая

родственница в этом районе. Мысль о ней не оставляла меня все утро в Лиде, о

ней более всего я размышлял и приехав на Каменские хутора.

     С участковым милиционером мне повезло. Немолодой  и не очень грамотный,

он обладал мужицкой сметливостью, памятью и  хитрецой. Он партизанил в  этих

местах, знал  здесь многих, причем  держался  с  крестьянами запанибрата,  и

разговаривали с  ним  охотнее, да  и  откровеннее, чем со мной  или  с любым

незнакомым человеком. Сняв  пилотку и погоны, я работал под видом сотрудника

милиции, впрочем, никому не представлялся.

     Поводов  для  бесед с  местными  жителями  у нас  оказалось  более  чем

достаточно.  Четыре  дня  назад  невдалеке  от  Каменки обстреляли  воинскую

автомашину, шофер и  сопровождающий  были  убиты,  из кузова растащили около

сорока  комплектов  военного  обмундирования.  Последнее  время   в   округе

участились ночные кражи, преимущественно продуктов, из амбаров и погребов; в

двух случаях предварительно были отравлены собаки. Забирали в основном муку,

сало, а в  одном  месте умудрились  без шума унести кабана  весом  пудов  на

десять - хозяева даже не проснулись.  И еще был  ряд  разных дел: подпольное

акушерство, пьяные  драки, подделка документов, попытка членовредительства с

целью уклонения от мобилизации и тому подобное.

     Откровенностью,  разумеется,  нас не  баловали.  Все,  что  удалось мне

узнать,  складывалось  по  крупицам, выуженным в  разговорах на  отвлеченные

темы,  причем  в   услышанном  отсутствовало  единогласие,  необходимое  для

уточнения и перепроверки, - сведения были во многом противоречивы.

     Примечательно,  что  Павловский-старший  и  его  сестра  Зофия  Басияда

характеризовались большинством положительно,  о Свириде же отзывались  как о

человеке недобром, мелочно-корыстном и завистливом.

     С ним я встретился и разговаривал один  на один. Высмотрел издалека  на

поле, подобрался незаметно и окликнул из кустов.

     Вел  он  себя  спокойней  и  несравненно  сдержанней,  чем  при  первом

разговоре в орешнике. Он  явно  замкнулся, сам  уже ничего  не  рассказывал,

только отвечал на вопросы односложно и, как я почувствовал, весьма неохотно.

Более того, у меня возникло ощущение,  что он  локти себе кусает  -  зачем в

прошлый раз наговорил мне лишнего. Что же позавчера толкнуло его на это?

     Патриотические  побуждения  в  данном  случае  я  исключал.  Зависть?..

Корысть?.. Неприязнь?.. Ненависть?.. Чувство мести?..

     Само   собой  напрашивалось  довольно  правдоподобное   психологическое

построение. Павловский и Свирид - ровесники, один сильный, преуспевающий (по

понятиям  горбуна),  другой  -  физически неполноценный  и  неудачливый. Тут

возможны  и  зависть  и  неприязнь -  они в характере  Свирида, но  это, так

сказать, постоянный, долговременный фактор - причина. А повод, толчок?..

     Все  это вроде бы прояснилось, когда  в  разговорах на  хуторах я узнал

подробнее о  Юлии, той самой Юлии, о ком сообщалось в  записке,  посланной в

тюрьму Павловскому-старшему.

     Что она батрачка Павловских,  я  выяснил у участкового еще по дороге. А

тут обнаружилось,  что  она  ни  больше ни меньше,  как младшая  сестра жены

горбуна, Брониславы.

     То, что я о ней по частицам узнал, выглядело в целом так.

     Антонюк  Юлия Алексеевна, 1926  года рождения, белоруска, католического

вероисповедания, уроженка деревни Белица  Лидского  района, образование  два

класса.

     Сирота; с тринадцати лет в услужении у Павловских.

     Якобы  нещадно эксплуатировалась Павловским-старшим; по  другим данным,

относился он к ней как к родной, очень хорошо.

     "Файная"*,  -  это отмечали  почти  все.  В период  оккупации одевалась

нарочито  неряшливо, грязно. Будто бы неделями не умывалась, чтобы  избежать

приставаний немцев. По другим данным, тайком встречалась с каким-то немцем и

от него прижила ребенка - девочке полтора года, зовут Эльза.

     Как бы  то  ни  было,  во  время  оккупации  имела какой-то  аусвайс**,

документ, который помог ей избежать отправки  на работу в Германию (а может,

ее отстоял фольксдойче Павловский-старший?).

     В первых числах  июля,  перед  приходом  наших  войск,  якобы уехала  с

немцами в Германию, во всяком случае, отсутствовала около полутора  месяцев.

Вернулась  два  дня  назад под  вечер, примерно за  сутки  до моего  первого

разговора со Свиридом.

     Как  выяснилось, после отъезда Юлии Свирид  забрал все ее вещи к себе в

хату, а  по  возвращении кое-что не захотел отдать. Очевидно, из-за  этого и

происходил скандал позавчера, когда я зашел к нему в хату. Юлии там не было,

но  заплаканные  женщины  -  жена  Свирида и  его  старуха мать,  - полагаю,

уговаривали горбуна вернуть все по принадлежности.

     ----------------------------------------

     * Файная - красивая (польск.).

     ** Аусвайс -  удостоверение  личности, выдававшееся жителям на временно

оккупированной немцами территории.

     ---------------------------------------------------------------

     Примечательно,  что  он,  в  прошлый  раз   по  собственной  инициативе

заявивший, что у него в доме есть фотографии Павловского,  и сам пообещавший

принести их мне,  теперь  сказал,  что не смог найти ни одной.  Фотокарточки

были необходимы  для  розыска, и, чувствуя,  что на этого  человека  сильнее

всего действует страх, я с волчьим, наверное, выражением лица и  откровенной

угрозой сказал ему, что он, очевидно, захотел обмануть советскую власть, так

вот,  у  него  это  не  получится. Я  заверил его,  что  все,  о чем  он мне

рассказал,  останется между  нами, однако если он не  будет помогать  нам  и

дальше  и не принесет  немедля  фотографии  Павловского, то пусть пеняет  на

себя. Он даже не представляет, пригрозил я, что тогда с ним будет.

     Такое  наглое  запугивание,  как  я  и  рассчитывал,  оказалось  весьма

действенным. Во всяком  случае,  спустя минуты он принес  и  отдал  мне  две

хорошие  отчетливые   фотографии   Павловского.  Их  следовало  переснять  и

размножить - это без труда сделали  бы в отделе контрразведки авиакорпуса, -

но прежде надо было показать их Таманцеву.

     Я уже послал за ним  машину в Лиду на станцию, как мы договаривались, и

ждал его  с  нетерпением. Не только потому,  что хотелось  поделиться  с ним

своими соображениями  и послушать его, но и потому, что требовалось засветло

выбрать  место,  наиболее  подходящее для  засады,  а  решающее  слово  тут,

конечно,  было за  ним.  Относительно места для засады  -  за  ним,  что  же

касается выбора  объекта  наблюдения  -  за мной, и тут уж  я не  имел права

ошибиться.  Он  должен  был  приехать  с минуты  на  минуту,  а  я  все  еще

раздумывал...

 

 

          27. В ПАРИКМАХЕРСКОЙ

 

 

 

     От   солнца  и   духоты   разламывалась   голова.   Упрямо   передвигая

натруженными,  зачугуневшими  ногами,  Андрей   дошел   до  перекрестка.  На

противоположном углу в сколоченном из досок домике помещалась парикмахерская

Военторга - за день Андрей уже раз пять заглядывал в нее.

     Не хотелось  переходить на солнечную  сторону, и  какие-то мгновения он

колебался. Затем пересек улицу, поднялся на крыльцо, к порогу и... обнаружил

того самого лейтенанта, которого видел вчера на хуторе у опушки Шиловичского

леса.

     Лейтенант  сидел  в  кресле,  и мастер,  чернявый  узкогрудый  старик с

большим крючковатым носом, стриг его.

     Андрей невольно окинул взглядом улицу - с кем бы

     посоветоваться?! - хотя знал, что ни Алехина, ни Таман-цева  поблизости

нет. Затем  сел на  лавочку  на  крыльце и  скосил глаза в раскрытую настежь

дверь.

     У столиков  с зеркалами помещались три  обшарпанных  деревянных кресла;

кроме  чернявого  старика,  работали  еще две парикмахерши:  толстая,  уже в

годах,  но быстрая, с  бесчисленными кудряшками на  голове, и  очень молодая

хорошенькая девушка в чистом аккуратном халатике и сапожках.  Слева у самого

входа  была прибита  вешалка, далее  на  расставленных  вдоль  стены стульях

ожидали своей очереди пятеро  военнослужащих: худой  длиннолицый  военврач с

погонами капитана  медицинской службы (он читал газету); младший лейтенант -

летчик,  миловидный,  пухлощекий,  совсем  еще  мальчик;  старшина, тоже  из

авиации,  одетый  весьма  нарядно,  в летнем  офицерском  обмундировании,  с

планшеткой на длинном ремне, и два солдата-артиллериста.

     Шестой же - сержант-танкист, за кем Андрей занял очередь, - курил возле

дверей.

     --... Павлик Федотов из Двадцать пятой, - рассказывал  старшина-авиатор

молоденькому летчику, - сбил вчера тридцатого  фрица... Мужик! - восторженно

воскликнул  он,  подняв вверх большой палец.  -  Выпьет  два литра  - и  как

огурчик!..

     - Следующий! -  утирая потное лицо платочком  и вздыхая, позвала полная

парикмахерша;  от жары она  страдала,  очевидно,  более  всех,  но  работала

проворнее, чем старик или молоденькая.

     - Ваша очередь, - сказал военврач старшине.

     -  Я пас!  - ухмыляясь,  небрежно сообщил старшина и указал глазами  на

хорошенькую девушку. - Жду мастера.

     Военврач торопливо сложил газету и, сняв очки, уселся в кресло. Бриться

он  не пожелал и,  брезгливо оглядывая не  первой свежести простынку и халат

толстой парикмахерши, подробно объяснил, как именно его постричь.

     Андрей потихоньку рассматривал в зеркале лейтенанта.

     Тот  с довольно флегматичным видом, как-то расслабленно сидел под белой

простынкой в кресле,  откинувшись на спинку, положив  руки на подлокотники и

время от времени полуприкрывая  веки;  чернявый.  мастер, не спеша  действуя

ножницами, подстригал его длинные белокурые волосы.

     У  лейтенанта было славное простое лицо,  большие  светлые глаза  - как

показалось Андрею, в них было что-то задумчиво-усталое.

     Андрей  припомнил, что  в дивизии, где он воевал,  в соседнем полку был

начхим,  удивительно похожий на этого  лейтенанта, -  бедняга подорвался  на

мине, его разнесло на части...

     В  раскрытую  дверь из парикмахерской  плыл  сладковатый запах  дешевой

парфюмерии; там, в духоте, было еще хуже, чем на улице, и дышалось с трудом.

Назойливо жужжали десятки мух, норовя усесться на потные лица.

     Старшина из авиации негромко,  но оживленно рассказывал юному летчику о

воздушных  боях. Тот слушал с явным интересом,  больше молчал,  лишь изредка

поддакивая  или  понимающе  улыбаясь.  Это  был  разговор  избранных,  густо

пересыпанный   специальными   авиационными   терминами    и   сопровождаемый

выразительной  жестикуляцией старшины: движениями ладоней он весьма наглядно

изображал различные маневры воздушного боя.

     Судя  по разговору, это  был  человек знающий и бывалый: ему доводилось

сбивать  "мессершмитты" и "юнкерсы",  бомбить Кенигсберг  и  обстреливать  с

воздуха немецкие эшелоны. Об известном летчике он говорил  так,  словно  тот

был его близким приятелем и  общался с ним повседневно; о различных системах

самолетов он рассуждал свободно  и уверенно, как пилот, самолично испытавший

их  летные  и  боевые  качества.  Он  знал  решительно все,  и  было  только

непонятно, в какой,  собственно,  авиации  он служит:  в  истребительной,  в

штурмовой или бомбардировочной?

     Незаметно  рассматривая  в  зеркале  лицо  лейтенанта,  Андрей  пытался

определить,  прислушивается  ли  он  к  разговору  или нет. Было  совершенно

очевидно:  лейтенант не проявляет  интереса  ни  к  тому, что  происходит  в

парикмахерской, ни  к тем, кто  в ней находится. Выражение лица у  него было

безразлично-вялое и  даже немного сонное  - может, оттого, что  он тоже  был

разморен жарой. Временами, поворачивая голову, он разглядывал в зеркале свою

прическу, дважды трогал рукой волосы на затылке и что-то говорил мастеру.

     Когда лейтенант  смотрел в  зеркало, Андрей,  чтоб не встретиться с ним

взглядом, рассматривал плакаты, расклеенные на стенах парикмахерской.

     Один из плакатов - "Болтун - находка для шпиона!", - висевший на видном

месте, меж зеркал,  и, пожалуй,  наиболее броский,  привлек внимание Андрея.

Пожилая  работница,  приставив   палец  к  губам   и  гипнотизируя   строгим

неотступным взглядом, предостерегала:  "Не  болтай!"  Эти два слова большими

буквами были выведены внизу плаката, а в верхнем углу было написано:

     Будь начеку!

     В такие дни подслушивают стены.

     Недалеко от болтовни

     и сплетни до измены.

 

     Взяв гребень с ваткой, чернявый  расчесал лейтенанту волосы, сделал еще

несколько движений ножницами и, осмотрев свою работу с разных сторон, принес

из чуланчика, где горела керосинка, алюминиевый  стакан с кипятком, кисточку

и так  же  неторопливо, как и  все, что он делал, принялся править бритву на

ремне.

     В  парикмахерскую, запыхавшись, вошел  и  окинул всех  хмурым  взглядом

пожилой капитан-артиллерист с палочкой  в руках; как  оказалось, заняв ранее

очередь,  он куда-то  отлучался и,  возвратившись  как раз вовремя,  тут  же

уселся в среднее кресло к полной парикмахерше.

       ничего в  нем  нет подозрительного", - огорченно  размышлял Андрей,

глядя на лейтенанта.

     Рядом  словоохотливый  старшина  не  умолкая  рассказывал  молоденькому

авиатору:

     - Двадцать седьмую перебросили в Белосток. Вот это город! Правда, центр

побит,  но женщины!  -  Старшина восторженно  почмокал губами; только теперь

Андрей заметил,  что  тот навеселе. -  Это с нашей  Дунькой  раз, два - и  в

дамки, -  заявил он убежденно. - А  польки  не-ет!  Обхожденьице дай, ласку,

подходец. Разные там: падам  до  нужек шановни  пани, пшепрашем, пани, цалую

рончики...* И еще  вагон всякий галантерейности. Не раз вспотеешь. А иначе -

напрасные  хлопоты.  Это  тебе не  наша  Дунька:  погладил по  шерстке  -  и

замурлыкала! Не-ет!.. Обхождение дай! Подходец тонкий требуется, с виражами!

А так запросто не прошелестишь...

     Капитан-артиллерист  (ему  только намылили  лицо)  обернулся  и  угрюмо

посмотрел  на   старшину;  тот,  не  заметив,   продолжал   рассказывать  об

особенностях  обхаживания  женщин  в  Польше, о  каком-то  Березкине  из 6-й

истребительной и о  случае, который произошел  с  этим  летчиком, когда  он,

хлебнув "послеполетные" за всю эскадрилью, отправился с аэродрома в Белосток

и спьяна "пустил пузыря"**.

     Старшина совершенно не умел  молчать. Оставив Березкина, он заговорил о

новых, только  что полученных истребителях  "ЯК-3". Если о некоторых  других

самолетах  он  был  весьма  невысокого  мнения  и  называл их  не  иначе как

"дубами", "гробами" и даже "дерьмом", то о новых истребителях он отзывался с

похвалой и всячески расписывал их достоинства:

     ----------------------------------------

     * Падам  до нужек шановни  пани,  пшепрашем, пани,  цалую рончики...  -

Падаю  к  ножкам  прекрасной  пани,  прошу  прощения,  пани, целую  ручки...

(польск.).

     ** Пустить пузыря- потерять ориентировку, заблудиться.

     ---------------------------------------------------------------

     --... Устойчивы, поворотливы, в управлении  - как перышко! Но главное -

скорость!  Не  машина  -  молния!  Как-нибудь  шестьсот пятьдесят,  а это не

семечки - абсолютное превосходство! И  в маневре бесподобны. Ручку на себя -

в небе тает. И вооружение усилено. Скажи мне: есть  у немцев такая машина?..

И не снилась!..

     "Вот звонарь! - с досадой подумал Андрей. - Ну что его, за  язык тянут,

что ли?"

     - Прыщичек тут у вас, - виновато улыбаясь, сообщил чернявый лейтенанту,

неосторожно задев его бритвой около уха и заметив капельку крови.

     --... Из Тринадцатой и  Двадцать пятой тоже поехали за новыми машинами.

Нагонят этих "ЯКов" или, может, "ЛА-7" получат  - и немцам  неба не  видать.

Точно! Это тебе не сорок первый год...

     Отстранив  брившую  его  толстую  парикмахершу,  капитан-артиллерист  с

мыльной пеной на  лице и салфеткой на груди  поднялся в этот миг из кресла и

шагнул к старшине.

     - Встаньте! - потребовал он.

     Старшина,  не понимая, поднялся,  планшетка  болталась  у  голенищ  его

щегольских сапожек.

     - Трепач! - вдруг резко  сказал, вернее, выкрикнул  капитан. -  С вашим

языком не в авиации служить, а коров пасти!.. Идите отсюда!..

     Мастера  обернулись на шум;  весь  красный, старшина еще какое-то время

продолжал стоять, затем медленно прошел к выходу и, поймав участливый взгляд

смазливой  парикмахерши,   остановился   вполоборота  у  двери  и  попытался

улыбнуться: улыбка получилась растерянная и неестественная;  вся развязность

и бойкость  сразу  слетели с  него. Постояв  так секунды,  он вышел. Младший

лейтенант  - летчик,  с которым  он  говорил,  -  покраснел как  кумач;  все

молчали.

     - Вы мне  йодом  помажьте,  - негромко  промолвил в наступившей  тишине

старому мастеру лейтенант; он менее других обратил внимание на это небольшое

происшествие, он был  занят осмотром  пореза и заметно тревожился.  - А  то,

знаете...

     - Не извольте  беспокоиться, -  услужливо заметил чернявый. - Сделаем в

лучшем виде...

     Капитан-артиллерист снова сел в кресло и, подергивая

     головой и нервно поправляя салфетку у воротника, с  возмущением говорил

в это время парикмахерше:

     - Трепется и трепется. Как баба! Противно слушать!..

     - И  верно! Мы, женщины, куда  как разговорчивы, -  вдруг  не  к  месту

певучим голосом сказала парикмахерша, игриво и весьма глупо  улыбаясь. - Все

от простоты нашей, откровенности!.. И страдаем всегда за это...

     -  Уж  вы откровенны!  -  мрачно и с  раздражением  сказал  капитан.  -

Трепачишка чертов! Сопляк!.. - Он никак Не  мог успокоиться.  -  Знаю я вашу

простоту, - он похлопал себя по шее, - на своей шкуре испытал!

     И, проведя ладонью по выбритой  щеке, тем же  злым,  возбужденным тоном

спросил:

     - Вы  думаете,  он летает?.. Писарюга  какой-нибудь!  Или на  аэродроме

самолетам  хвосты вертит.  А  я  вгорячах  промашку  дал: его, разгильдяя, в

комендатуру отправить надо было!..

     Между тем лейтенанту приложили к лицу горячую салфетку - компресс.

     -  Я  за  вами,  -  поднимаясь,  напомнил  Андрей  сержанту.  -  Сейчас

п-приду...

 

 

          28. ВОТ И ВТОРОЙ!

 

 

 

     Выйдя  из  парикмахерской,  лейтенант,  подстриженный  и  похорошевший,

взглянул  на  часы, закурил  и  неторопливой  походкой направился в  сторону

станции. Андрей на значительном расстоянии следовал за ним.

     Как и большинство  его сверстников, лейтенант с  откровенным  интересом

поглядывал на встречных девушек и молодых  женщин; остановился у афиши кино,

прочитал, попытался заговорить с худенькой  блондинкой, впрочем, безуспешно.

Пошел  дальше, вид у него был довольно  беззаботный, однако  он  не  забывал

отдавать  честь, причем делал  это  четко, с  той легкостью, какая  отличает

служащих  в  армии  не первый  год. У  железнодорожного  переезда он  бросил

окурок,  который, как  перед  этим  и спичка,  был тут же  украдкой подобран

Андреем.

     Во всем  облике лейтенанта,  в его фигуре,  лице,  походке, поведении и

обмундировании,  не   было  ничего  примечательного   или   необычного,  как

говорится, не  на чем  взгляд  остановить; за годы  войны Андрею приходилось

видеть десятки, если не сотни, таких юношей в военной форме.

     Вслед за лейтенантом Андрей вышел на пристанционную  площадь, где вдоль

штакетника стояло несколько автомашин.

     - Товарищ полковник, - послышалось совсем рядом, - разрешите...

     Андрей  обернулся и буквально в  двух  метрах  от себя увидел  стоящего

навытяжку  возле   полуторки   Таманцева  и  рядом  с  ним  двух  незнакомых

усмехающихся  офицеров  - капитана  и  старшего  лейтенанта,  как  догадался

Андрей, прикомандированных.

     - Виноват, - дурачился Таманцев. - Разрешите обратиться...

     - Т-ты еще не уехал? - не обращая внимания на подначку, удивился Андрей

и, жестом  подозвав Таманце-ва, указал взглядом на идущего впереди, метрах в

сорока, лейтенанта.

     Таманцев посмотрел и сразу сделался серьезным.

     - Где ты его достал?

     - В п-парикмахерской.

     - Молодчик!

     Таманцев уже принял решение и, оборотясь, велел двум офицерам:

     - Ждите меня!

     Он и Андрей последовали за лейтенантом. Тот направился в конец станции,

где возле столовой  продпункта,  очевидно, поджидая его-,  стоял круглолицый

капитан.

     -  Вот и второй, - обрадованно сказал Таманцев  и посмотрел  на часы. -

Без трех минут четыре... Надо полагать, они условились здесь встретиться...

 

 

          x x x

 

 

 

     Капитан и лейтенант обедали долго,  около  часа,  по-видимому никуда не

торопясь.  Тем  временем Таманцев и  Андрей  лежали  на траве за низкорослым

крапивником метрах в пятидесяти от столовой. В  тени места,  пригодного  для

наблюдения, поблизости не было, приходилось снова жариться на солнце.

     Таманцев  внимательно рассмотрел  окурок,  затем  сравнил две обгорелые

спички - брошенную лейтенантом и найденную в лесу на поляне, - они оказались

разными.

     - Все  это фактики... - вздохнул он и, бережно завернув окурок и спички

в старое письмо, уложил в плексигласовый портсигар и спрятал в карман.

     - Топаешь целый день, - заметил он погодя, - и дела будто не делаешь, а

устанешь как собака и проголодаешься. Ты ел чего?

     - Нет.

     -  И  я тоже. - Таманцев жадно потянул носом, ему все казалось, что  от

столовой доносится запах мясного борща. --

     Сейчас бы чего-нибудь кисленького... - мечтательно произнес он, - вроде

жареного поросеночка!.. С хренком! И пивка бы пару бутылочек со льда...

     Андрей  угодил  рукой  в крапиву и, растирая ожженное место, осматривал

небо.

     - Ну и ж-жарынь... Как бы грозы не было.

     - Грозой сыт не будешь... А они обедают, - кивая в сторону столовой, не

унимался  Таманцев.  -  Сегодня там  борщ мясной  с помидорками и гуляшик  с

макаронами. Такой гуляшик - пальчики оближешь!

     - А ты откуда з-знаешь?

     -  А  я не знаю, я только так думаю...  Да-а, пожрать не мешало бы! Как

говорил товарищ Мечников, еда - самое интимное общение человека с окружающей

средой. А уж он-то соображал...

     Таманцев дважды со стороны  кухни подходил к  продпункту и заглядывал в

уставленный  длинными  столами большой  зал,  но  зайти  внутрь не  решился:

кормили  маршевый  эшелон,  в  столовой,  как  и  вообще  на  станции,  было

многолюдно, но офицеров - единицы. И рисковать - вести  наблюдение  в  самом

помещении - не стоило, тем  более что круглолицый капитан и лейтенант сидели

за столом одни.

     Когда  же,  пообедав, они вышли  из столовой, закурил только лейтенант;

капитан, очевидно, был некурящим.

     Медлительной  походкой  сытно  пообедавших  людей  они   направились  в

расположенный рядом агитпункт, где, сидя у открытого окна, минут  пятнадцать

читали газеты.

     Оставив Андрея  наблюдать, Таманцев зашел к своему знакомому, помощнику

коменданта  станции,  который  находился  неподалеку,  в  здании  блокпоста.

Дождавшись,  когда   наблюдаемые  вышли  из  агитпункта,  Таманцев  подозвал

помощника  коменданта  к  окну  и  показал  ему офицеров.  Тот  сказал,  что

лейтенанта  он  наверняка видит  впервые,  капитана  же  вроде  встречал  на

станции, но не ручается, так как, мол, ежедневно проезжают "тысячи офицеров"

и всех не упомнишь.

     - А зачем они тебе? - поинтересовался он.

     - Хотел бы знать - кто они.

     - Всего-то?! - хмыкнул  помощник коменданта. - Сейчас приглашу их-и все

узнаем.

     --Нет, нет, это не годится...

 

 

          29. НА СТАНЦИИ

 

 

 

     На  путях станции, где  находилось семь  воинских эшелонов с  людьми  и

техникой,  царило обычное  для  прифронтового железнодорожного  узла  шумное

оживление.

     Солдаты  и  сержанты  кучками теснились  меж  составами, на  перроне  и

окрест, гомонили,  бегали  с котелками и фляжками, таскали  ведра и  бачки с

варевом, обедали, щелкали семечки, плясали, играли в "жучка", мылись и  даже

стирали. Пронзительно крича, двигался маневровый паровозик;  около  вагонов,

обстукивая  молоточками  колеса  и  хлопая крышками букс, проворно суетились

перепачканные потные смазчики; слышалось мощное дыхание и гудки паровозов.

     На  платформах  тесно,  одна  к  другой,  стояли  прикрытые  брезентами

самоходные установки,  затянутые маскировочными сетями длинноствольные пушки

со  следами  еще  заводской  смазки,  замаскированные ветками полевые кухни,

легковые   и  специальные  автомашины.  Кое-где  над  эшелонами,  как  руки,

прикрывающие от удара с воздуха, вытянулись стволы зенитных орудий.

     На  одной из  платформ у тупорылой,  угроюмого  вида  гаубицы  возились

рослые,   мокрые   от   жары   и   напряжения   артиллеристы.   Молодцеватые

казаки-гвардейцы с обязательными чубами, в фуражках, где-то на самом затылке

лихо  заломленных  набекрень,  и  шароварах  с красными  лампасами  прямо  в

теплушках, откуда несло крепким  запахом навоза и лошадиного пота, чистили и

обливали водой  коней. За  их работой из  соседнего состава  с выражением на

лицах  высокого  достоинства,  превосходства  и  явного пренебрежения  молча

наблюдали молоденькие морячки в форменках и тельняшках.

     Бывалые солдаты с орденами, медалями, гвардейскими значками и нашивками

за  ранения  на побелевших  от солнца  и  стирки гимнастерках, молодые бойцы

маршевых  рот в  новеньком,  только  со склада  обмундировании,  танкисты  в

надетых на голое тело замасленных комбинезонах, пехотные  офицеры в полевых,

с зелеными звездочками фуражках, морские лейтенанты в щегольских мичманках с

золотистыми  крабами,  летчики  в  пилотках  с  голубым  кантом  и  хромовых

шлемофонах - кого здесь только не было!

     Все   это  разнородное  войско  -  видавшие  всякие  виды   гвардейские

подразделения, одетые с иголочки маршевые роты и офицерские команды, вся эта

новенькая, без царапинки техника - все двигалось к фронту, навстречу тяжелым

и для многих последним боям...

     Простираясь   широкой  полосой  своих  оперативных  тылов  к  северу  и

юго-западу,  фронт,  по существу,  начинался  уже  здесь, только  пушки  еще

молчали, а действовали паровозы.

     Но мысли  о  предстоящих  боях  и  о  смерти,  должно  быть, мало  кого

занимали. Со всех сторон слышались громкий

     разноголосый говор, веселые, а подчас соленые прибаутки, звуки гармошек

и взрывы хохота. О противнике же было положено  думать лишь тем, кто дежурил

на   платформах    у   зениток    и    счетверенных   пулеметов,   да    еще

летчикам-истребителям, что барражировали в знойном небе высоко над станцией.

     Андрей  не  без волнения ожидал, что  круглолицый  капитан  и лейтенант

затеряются  в  толпе  и  будут  толкаться  меж  составами,  прислушиваясь  к

разговорам и присматриваясь. Однако этого не произошло.

     Покинув агитпункт, они, не подходя к эшелонам, минут десять постояли на

перроне,  где  в  многолюдном,  очень  шумном  кругу, распаленные  азартными

выкриками зрителей, обливаясь  потом, состязались в веселом переплясе  двое:

пожилой, кряжистый, с бочкообразной грудью старшина-артиллерист (несмотря на

возраст,  вся его  тучная  фигура  дышала  здоровьем  и  силой)  и маленький

круглоголовый пехотинец, этакий задорный живчик, крепыш лет восемнадцати,  с

новеньким орденом Ленина на гимнастерке.

     Затесавшись  в толпу увлеченных  пляской  зрителей, Та-манцев и  Андрей

могли теперь вблизи хорошенько рассмотреть наблюдаемых.

     У  капитана  было  толстощекое, совершенно  круглое,  с утиным  носом и

мелкими  щербинками  бабье  лицо,  некрасивое, но очень  доброе.  За  мочкой

правого уха  темнела  родинка  величиной с горошину.  Большими  зеленоватыми

глазами он увлеченно следил за плясавшими  и улыбался.  Над  правым карманом

его гимнастерки желтела нашивка за  ранение, над левым  - виднелась планка с

ленточками ордена Красной Звезды и двух медалей.

     Лейтенант не сводил глаз с плясавшего и от души смеялся, показывая рот,

полный ровных белых зубов. В его юношеском, мягкого  очерка лице было что-то

нежное,  девичье, и  Таманцеву  он  вдруг напомнил  светловолосую  артистку,

певшую партию пастушка в единственной слышанной Таманцевым опере.

     На  обоих  офицерах  было  не  новое, но чистое  обмундирование, свежие

подворотнички, а  на  ногах - форменные,  массового  пошива  яловые  сапоги,

отпечатки которых, как еще  вчера  определил  Таманцев, несомненно, не имели

сходства со следами, обнаруженными у родника.

     Если Андрей разглядывал  офицеров  главным образом  с любопытством,  то

Таманцев  сосредоточенно работал:  на  всякий  случай  составлял  мысленно и

запоминал словесные  портреты  обоих  -  занятие сложное,  требующее острого

глаза, опыта и наблюдательности.

     По  перрону  пробегали   два   молоденьких  лейтенанта  -  рыжеволосый,

коренастый,  с забинтованной  рукой  на  перевязи  и  тонкий, сутуловатый, с

пачкой газет под мышкой. Увидав Андрея, стоявшего позади круга зрителей, они

бросились к нему.

     - Блинов,  ты?! Вот это встреча!.. Здорово! - вперебивку закричали они,

пожимая Андрею руку и хлопая его по плечу. - Ты где?

     - 3-здесь... - смущенно промолвил Андрей.

     -   Смотри!..  Мы-то  думали,   ты  там...  -  указал  рукой  на  запад

рыжеволосый,  и  оба продолжали: -  Говорили, ты  после госпиталя в разведку

попал... за линию фронта... А ты по тылам кантуешься...

     - А вы к-как, р-ребята? - попытался перевести разговор Андрей.

     -  Два месяца  в боях... Видишь,  по ордену прибавилось... До Восточной

Пруссии дошли... - тараторили лейтенанты. - А ты свои чего не носишь?..  Три

благодарности от Верховного...

     - Как там, в б-батальоне? Васек К-косолапов, Терпя-чий, Скоков?

     - Васек убит,  а Терпячий  в госпитале... И  комбат убит, и замполит...

Еще под  Минском...  Прямое попадание  в капэ...  -  перебивая  друг  друга,

восклицали лейтенанты. - Наумов на амбразуру лег - посмертно Героя дали... И

ротный твой погиб,  и  Фельдман... А  Басову  ноги  оторвало... И меня  тоже

хватило. - Рыжеволосый приподнял  перебинтованную руку и радостно сообщил: -

Гангрена начиналась,  чуть  не  оттяпали!..  Старого  состава человек сорок,

остальные  из  пополнения...  Нас   под  Варшаву  перебрасывают...   Идем  -

посмотришь!.. Наш эшелон на втором пути... Скоро отправляемся...

     - На втором п-пути... Сейчас, ребята...

     - Идем! - Рыжеволосый ухватил Андрея за руку.

     - Сейчас, р-ребята... Одну минуту... Сейчас п-приду... С тоской смотрел

Блинов вслед убегавшим офицерам;

     он чувствовал, как слезы, навертываются на глаза.

     - Ты что, Андрюша? - подошел к нему Таманцев.

     - Ничего, - дрогнувшим голосом сказал Андрей. - Мой п-полк...

     - Я понял...

     - Под Варшаву едут... В-васек убит... и ротный, и  к-комбат... - Андрей

отвернул лицо:  слеза все же выползла и заскользила по  щеке. - А я... ищи и

с-собирай окурки... Не хочу! - обиженно произнес  Андрей. - П-подозреваемые,

проверяемые - сам черт ногу сломит... П-пропади они в-все п-пропадом!

     -  Милый,  да если окурок нужен для дела,  за него  полжизни отдать  не

жалко! -  заверил Таманцев, поспешно  соображая,  как разрядить ситуацию,  и

вмиг настраиваясь "бутафорить"*.

     - В п-полку я ч-человеком был... Лучшим взводом к-командовал! А з-здесь

иждивенец ваш... и п-пользы от меня...

     -  Некачественно  ты  ко  мне относишься!  - сделав  обиженное  лицо  и

раздувая ноздри, заявил Таманцев. - И к Паше тоже!

     - П-почему некачественно? - запротестовал Блинов.

     - Потому!.. Если ты серьезно считаешь, что от  нас здесь меньше пользы,

чем на передовой, то... извини... Это настолько оскорбительно - нет слов!

     С  обиженным видом  и  не без  возмущения  Таманцев  развел  руками  и,

чувствуя, что теперь надо смягчать, примиряюще продолжал:

     - Ты эти завиральные мысли  брось... Какой же  ты иждивенец?.. А кто на

этих двух  наткнулся?.. Кто лейтенанта нашел?.. А след у родника?!  Дурашка,

да мысленно я тебе аплодирую!

     - Т-толку-то что?

     -  Толк будет! Как  говорил  товарищ  Христос: ищите  и  обрящете!.. Ты

пойми...  - Таманцев неожиданно обнял Андрея и быстро доверительно зашептал:

- Я обучу  тебя стрельбе по-македонски, силовому задержанию... Поднаберешься

опыта, оперативная хватка появится - да тебе же цены не  будет!.. Мы с Пашей

сделаем  из  тебя  настоящего  чистильщика!..  Волкодава!..** Да  ты  любого

парша*** голыми руками брать сможешь!..

     Пляска  оборвалась внезапно. На путях у эшелонов призывно заиграл горн,

зазвучала  повторяемая  громкими   голосами  команда:  "По   ваго-нам!..  По

ва-го-он-ам!.."    Многие   оборачивались,   высматривая,    какой    эшелон

отправляется; гармошка умолкла.

     Маленький  пехотинец,  бросив плясать,  с досадой  сплюнул  и, переводя

дыхание и  утирая платком мокрое  лицо,  вытянулся,  став  на цыпочки, чтобы

разглядеть; ему крикнули из толпы и, махнув гармонисту рукой, он,  одергивая

гимнастерку,  подошел к старшине-артиллеристу и, энергично пожимая ему руку,

ломающимся баском, улыбаясь, но с огорчением громко сказал:

     ----------------------------------------

     * Бутафорить - играть, изображать что-нибудь с какой-либо целью.

     **  Волкодав  -  розыскник,  способный  брать живьем  сильного,  хорошо

вооруженного и оказывающего активное сопротивление противника.

     *** Парш -  агент-парашютист; более распространенно: сильный, способный

оказать серьезное сопротивление противник.

     ---------------------------------------------------------------

     - Ну... бывай! Свидимся - допляшем!..

     И вслед за гармонистом пошел из круга.

     Зрители неохотно расходились. Круглолицый  капитан и  лейтенант, словно

что-то вдруг вспомнив, заторопились и, покинув перрон, направились в город.

     В их поведении не было ничего подозрительного или даже примечательного.

Если на  станции они не прислушивались к разговорам, не присматривались и не

проявляли  интереса  к  воинским  эшелонам, то  теперь они шли, разговаривая

между собой, и ни разу не оглянулись.

     Тем не менее Таманцев, как всегда,  действовал с большой осторожностью;

он следовал за офицерами на  предельно дальней дистанции, Андрей шел, отстав

от него еще на полсотни метров.

     Двигаясь таким образом, они оставили вправо развалины древней крепости,

миновали  костел и вышли  к  восточной  окраине  города.  Здесь,  не  доходя

речушки, на тихой, совсем деревенской  улочке  офицеры, приблизясь к  одному

палисаднику,  открыли калитку,  зайдя,  заперли ее  и  прошли  в дом, причем

сделали все это привычно: по-видимому, они здесь жили или не раз бывали.

     Знаком руки Таманцев подозвал Андрея.

     -  Слава богу, кажется,  причалили, - с облегчением сказал  он. - Ближе

подходить нельзя. И здесь оставаться тоже.

     Сворачивая направо, он поспешно  зашарил взглядом и, высмотрев укрытие,

подходящее для наблюдения, повел глазами влево:

     - Тебе придется обойти... за речку, вон в те кусты. Я объясню капитану,

как тебя найти. Давай!..

 

 

          30. ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

 

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Срочно!

     Егорову, Полякову

 

     По  данным НКГБ СССР,  на  территории Южной Литвы и Западной Белоруссии

действует  подпольная  организация  польского эмигрантского  правительства в

Лондоне  "Делегатура  Жонду",  имеющая  одной  из   основных  задач  ведение

оперативной разведки в тылах Красной Армии и на фронтовых коммуникациях. Для

передачи     сведении     "Делагатура"     располагает      коротковолновыми

радиопередатчиками и сложными цифровыми шифрами.

     Одним  из руководителей этой  организации является  находящийся ныне на

нелегальном положении в районе г. Вильнюса Мариан Квапинский  1906 или  1908

г. р.,  урож. г. Белосток,  в прошлом офицер польской  армии, по образованию

адвокат, сын владельца крупной нотариальной конторы в Кракове.

     Содержание перехваченной 13.08.44 г. шифрограммы рации с  позывными КАО

соответствует  информации,  весьма  интересующей  лондонский  и   варшавский

центры.   Вполне  допустима  принадлежность  разыскиваемого   передатчика  к

"Делегатуре",  не  исключено,  что  Мариан  Квапинский  и  есть  "нотариус",

упоминаемый в тексте перехвата.

     Устинов".

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     Егорову

     "Срочно!

 

     Управлением  Контрразведки 1-го  Прибалтийского  фронта  2  августа с/г

арестованы  немецкие  агенты-парашютисты Антанас Гогелис и  Владас  Жельнис,

окончившие   разведывательно-диверсионную   школу,   дислоцированную   в  14

километрах от города Быдгощ (Бромберг), в имении Вальден.

     Органами контрразведки того же Управления 11 августа захвачена еще одна

группа агентов в составе Люкайтиса, Сенкявичюса, Яцунскаса, которые окончили

ту же самую школу.

     Обеим  группам, переброшенным в тылы фронта под видом офицеров  Красной

Армии с заданием оперативной разведки, было предложено:

     а)  связаться с  действующими бандами  литовско-немецких националистов,

так называемой ЛЛА, для получения от них шпионской информации;

     б)  с целью сбора сведений о передвижениях наших войск вести визуальное

наблюдение  на коммуникациях Прибалтийских и Белорусских  фронтов, совершать

челночные  железнодорожные  маршруты, в  частности  на  линиях Даугавпилс  -

Белосток (через  Вильнюс, Гродно) и Вильнюс - Брест (через Лиду и Барановичи

или Волковыск).

     Согласно  показаниям  арестованных,  в вальденской разведшколе  создано

специальное  отделение,  где  обучаются  лица  литовской  национальности,  в

основном  скомпрометированные   пособничеством   оккупантам,  как   правило,

свободно владеющие русским языком.

     Сведения, содержащиеся в перехваченной 13. 08.44 г. шифрограмме рации с

позывными  КАО, соответствуют заданиям, полученным группами А. Гогелиса и В.

Люкайтиса. Вполне возможно,  что  разыскиваемый Вами передатчик используется

одной  из   групп  агентов,  окончивших   литовское  отделение   вальденской

разведшколы и переброшенных в тылы фронта. Ваши  соображения  по поводу этой

версии сообщите. Управлению Контрразведки  1-го  Прибалтийского  фронта даны

указания  немедленно  подробно информировать Вас обо  всех  имеющихся у  них

материалах  по вальденской разведшколе противника, а также  передать  Вам  в

случае необходимости опознавателя из числа арестованных ими агентов.

     Колыбанов".

 

 

          31. ПРИ ЧЕМ ТУТ ЮЛИЯ?

 

 

 

     Таманцев с двумя  офицерами  должен  был приехать  еще полтора-два часа

тому  назад.  Ожидая  их  в  условленном  месте, у  мостика  через крохотную

речушку, Алехин лежал близ обочины  мощенной булыжником пустынной  дороги на

успевшей остыть земле, размышлял о деле и терялся в догадках, почему они так

задерживаются.

     Еще не стемнело, но от низких сумрачных туч повечерело раньше времени.

     Звук  мотора  полуторки  он  заслышал  издалека  и  погодя,  когда  шум

приблизился, вышел на дорогу.

     Как    только   машина   остановилась,   Таманцев   и   за   ним   двое

прикомандированных выпрыгнули из кузова.

     - Капитан  Фомченко,  -  представился  плечистый, с головой, обожженной

справа от виска до затылка.

     -  Старший  лейтенант  Лужнов,  -  вытянулся  перед  Алехиным  высокий,

помоложе.

     Как  и  Таманцев,  они  были без головных уборов,  в  плащ-палатках,  с

автоматами  ППШ и вещмешками в руках; только Таманцев дополнительно захватил

еще "шмайссер"*.

     Обоих прикомандированных Алехин  наверняка видел в отделе контрразведки

авиакорпуса. Он даже припомнил, что у  капитана  на одной из медалей вмятина

от пули или осколка.

     -  Развернись   и  стань  сюда,  -  указывая   в  кусты   на  отходящую

перпендикулярно  неторную  дорогу, велел он  Хижняку  и  позвал офицеров:  -

Идемте.

     Широкой  травянистой  тропой,  обжатой с  обеих сторон кустарником, они

направились к темнеющему вдали

     лесу - Алехин и Таманцев впереди, Фомченко и Лужнов за ними.

     ----------------------------------------

     * Немецкий автомат.

     ---------------------------------------------------------------

     - Что так долго? - справился Алехин у Таманцева.

     -  Можете  проколоть  себе  дырочку  для  ордена,  -  небрежно  сообщил

Таманцев. - Мы нашли этих - капитана и лейтенанта.

     -  Кто это? -  заинтригованный  упоминанием  об ордене, поинтересовался

Фомченко.

     - Подозреваемые, - пояснил Алехин, - точнее даже -  проверяемые...  Где

они?

     -  Зашли в  дом шесть на улице Вызволенья. Судя по  всему, они там  уже

бывали. Блинов наблюдает за  ними. По данным комендатуры, фамилия капитана -

Николаев,  лейтенанта  -  Сенцов.  Прибыли из  воинской части тридцать  один

пятьсот  восемнадцать...  Цель командировки  указана стандартно:  выполнение

задания командования.

     - Блинову там не управиться, - вздохнул Алехин. - Тридцать один пятьсот

восемнадцать - это что за часть?

     - Второго Белорусского фронта. Я сделал запрос. Подполковника  не было,

потому и задержался.

     - Если они действительно из этой  части... другого  фронта, что  же они

лазят у нас по хуторам? Странно... Твои соображения?

     - Ничего примечательного. Держатся спокойно, непринужденно... По виду в

армии не новички... Их надо  понаблюдать, - заключил Таманцев. - Вы же  сами

говорите - проверяемые. Возможно, этим и ограничится... К утру будет ответ.

     - Ну уж к утру.

     - Будет, -  заверил Таманцев.  - Я сам  звонил  по  вэ-че в  Управление

Второго Белорусского. И  передал с  литером  "Весьма  срочно"... За подписью

генерала.

     -  Плачет  по  тебе гауптвахта, -  покачал головой  Алехин.  - Кончится

война, посадить на полгодика - вполне по заслугам!

     - Уж я  бы  там  отоспался.  И ряшку бы  наел  - во! -  Таманцев развел

руками.  - Есть  элементы  авантюризма,  -  со  вздохом  признал  он,  -  но

исключительно для пользы дела.

     - Там гроза...  -  оборачиваясь в  сторону  Лиды,  помолчав, проговорил

Алехин.

     - Уж это точно!.. Веселенькая  ночка вам предстоит... Таманцев осмотрел

темное небо,  потом лес впереди - выглядело все вокруг мрачно,  диковато - и

заметил:

     -  Прекрасное место  для  отдыха. В  каком отеле  для нас  приготовлены

номера?

     Алехин, будто не слыша, молчал.

     -  Распорядитесь  доставить туда  багаж,  -  не  унимался  Таманцев,  -

массажистку и педикюрных операторов.

     - Ожидают тебя с нетерпением, - принимая тон Таманцева, сказал Алехин.

     - Очень мило... А каков приказ Родины?

     - Взять Казимира Павловского и тех, кто с ним, - вполне серьезно сказал

Алехин.

     - Кто это - Павловский? - спросил Фомченко; он, видно, был любознателен

и, во всяком случае, хотел быть в курсе дела; а Лужнов молчал.

     - Агент германской разведки, - оборачиваясь, сказал Алехин.

     - Милейший парень,  - добавил Таманцев.  - Девять успешных перебросок и

четыре  железки  от  немцев...  Особо  опасен  при  задержании.  Как-то  под

настроение ухлопал трех лопухов из комендатуры.

     - Понятно, - несколько озадаченно проговорил Фомченко.

     - Ну уж - лопухов, - не согласился Алехин. - Офицера и двух патрулей. С

ним надо ухо держать востро. Я ознакомлю вас с ориентировкой и фотографиями,

- пообещал он.

     - Нам сказали... - наконец произнес Лужнов, - здесь полно банд. Правда?

     - Говорят, убивают, - Таманцев пожал плечами, - но мы не видели.

     Лужнов держал автомат наизготове,  время от  времени утыкаясь стволом в

спину Таманцеву.

     - Поставьте на предохранитель, - посоветовал  ему Алехин и улыбнулся. -

Вы летчик?

     - Летчик, - покраснев, подтвердил Лужнов и сдвинул шишечку.

     -  Восемьдесят  семь  боевых  вылетов, -  сказал за  него  Фомченко.  -

Комиссован после ранения. Как и я, грешный...

     "Вот  так...  Восемьдесят  семь боевых вылетов, а автомата, возможно, в

руках не держал. Летчики... Ладно, скажи спасибо, что этих дали".

     Они вышли к всполью и все четверо  встали за кустами. На поле, метрах в

двухстах от них, виднелся добротный дом  с мансардой, левее - две бедноватые

хаты, за ними зловеще чернел лес.

     - Это дом Павловских, - показал Алехин.

     - Он заколочен, - заметил Таманцев.

     - Да... Сам  хозяин,  Павловский-старший,  арестован как фольксдойче...

сидит в Лиде,  -  объяснил Алехин Фомченко  и  Лужнову. -  В меньшей хате, -

Алехин указал рукой, - проживает Юлия Антонюк.

     - А это кто? - нетерпеливо осведомился Таманцев.

     - Сирота... Она с детства в услужении у Павловских;

     то ли батрачка, то ли служанка - не поймсшь. Имеет дочку полутора лет.

     - От кого? - спросил Таманцев.

     -  Поговаривают, что от немца, но  я думаю  иначе... Эта  Юлия - родная

сестра жены Свирида. Кстати, вон его хата...

     - А кто это - Свирид? - вступился Фомченко.

     - Приятель  капитана, - с иронией заметил  Таманцев. - Он и подарил нам

Павловского.

     - Вот именно...  - улыбнулся Алехин и пояснил Фомченко: -  Обездоленный

человек, горбун.

     - А тетка? - озабоченно спросил  Таманцев. - У Казимира тут где-то есть

родная тетка.

     - Не здесь, а  в Каменке... Я отдаю предпочтение Юлии. На две  засады у

нас просто нет сил.

     - Нам-то все равно, где блох кормить - там или тут. - Таманцев сплюнул.

- Только  просветите.  Не  дайте  помереть дурой!  При  чем тут Юлия? Почему

Павловский должен появиться здесь?..

 

 

          32. АЛЕХИН

 

 

 

     Трудно  было  допустить,  что, попав  в эти  места после многих месяцев

отсутствия,  Павловский  не попытается  встретиться с кем-либо из родных или

близких ему людей. Но с кем?

     Отец,  которого  он,  по словам крестьян,  уважал и любил,  находился в

тюрьме, дом  стоял заколоченный,  и со стороны издалека было видно,  что там

никто не  живет.  Следовало  предполагать,  что Павловский через кого-нибудь

(скорей всего через  свою родную тетку  Зофию Басияда) постарается узнать  о

судьбе отца.

     Как  я выяснил, Басияда, истовая католичка,  без симпатии относилась  к

немцам,  запрещавшим  религиозные   службы  на   польском  языке  и  жестоко

притеснявшим  не  только рядовых  верующих,  но  и  "наместников  божьих"  -

ксендзов. Фактом было, что она, наполовину немка,  не подписала  фолькслист,

как  это сделали ее  брат  и племянник,  хотя  в  тяжелых условиях оккупации

германское гражданство давало  немалые блага. Своего единственного брата она

любила, с племянником же отношения у нее, как я понял, были не лучшие.

     Обдумывая все, что мне удалось узнать о Павловских,

     Свиридах, о  их  родственниках, я из двух вариантов  - Зофия  Басияда и

Юлия Антонюк - постепенно склонился ко второму.

     Дело в том,  что  у меня еще раньше возникло предположение, что дочка у

Юлии Антонюк от Казимира Павловского.

     Эта догадка появилась у меня, когда, узнав, кто такая Юлия, я обдумывал

текст  записки,  извлеченной  из  пирога  в  отделе  госбезопасности.  Зачем

сидящему  в тюрьме отнюдь не  сентиментальному пожилому человеку в  коротком

тайном послании сообщать, что девочка его батрачки здорова?

     Мысль эта получила  некоторое подтверждение,  когда  на одной  из  двух

фотографий  Павловского,  принесенных  Свиридом, я  не  без  труда  разобрал

стертую кем-то надпись:

     "Самой дорогой от Казика". И ниже: "1943 год".

     Кто мог  быть для Павловского-младшего "самой дорогой" в доме  Свирида?

Как  попала  туда  эта  карточка?..  Естественным  было  предположение,  что

фотография  подарена Казимиром  Юлии.  И  что  полтора  месяца  назад  после

спешного отъезда Юлии  карточка  вместе с другими ее вещами попала  в  дом к

Свириду.

     Кто  же  и когда  стер надпись?.. Возможно, Юлия - перед приходом наших

войск, - а может,  и Свирид. Примечательно, что, когда я потребовал принести

фото Павловского, он отправился к хате, зашел туда и тут же полез в погреб -

несомненно, там и были спрятаны карточки.

     Дорого бы  я дал, чтобы  узнать истину о взаимоотношениях Павловского и

Юлии, чтобы знать доподлинно, кто отец девочки.

     Кстати,  Эльзой,  именем в этих местах весьма  редким,  звали, как  мне

запомнилось  по  следственному  делу,   мать  Юзефа  Павловского  -  бабушку

Казимира.

     Мое  предположение  об  отцовстве  Павловского-младшего  представлялось

вполне  вероятным,  но  не более.  Чтобы как-то проверить его, я до  приезда

Таманцева попытался установить дату рождения девочки.

     Она  была  зарегистрирована  у  каменского  старосты  как родившаяся 30

декабря  1942  года.  В  графе  "Отец",  естественно,  красовался   прочерк,

свидетельницей при записи значилась Бронислава Свирид.

     Эта  дата,  к сожалению,  не подтверждала  мою  догадку, наоборот.  Так

случается   частенько:   фактов  нет,  одни   предположения,   доказать  или

опровергнуть  их  практически невозможно, а надо тотчас  принять  решение. И

ошибиться нельзя, а посоветоваться - для уверенности - не с кем.

     Был  у  меня,  правда, еще  небольшой довод против  варианта  с  Зофией

Басияда: Павловский переброшен, очевидно, в конце июля или в  начале августа

и за это  время повидаться с  теткой  мог бы уже не  раз.  Юлия же появилась

здесь всего два дня назад.

     Я вовсе  не тешил себя  иллюзией, что Павловского привели  сюда  только

родственные чувства. Тут наверняка был случай невольного сочетания личного с

нужным для дела, необходимым.

     Шиловичский лесной массив, безусловно, превосходное место и  для выхода

агентурного  передатчика в  эфир,  и  для устройства тайника,  где эту рацию

можно прятать, и  для  скрытной приемки  грузов  с самолета.  Павловский  же

хорошо знал  этот район,  знал до тропинки  лес,  все подъезды  и  подступы;

действовать здесь  ему,  естественно,  было  легче, удобнее,  чем  в другой,

незнакомой местности. А нам следовало иметь в виду одно немаловажное для его

поимки  обстоятельство: человек он опытный и появляться  здесь  может только

украдкой, с наступлением сумерек, преимущественно в ночное время.

     Таманцев, выслушав  мои  соображения  относительно  выбора объекта  для

наблюдения,  задал   несколько   вопрос  сов,   а   когда   в  заключение  я

поинтересовался его мнением, неопределенно хмыкнул:

     - Занятно!..

     Это, как  я расшифровал, означало: "Ваши предположения я не разделяю  и

могу камня на камне от них не оставить. Но спорить не буду и слова не скажу,

чтобы не размагничивать этих двух - Фомченко и Лужнова..."

     Его отношение я определил  правильно - прощаясь со  мной в  кустах близ

дома Павловских,  он сказал то, что обычно говорил в подобных,  сомнительных

для него, ситуациях, когда не верил в успех:

     - Что ж, наше дело маленькое...

     И, словно желая меня успокоить, напоследок добавил:

     - Придут - не уйдут.

     Мыслями  я  уже  был в Лиде. Павловский, безусловно, тоже "наш хлеб", и

постараться взять его - наша прямая обязанность. Однако никаких данных о его

причастности к работе разыскиваемого нами передатчика у нас не было, а рация

с  позывными  КАО оставалась основным заданием  группы, основной целью наших

усилий, и я ни на минуту не забывал об этом.

 

 

          33. ИХ НАДО ПОНАБЛЮДАТЬ...

 

 

 

     Предгрозовая полутьма  становилась  все более душной и  тяжелой. Жители

поспешили укрыться по домам. Улица

     была пустынна и тиха, и весь город словно замер в ожидании.

     Светомаскировка соблюдалась тщательно - ни огонька, ни тусклой  полоски

света. Сумерки  сгустились  настолько,  что,  кроме  темных силуэтов  домов,

разглядеть  что-либо  на   расстоянии  было  уже  почти  невозможно.  Андрей

перебрался через  мостик, прополз по-пластунски за кустами и залег  метрах в

двадцати напротив калитки.

     Вскоре, после  того как  он  занял  это весьма удобное  для  наблюдения

место,  из  дома  кто-то вышел и  ходил за штакетником  в  палисаде; как  ни

старался Андрей, но рассмотреть, кто это был, не смог.

     Потом  со  стороны дома  появился  большущий  кот; бесшумно ступая,  он

подошел прямо к  кустам, где лежал юноша,  и зелеными, зловеще блестевшими в

темноте  глазами с  минуту  разглядывал незнакомого  человека, затем  быстро

вернулся к дому.  "Разведал, сейчас все доложит, - весело подумал  Андрей. -

Слава богу, что не собака!"

     Прошумел в листьях  свежий  ветерок, пронесся  и  затих.  Спустя минуты

первые капли дождя, редкие и тяжелые, как горошины,  зашлепали по  траве, по

листьям,  застучали  по плащ-накидке.  Молния  огненным  зигзагом  сверкнула

невдалеке, и гроза началась.

     Андрей завернулся в  плащ-накидку, но она  была  коротка,  и  ноги ниже

колен скоро промокли.

     Гроза разыгрывалась не на шутку.

     Раздирая  темную громаду  неба, молнии  на мгновение озаряли окрест,  и

снова все погружалось во мрак, и гром внушительно встряхивал землю.

     Дождь полил  сплошной стеной, словно на небе у какого-то  колоссального

сосуда отвалилось дно и потоки воды низверглись на землю.

     Плащ-накидка пропиталась  насквозь,  затем постепенно намокло  все, что

было на Андрее: и гимнастерка,  и  брюки, и пилотка, даже в сапоги непонятно

как  набралась вода. От дневной жары  не осталось и следа, холодная мглистая

сырость плотно охватывала тело. Зубы  у  Андрея выбивали частую  дробь, да и

весь он дрожал.

     "Нужно в любых  условиях  ничего не упустить и себя не расшифровать", -

наставлял  самого себя Андрей;  на память  ему пришел случай  с Таманцевым в

Смоленске.

     Зимой, после освобождения  города, за  одним из домов было  установлено

наблюдение:  по  агентурным  данным,  в  нем   находилась  явочная  квартира

германской разведки.  Таманцев,  придя  на  смену,  определил,  что наиболее

удобное место для наблюдения - старая, заброшенная уборная

     посреди  двора. Еще до рассвета он залез внутрь,  и напарник запер его,

заложив дверь доской - так было прежде.

     Мороз был около двадцати градусов. Когда же Таманцев попытался греться,

переступая с ноги на ногу, то оказалось, что ветхое сооружение  от малейшего

движения  скрипит  и шатается  -  того  и  гляди  развалится.  По  двору  же

беспрестанно ходили.

     Чтобы не  обнаружить  себя, Таманцев вынужден был простоять не шевелясь

свыше  десяти  часов.  Сведения  о  явочной  квартире  не  подтвердились,  и

вспоминал  он об  этом приключении с  улыбкой, хотя кончилось  оно  для него

весьма  печально:  он  так  поморозил  ноги,  что месяца  два  провалялся  в

госпитале, где ему чуть было не ампутировали стопу.

     Меж тем гроза на какое-то  время утихла, чтобы вскоре разразиться с еще

большим ожесточением. Злостно  нарушая маскировку,  молнии блистали одна  за

другой, и где-то совсем над головой оглушающе гремело и грохотало.

     Казалось,  разгулу стихии не будет конца. Однако в десятом часу  ливень

затих так же внезапно, как и начался.  Гроза  переместилась  немного  южнее,

впрочем,  на небе не было ни  единой звездочки, и  тихий обложной дождик  не

переставал. Отдаленные молнии  полыхали чуть реже, каждый раз выхватывая  на

мгновение из мрака темные от дождя домики и палисады.

     При  одной из  вспышек  Андрей  увидел  бредущую  под  дождем  фигуру в

плащ-накидке  и,  уже когда снова  все погрузилось в темноту, сообразил, что

это Алехин - приехал и ищет его.

     Надо было  как-то дать о себе знать. Условные сигналы  для леса  Андрей

помнил, но  как  это  сделать сейчас, в городе, не представлял.  Лишь  минут

через десять капитан, искавший  его в темноте чуть ли не ощупью, приблизился

настолько, что Андрей решился и тихонько окликнул его.

     - Ну как, они в доме? - прежде всего осведомился Алехин.

     - Д-да...  - силясь не  стучать  зубами, проговорил Андрей. - Никто  не

выходил.

     - Порядок... Тогда  порядок, -  облегченно сказал Алехин, запахиваясь в

плащ-накидку, и улегся на мокрую землю рядом с Андреем.

     Светящиеся зеленые стрелки показывали без  четверти десять.  "Неужто до

утра придется валяться здесь в грязи, дрожа от холода и сырости?" - сомнение

в необходимости наблюдения за домом ночью одолевало Андрея.

     Время   тянулось  нестерпимо  медленно;  Андрею  показалось,  что  часы

остановились,  -  он  поднес  их  к уху,  услышал  ровное  тиканье  и  снова

всмотрелся в темноту. "Вот гадство, -  невесело подумал он. - Они себе  спят

спокойненько, а ты - мерзни!"

     Алехин недвижимо  лежал  в  метре от  него  по  ту сторону  куста.  При

вспышках  молнии был виден профиль его скуластого, прикрытого  до самых глаз

капюшоном лица.

     Наконец  Андрею  стало  невмоготу, и  дрожащим  от  холода  голосом  он

нерешительно позвал:

     - Т-товарищ к-капитан.

     Алехин шевельнулся и шепотом спросил:

     - Чего?

     - Вы д-думаете, к-кто-нибудь выйдет?

     -  Думаю, надо  продолжать  наблюдение,  -  сказал  капитан,  и  Андрей

пожалел, что задал этот вопрос.

     - Но до утра х-хождение з-запрещено, - попытался как-то аргументировать

он.

     - Ты вчера ходил, тебя кто-нибудь задерживал?.. А в дождь  тем более...

Ты погрейся, - предложил капитан. - Только без шума! И не подымайся...

     Андрей,  подумав,  перевалился на  спину  и заелозил  на  плащ-накидке,

быстро и с усилием двигая руками и ногами; но согреться ему не пришлось.

     - Тихо! - Алехин схватил его за плечо.

     Свет  желтой неяркой  полосой вырвался от  дома и тут же погас.  Сквозь

реденькую пелену  дождя  капитан  в  какой-то миг  успел заметить в  дверном

просвете фигуры двух человек - кто-то вышел из дома.

     Алехин  сжал  Андрею руку. Но напрасно  они  напряженно вглядывались  в

темноту: в  трех шагах ничего не было видно.  Сквозь тихий мерный  шум дождя

чуть слышались шаги и  совсем невнятно - разговор вполголоса: кто-то  шел от

дома к калитке. Алехин до боли сжимал руку Андрея;

     шаги приближались.

     -  Успеете.  До поезда почти час, - послышался негромко,  но  явственно

мужской голос.

     - Може,  на товарном  пояду, -  с  сильным  польским  акцентом  отвечал

другой.

     Заскрипела калитка.

     - Счастливо доехать.

     - Довидзеня!

     Спустя  мгновения зарница медленным  отблеском осветила  за штакетником

темную фигуру, возвращавшуюся к дому, и вышедшего из калитки. Это был низкий

толстый человек  в брезентовом плаще  и  черной  фуражке;  он  шел, ощупывая

дорогу палкой, воротник плаща был поднят.

     - Иди за  ним, - быстро зашептал Алехин  в ухо Андрею. - До станции его

не трогай. А когда сядет в поезд,

     нужно проверить у него документы. Сбегай к коменданту и  от моего имени

попроси проверить... Только  весь вагон, а не у  него одного,  понимаешь?  В

любом случае надо установить его личность! Под благовидным  предлогом и  без

шума. Он, видно, поляк и вроде железнодорожник... Будь осторожен! Иди!

     Андрей  поднялся и,  оставив плащ-накидку Алехину,  осторожно  двинулся

вслед за неизвестным. Он шел  вслепую,  дрожа от холода;  мокрые шаровары  и

гимнастерка  плотно  облегали  тело, в  набухших сапогах  хлюпала вода.  При

каждой вспышке молнии он, поспешно пригибаясь, чуть ли не ложился на землю и

видел,  что  человек  в плаще,  не  оборачиваясь,  идет шагах  в  пятидесяти

впереди.

     Андрей  слышал,  как  он,   очевидно,  упав  или  споткнувшись,  крепко

выругался по-польски;  потом  юноше стало казаться,  что звук шагов делается

все тише, удаляется...

     Андрей  ускорил  шаг  и  в  тот  же  миг оскользнулся; пытаясь удержать

равновесие,  взмахнув  руками,  дернулся  всем телом и полетел в  канаву. Он

больно ударился правой скулой и бровью; жидкая холодная грязь залепила лицо.

Проклиная мысленно  эту ночь  и ненастье,  отплевываясь,  он ощупью  отыскал

лужу, обмыл лицо и утерся рукавом.

     Дождь почти перестал,  где-то впереди прогудел паровоз, и все.  Никаких

шагов не было слышно.

     Андрей  несколько  мгновений постоял, вслушиваясь, и в сильном волнении

бросился вперед.

     На небе в тучах обозначился просвет; теперь можно было различить темные

силуэты  домиков  по  обеим  сторонам.  Вдруг  впереди  и  несколько  правее

отчетливо послышались шуршащие шаги. "Свернул!"  - сообразил Андрей и, дойдя

до угла, пошел вправо, в ту сторону, откуда доносились шаги. Так он двигался

минут пять, стараясь ступать нешумно и,  чтобы сохранять  дистанцию,  дважды

останавливаясь и вслушиваясь, как хрустит песок под ногами идущего впереди.

     Сверкнула молния, и-о ужас! -  Андрей увидел  впереди статную  фигуру в

шинели; он бросился догонять.

     - Как на с-станцию п-пройти?! - крикнул Андрей.

     -   Прямо,   -  раздался   совсем  близко,  и   что   было  совершенной

неожиданностью, звонкий девичий голос. "Женщина!"

     - К-кто вы? - выговорил Андрей и, так как она  не  ответила, спросил: -

П-почему х-ходите ночью?

     - А вы почему?

     - Нужно! Я офицер.

     - А я старшина! - Она зажгла фонарик и осветила Андрея; в правой руке у

нее он разглядел пистолет.

     - Ну и вид же у вас! - ахнула она. - Идите вперед!

     - Куда в-вперед?

     - Я не терплю ночью  незнакомых за спиной. Вперед! И быстрее, - сказала

она повелительно, - я опаздываю на поезд!..

 

 

          34. ГВАРДИИ ЛЕЙТЕНАНТ БЛИНОВ

 

 

 

     На  станции  находилось  несколько  эшелонов  и всего один пассажирский

состав Минск - Гродно.

     Неизвестный мог попытаться уехать и с эшелоном, но Андрей решил сначала

осмотреть  гродненский поезд: к составу  уже  подавали  паровоз.  У  кубовой

Андрей  подставил  голову  под  кран,  обмыл гимнастерку,  брюки и  сапоги и

приступил к делу.

     Света в вагонах не было. На счастье Андрея,  луна выплыла  из-за туч, и

можно было разглядеть не только фигуры людей, но и некоторые лица. Почти все

полки были заняты, в общем же пассажиров было немного: спали даже  на нижних

местах.

     "В любом случае установить его личность! В любом случае!" - твердил сам

себе Андрей, проходя  по  вагону  и с  лихорадочной  поспешностью  оглядывая

пассажиров. Он  начал с  хвоста, просмотрев одиннадцатый и  десятый  вагоны,

перешел в девятый и... чуть не наткнулся на человека в плаще.

     Тот стоял во втором купе вполоборота к  проходу; отраженный  свет  луны

освещал его;  Андрей,  не  останавливаясь,  прошел  дальше,  успев,  однако,

заметить скрещенные молоточки на черной железнодорожной фуражке, приподнятый

воротник плаща и даже разглядел крупное мясистое  лицо неизвестного. Палки в

руках  у него  уже не  было,  и  по  его  позе  Андрей понял, что  он  решил

расположиться в этом купе на средней свободной полке.

     "Он! -  радостно билось  сердце  Андрея.  -  Это  он! Теперь установить

личность! Вагон номер  девять". Андрей  глянул  на  часы:  до отхода  поезда

оставалось одиннадцать минут.

     Комендант  станции  помещался  в небольшом бараке  возле  блокпоста  на

путях.  Это  был  пожилой смуглолицый, с седыми висками  и  шрамом  на  щеке

капитан - Андрей его уже раза  два  видел. Теперь он, склонясь над массивным

письменным  столом,  при  свете  лампы-молнии  заносил какие-то сведения  из

блокнота на  огромную, вполстола, таблицу. Слева на грязном, неопределенного

цвета диване сидя, низко свесив голову и негромко всхрапывая, спал

     старший лейтенант - судя по красной фуражке, офицер комендатуры.

     -  Т-товарищ капитан,  - приложив руку к пилотке, обратился  Андрей,  -

разрешите...

     - Подождите, - недовольно оборвал комендант, у него что-то не ладилось;

он в волнении  листал блокнот и поерзывал на стуле. - Вы можете подождать, -

с раздражением не то спросил, не то приказал он.

     Андрей  некоторое время  стоял в нерешимости; одернув прилипшую к  телу

гимнастерку, потрогал пальцем распухшее подглазье и бровь, затем взглянул на

часы: до отхода поезда оставалось пять минут.

     -  Я  не  могу  ж-ждать!  -  неожиданно для  самого себя громко объявил

Андрей.

     - Что-о? - удивленно вскинул голову  комендант и посмотрел на Андрея. -

Что вам надо?

     Выложив  на стол  намокшее удостоверение,  Андрей  торопливо и сбивчиво

изложил суть дела, дважды упомянув фамилию Алехина.

     -  Только  девятый?  -  переспросил комендант. - Никитин!  - позвал он;

спавший на диване офицер и не шевельнулся.

     - Никитин! - заорал комендант. - Вот черт! Да разбудите же его!

     Старший  лейтенант  тяжело  поднял голову  и, протирая  глаза и щурясь,

сонно  разглядывал  Андрея.  Он был низкоросл и молод,  на  вид лет двадцати

трех, не более.

     - Никитин, - приказал комендант. - Возьмешь  двух патрулей, проверите в

гродненском  девятый  вагон.  Там  едет  один  тип,  надо узнать,  кто он...

Понимаешь?.. Осторожненько! Вот лейтенант объяснит. Проверяете с двух концов

весь вагон. -  Комендант  посмотрел  на  часы. - Сейчас дадут  отправление -

спешите! В крайнем случае задержишь минут на пять, но не больше!..

     - Вы откуда? - выходя за Андреем из кабинета, громко зевая и подтягивая

штаны,  спросил  Никитин.  -  Из контрразведки...  Все в  шпионов  играете,-

понимающе усмехнулся он, окидывая взглядом  мокрое обмундирование юноши. - И

какого шута вам не спится?! - с чувством подосадовал он.

     С двумя сержантами-патрулями они вышли  из барака.  Мимо по третьему от

них пути, набирая скорость, катились вагоны пассажирского поезда.

     - Тю-тю! Поехали,  -  присвистнул Никитин, останавливаясь, и,  указывая

рукой, будто обрадованно сообщил: - Вот он, гродненский!

     - 3-за мной! - крикнул Андрей, подбегая к составу.

     Он на ходу вскочил  на подножку и, толчком распахнув дверь,  поднялся в

тамбур; оттолкнув женщину в платке, которая  с перепугу кинулась в вагон, он

нащупал в темноте ручку стоп-крана и рванул ее книзу.

     Поезд резко затормозил.

     В  вагоне  что-то  упало,   послышались  тревожные  возгласы,  неистово

закричал ребенок. Но Андрей ничего не слышал; спрыгнув  на землю, он бежал к

девятому вагону.

     Пока  Никитин  объяснялся  с  подоспевшим  начальником  поезда,  Андрей

заглянул в  вагон. Железнодорожник сидел в том же  купе;  теперь он был  без

плаща  и без фуражки. Андрей решил на всякий случай не лезть ему на глаза и,

договорившись с Никитиным, начал проверку с другого конца вагона.

     Пассажиры  в  основном  были  гражданские.  Все были  разбужены  резкой

остановкой поезда и  судачили по этому поводу; высказывались самые различные

предположения.  Сержант   светил  фонарем;  Андрей  машинально  просматривал

документы   и   так  же   машинально  задавал  положенные  в  таких  случаях

стереотипные вопросы: "Откуда едете?.. Куда?.. Кем выдан пропуск?.."  и  так

далее. Мысленно же он находился в другом конце вагона.

     Мандата на право проверки никто не требовал. Андрей проверял уже третье

купе, когда поезд снова тронулся.

     - Лейтенант, - крикнул Никитин, - сходим!

     Андрей, поняв, что все уже сделано, поспешил вслед за патрулем покинуть

вагон.

 

 

          x x x

 

 

 

     --... пропуск,  броня - все в порядке, - докладывал коменданту Никитин,

когда Андрей вошел в кабинет. - Командирован со станции Котельнич, следует в

Гродно к месту постоянной службы. С женой и двумя детьми...

     - Откуда д-дети? К-какая жена? - перебил Андрей изумленно и растерянно.

- Не может быть!

     - Тот  самый,  что  вы  указали.  Во  втором купе.  Невысокий, толстый.

Железнодорожник. Других там не было!

     - Он п-поляк?

     -  Поляк?  - Никитин от души  расхохотался. - Вятский!.. Его же видно -

наш брат, Ванька!

     - Перестаньте, - строго остановил комендант- - Вас спрашивают серьезно.

Фамилию вы установили?

     - А как же?.. Шишков Федор Алексеевич, девяносто шестого года, родом из

Зуевки Вятской  губернии... Они сели  в Минске - проводница подтвердила... А

здесь он вылезал за кипятком...

     - Ты упустил его по дороге, - заключил Алехин, выслушав Андрея.

     Они  снова лежали в  холодной  мокрой траве, наблюдая  за домом. Еще не

светало.

     - В поезде ты  наткнулся на другого... наверно,  похожего... - невесело

продолжал капитан. - Все остальное было впустую...

 

 

          35. ВСЕ ЖЕ ПОСТАВИМ ТОЧКУ...

 

 

 

     Оставив Блинова наблюдать, Алехин на полуторке - Хижняк с вечера спал в

машине на соседней улице - помчал в предрассветной полутьме к аэродрому.

     Мокрое обмундирование холодным компрессом липло к телу. За ночь  он так

продрог, его било  как в лихорадке. Сейчас бы пробежаться для согрева, да не

было времени.

     Город еще  не проснулся. За всю дорогу к  аэродрому он повстречал  лишь

четырех одиночных военных - ни  одного  гражданского  - да два  грузовика  с

ночными пропусками на лобовых стеклах.

     Поляков,  как  и  у  себя в  Управлении,  в  гимнастерке  без  ремня, с

расстегнутым  воротником сидел  за столом в зашторенном  кабинете начальника

отдела  контрразведки   авиакорпуса  и  колдовал   над  листом   бумаги.  На

приветствие  Алехина  он, подняв голову, рассеянно  ответил:  "Здравствуй...

Садись..."

     - Они в доме, - сообщил Алехин.

     - Застыл?

     - Если бы не дрожал, то совсем бы замерз, - отшутился Алехин.

     - На вот, погрейся. - Поляков подвинул к нему трофейный, с идиллическим

баварским пейзажем розоватый термос, известный, наверно, всему Управлению. -

И булочку бери...

     Алехин налил  из термоса в стакан крепкого душистого чая, завариваемого

подполковником самолично по какой-то своей  особой методе, опустился на стул

у приставного  столика  и,  положив  в  рот  кусочек сахара, с удовольствием

сделал несколько глотков.

     Перед  Поляковым  лежал  лист бумаги  с  десятью,  наверно,  строчками,

исчерканными, со вставками,  исправлениями  и двумя  вопросительными знаками

синим карандашом. Алехин взглянул мельком, подумал, что это, очевидно, текст

для одной из  точек радиоигры, дела  столь конфиденциально-секретного, что и

смотреть туда больше не стал.

     Он знал, что  каждая буковка в таких документах  утверждается  Москвой,

согласовывается,  если содержит  дезинформацию,  с  Генеральным  штабом,  но

продумать  и  составить текст должен Поляков, вся ответственность на нем,  и

Алехин пожалел, что пришел не вовремя.

     Его   восхищало   в   Полякове   умение   при   любых   обстоятельствах

сосредоточиться,  отключиться  от  всего  в данную минуту второстепенного, а

главным сейчас для подполковника были, очевидно, эти исчерканные строчки.

     Помедлив, Алехин взял сиротливо лежавшую на блюдце булочку, маленькую -

из  офицерской столовой. Он так  зазяб и  проголодался,  что  съел бы сейчас

десяток таких крохотулек,  а то и больше.  Подобные по форме пышечки пекли и

дома,  только  не  на  противне,  а  в  печи,  тоже  из пшеничной  муки,  но

деревенского, не машинного помола. Те, разумеется, были несравненно вкусней,

особенно со сметаной.

     Он вспомнил, как весной или осенью,  продрогший, возвращался в сумерках

с полей в тепло родной избы, и радостный крик дочки, и необыкновенные щи,  и

горячие  блины,  и  соленые  грузди,  и  квас...  Все  это  казалось  теперь

призрачным, совершенно нереальным...

     - Вчера они опять выходили в эфир, - вдруг спокойно сообщил Поляков.

     - Где?! - От неожиданности Алехин поперхнулся куском булки.

     -  В тридцати - сорока  километрах  к  востоку от  Шиловичского леса. -

Поляков поднял голову, и Алехин увидел, что  он переключился и думает теперь

о разыскиваемой рации. - Передача  велась с движения, очевидно с автомашины.

Любопытно,   что  ни  одного  случая  угона  за  последние   трое  суток  не

зафиксировано.

     - Есть дешифровка? - быстро спросил Алехин.

     - Пока нет. Они каждый раз меняют ключ шифра. Ты пей. И наливай еще.

     - Спасибо. Во сколько они выходили в эфир?

     - Между семнадцатью двадцатью и семнадцатью сорока пятью.

     - Николаев и Сенцов в этот час были в городе, - констатировал Алехин, -

под нашим наблюдением.

     - В данном случае у них железное алиби. Кстати, на них уже  есть ответ.

Как  быстро  исполнили, а?.. Сообщают  сюда,  в  Лиду,  но  почему-то на имя

генерала... Странно...

     "Когда-нибудь  он нарвется!" -  разумея  Таманцева, со  злостью подумал

Алехин и тут же про себя отметил, что

     если бы не "элементы авантюризма", ответ был бы не раньше чем еще через

сутки.

     А Поляков уже достал из папки листок бумаги и прочел:

     - "Проверяемые вами капитан Николаев и  лейтенант  Сенцов действительно

проходят  службу  в воинской части 31518. В настоящее  время командированы в

район города Лида  с целью децентрализованной заготовки сельхозпродуктов для

штабной  столовой".  Так что их  появление  на  хуторах вполне объяснимо,  -

заметил Поляков. - "Никакими  компрматериалами на  проверяемых  вами  лиц не

располагаем".

     - Вот так, выходит, сутки впустую! - огорченно сказал Алехин.

     -  Я  должен  сейчас выехать в Гродно,  - словно  оправдываясь, сообщил

Поляков,  -  ночью,  очевидно, вернусь в Управление.  Позвони обязательно...

Очень жду дешифровку первого и  вчерашнего перехватов. Загляни сюда днем,  -

посоветовал он, - возможно, что-нибудь будет.

     - А может, они  вовсе  не  те,  за кого  себя  выдают?  Может, в группе

четверо  и передачу  с движения вчера  вели двое других?.. Все  же  поставим

точку! Взгляну-ка я на  них в упор и пощупаю документы, - предложил  Алехин;

он смотрел на Полякова, ожидая одобрения, но тот, кажется, снова углубился в

свои  строчки.  -  Децентрализованная  заготовка  сельхозпродуктов  в  тылах

другого  фронта - это  самодеятельность,  причем незаконная.  Интересно, что

мне-то  они  скажут   о   цели   командировки?..  Прихвачу  кого-нибудь   из

комендатуры,  - упорно продолжал  Алехин,  - для  вида зайдем  и в  соседние

дома...

     -  Разумно,  - подняв  голову, согласился Поляков.  - Но время лишне не

трать!..

 

 

          36. АЛЕХИН

 

 

 

     К хозяйке  дома номер шесть  по  улице Вызволенья,  пани Гролинской,  я

отправился с одним из  офицеров городской комендатуры, немолодым, совершенно

лысым и весьма толковым капитаном, понимавшим  все  с полуслова. Он свободно

говорил по-польски, очевидно, много раз выполнял подобные  роли, и, если  бы

еще относился ко мне  без некоторого подобострастия, работать  с ним было бы

истинным удовольствием.

     Чтобы  не вызвать подозрения, мы побывали и  во  всех соседних домах, в

десяти или в одиннадцати, хотя, по  комендантским учетам, лишь в трех из них

размещались военнослужащие. Как и всегда, маскирование -  инсценировка общей

сплошной проверки - заняло большую часть времени.

     Раннее солнце миллионами  капелек сверкало на траве,  на  листьях и  на

крышах, но  еще нисколько  не грело.  Где-то там,  в конце улочки, в  мокрых

холодных лопухах,  за канавой,  располагался Блинов. Лежал он хорошо: я раза

четыре поглядывал в  ту  сторону, но определить, в каком месте он находится,

так и не смог.

     Как и ночью, мыслями я то и дело возвращался  к Таманцеву. Мы здесь, по

сути,  ничем  не  рисковали,  ему  же в  случае  появления  хотя  бы  одного

Павловского предстояла ожесточенная схватка. Я не мог не думать о Таманцеве;

     впрочем,  сомнение,  правильно ли там  выбран  объект  для засады  - не

пустышку ли тянем? - и по сей час не оставляло меня.

     Пани  Гролинская,  для   своих  шестидесяти  лет   очень  моложавая   и

подтянутая,  в  этот ранний час занималась  уборкой: развесив  на штакетнике

половики, как раз принялась их выбивать.

     Мы  поздоровались, капитан сообщил, что  мы из комендатуры "по вопросам

расквартирования", и поинтересовался, есть ли у пани на постое военные.

     - Так, - приветливо отвечала она.

     -   А  разрешение  комендатуры?..  Документ?..   -  почти  одновременно

осведомились мы.

     - Проше пана. - Она с улыбкой пригласила нас в дом.

     Когда  мы подходили  к ее палисаду, я  заметил позади дома, на соседнем

участке, пожилую женщину, возившуюся на огороде и что-то при этом недовольно

бормотавшую по-польски.  Завидев  нас,  она  выпрямилась  и,  глядя  недобро

большими светлыми глазами, забормотала с возмущением еще громче.

     Вместе с пани Гролинской  мы прошли  в комнату, обставленную  добротной

старинной мебелью. Первое, что бросалось в глаза  - уже в кухне, - чистота и

аккуратность.

     Из лежавшей  в  ящике  комода домовой книги хозяйка  достала  маленькую

бумажку  - талон со штампом  комендатуры  - и протянула ее капитану:  "Проше

пана"; тот посмотрел и передал мне.

     В верхней графе талона было вписано: "К-н Николаев, л-нт Сенцов".

     - Срок разрешения истек в полночь, - вполголоса напомнил мне капитан.

     - А где они? - справился я и посмотрел на дверь в другую комнату.

     Я не сомневался, что подлинные или мнимые Николаев

     и  Сенцов  слышат  и  слушают наш  разговор - не спят  же  они в  такое

прекрасное утро, в восьмом часу.

     - Официэры?.. Уехали.

     "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!"

     - Как  - уехали?  - Я старался сохранить  спокойствие. "Очевидно,  в те

полтора часа, когда я отсутствовал. Значит, Блинов пошел за ними. Это трудно

и рискованно - на безлюдных улицах..." - Когда уехали?

     - Ночью...

     Невероятно!  Мы же  лежали буквально  в десяти метрах от  калитки - тут

что-то не так... мы не могли их прозевать.

     А пани Гролинская рассказывала, что эти "официэры" вчера поздно вечером

распрощались с ней, она вот и комнату после них уже убрала.

     Они   перешли   на  другую   квартиру   (где   однажды   в   июле   уже

останавливались), потому что у нее нет подходящего сарая, а им нужен на день

сарай для  скотины. Мол, эти "официэры" занимаются  заготовкой продуктов для

своей части, ездят по округе и закупают в основном овец и свиней,  а вчера к

ночи должна  была  прибыть  машина,  они  соберут все  из  деревень в  Лиду,

погрузят и увезут. Она не преминула заметить, что никогда не держала никаких

животных, кроме породных охотничьих собак, - ими увлекался ее покойный муж.

     Говоря, что уже  убрала  за офицерами,  она  открыла  дверь  в соседнюю

комнатку - две аккуратно заправленные кровати, стол, цветы на окне,  порядок

и чистота.

     Сочинить с  ходу эту историю  про заготовку  овец и свиней  (что вполне

соответствовало  цели  командировки  подлинных  Николаева  и  Сенцова)  она,

разумеется, не могла:

     несомненно, она повторяла то,  что слышала от своих постояльцев. Вопрос

только в том, правда это или всего-навсего  легенда, прикрывающая другую  их

деятельность.

     Я  знал  немало   случаев,  когда   вражеские  агенты   действовали   в

прифронтовой  полосе  под  видом всякого  рода  интендантов,  представителей

армейских хозяйственных служб. Децентрализованная заготовка сельхозпродуктов

- отличное прикрытие для передвижения и разведки в оперативных тылах.

     Свеж у меня в памяти был  и  прошлогодний случай.  Разыскивая по данным

радиоперехвата немецкую  разведгруппу,  мы заподозрили трех человек, имевших

безукоризненные экипировку и все офицерские документы. Сделали запрос, и нам

подтвердили, что такие-то "действительно  проходят службу в части" и что они

девять дней назад выбыли в  командировку сроком на месяц    указанный вами

район".

     Хорошо,  что  мы не  удовлетворились  этим  ответом.  Как  впоследствии

выяснилось,  те, кто "проходил  службу", были  убиты на вторые  сутки  после

отъезда из  части.  Их  трупы  спустили  под лед,  а документы, в  частности

командировочные предписания, до момента ареста успешно  использовались тремя

заподозренными  нами   лицами.  (Удостоверения  личности,  продовольственные

аттестаты и  вещевые книжки  на  имя  убитых они  заполнили  сами, используя

запасные  комплекты документов  -  резервные  чистые  бланки,  полученные от

немцев.)

     Как  и большинство  пожилых поляков, пани  Гролинская  неплохо говорила

по-русски, причем отвечала без пауз и обдумывания, держалась  с достоинством

и приятным кокетством. В светлом фартучке поверх темного строгого платья, не

по возрасту гибкая, легкая  в движениях, она походила на гимназистку. Лицо у

нее было горделивое, тонкое и приятное.

     В  городском  отделе милиции, куда  перед комендатурой я заскочил, мне,

как  иногда случается, повезло.  Помощник дежурного по горотделу,  немолодой

лейтенант,  обслуживал участок,  куда  входила  улица  Вызволенья,  и вместо

кратких установочных данных, на что я мог рассчитывать в столь ранний час, я

узнал о  хозяйке дома номер шесть,  наверно, все,  что  было  о ней известно

местным органам.

     Гролинская  Стефания, 1883 года рождения,  уроженка Белостока, из семьи

мелкопоместного  шляхтича,  образование -  женская  гимназия,  по  профессии

модистка, перед войной  владела небольшим  пошивочным  ателье,  сгоревшим  в

первую  неделю  военных  действий. В  период  оккупации  проживала  в  Лиде,

подрабатывала шитьем  женской  одежды.  Муж  был  моложе  ее  на десять  или

двенадцать лет - эту деталь особо отметил участковый.

     В  большой  комнате, где  мы  разговаривали,  на стене висело несколько

фотографий; я успел потихоньку разглядеть изображенные  на них лица, выделил

и запомнил троих.

     На высоком берегу реки, опершись на локоть, лежал благообразный суровый

старик;  я без труда узнал в нем Пилсудского - хозяйке дома, пожилой польке,

он, по всей вероятности, представлялся национальным героем.

     На  другом  снимке  над  тушей  убитого  кабана  красовался щеголеватый

мужчина с усиками и  прилизанными волосами, в охотничьем костюме, с ружьем и

патронташем;  фатоватое, самодовольное лицо  -  как я предположил, муж пани,

Тадеуш Гролинский.

     И  еще  были  две  фотографии  юноши  с задумчивым,  невеселым лицом  -

очевидно, сына хозяйки, находившегося

     якобы в подполье где-то под Варшавой, оккупированной немцами.

     То,  что пани  Гролинская  не  опасалась  держать  на  стене фотографию

Пилсудского, укрепило мое отношение к тому, что она говорила. Во многом я ей

верил.  Непонятно только, как эти  двое, Николаев и Сенцов,  прошли мимо нас

незамеченными.

     Пани Гролинская вызывала уважение и, более того, симпатию. В сознании с

трудом  укладывалось,  что  муж  этой   обаятельной,  отменно   воспитанной,

когда-то, без сомнения, на  редкость красивой женщины был  рядовой  тюремный

надзиратель, как поговаривали, малограмотный  и  глуповатый. Кроме выпивки и

охоты, его в жизни якобы ничто не интересовало. Впрочем, погиб пан Тадеуш  в

сентябре 1939 года в боях с немцами, погиб, чуть ли не бросившись с гранатой

под танк, и вспоминали о нем, по словам участкового, как о герое.

     - А где вообще вы помещаете офицеров? - поинтересовался я.

     - Здесь... Проше пана...

     Мы прошли в  только  что  убранную  комнатку. Кровати  были  заправлены

чистым,  непользованным  бельем. Половики  отсюда  висели  на штакетнике.  В

пепельнице на столе  -  ни  окурка, ни пепла,  ни соринки.  И  нигде никаких

следов пребывания вчерашних постояльцев.

     Тем временем  пожилая  женщина  на  смежном участке  - она  по-прежнему

находилась на  огороде  прямо перед окном  этой  комнатки, - завидя на улице

соседку,   принялась  с   новой   энергией  возмущенно  выкрикивать   что-то

по-польски. Капитан прислушивался и незаметно подал мне  знак. Но я при всем

желании не мог понять, о чем там шла речь.

     - Пшепрашем паньства, - с улыбкой извинилась Гролинская; она  выглянула

в окно и сказала: - Hex щен пани юш успокои. Пшез быле глупство денервуе щен

пани пшешло годинен*. -  И, оборотясь  к нам, с  улыбкой снова извинилась: -

Пшепрашем паньства.

     - Ну что ж, - оглядев исподволь все в комнате, сказал  я, - условия для

двух человек хорошие.

     - Вполне,  - подтвердил капитан, делая для видимости какие-то пометки в

служебном  блокноте.  -  А больше  двоих  сюда  и  не  направляли...  Так  и

записываю: комната светлая, чистая... Сколько здесь метров?

     - Двенадцать, - сказала хозяйка.

     Женщина на  соседнем  участке  продолжала ругаться, и я  демонстративно

посмотрел в окно.

     ----------------------------------------

     * Успокойтесь, наконец, пани. Из-за такой  мелочи  вы волнуетесь  целый

час (польск.).

     ---------------------------------------------------------------

     -  Проше  пана,  слышите,  как  она  волнуется?  - пытаясь  улыбнуться,

проговорила Гролинская.

     - Что там случилось? - спросил я.

     -  Ничего...  Они  же  не  бандиты,  а  радецкие  официэры!  Подумайте,

наступили на огород... Ночью темно!

     - Повредили грядки... - подсказал капитан.

     - Они что, ушли через ее участок?

     - Так!.. Там ближе к центру. Почему я  виновата?.. Мусить, так  надо...

Они же военные!..

 

 

          x x x

 

 

 

     В голове у меня  вертелось немало вопросов. Мне бы очень хотелось знать

и  что собой представляют в действительности те, кто значились в комендатуре

как Николаев и Сенцов, и, разумеется,  где  они сейчас, и все подробности их

поведения  и разговоров в этом доме, и почему они ушли ночью  через соседний

участок, и кто был  тот железнодорожник в  плаще,  зачем  он  приходил и где

теперь, и что за отношения между ним и этими двумя офицерами.

     И  еще очень  многое мне  бы  хотелось узнать,  и о  многом я  бы желал

поговорить  с  пани  Гролинской,  но  сейчас   я  мог  интересоваться   лишь

определенным  кругом  вопросов,  только  тем,  что  положено  знать  офицеру

комендатуры,  проверяющему  порядок  размещения  военнослужащих  на  частных

квартирах.

     Мы  уже  выходили  -  вслед  за капитаном  я переступил порог  комнаты,

размышляя над тем, что услышал и увидел в этом доме, - и тут на кухне у меня

от  волнения  буквально заняло дух: возле кафельной печки, в углу, в плоском

ящичке для мусора рядом  с  совком  я увидел смятый листок целлофана, хорошо

мне знакомую целлофановую обертку...

 

 

          37. ТАМАНЦЕВ

 

 

 

     Первая ночь в засаде была не из приятных и тянулась чертовски медленно.

     Мы  вымокли  до нитки  еще  вечером, обсушиться  было негде,  согреться

нечем, и до утра мы дрожали в кустах как цуцики.

     Когда  начало  светать,  мы  перебрались потихоньку  в  дом Павловских.

Добротный, с  большой  мансардой, он стоял  заколоченный в сотне  метров  от

хатки Юлии Антонюк, и с чердака отлично просматривались все подступы к ней -

наверняка никто бы не смог подойти незамеченным.

     Мы  развесили  обмундирование сушиться  под  крышей,  Фомченко и Лужнов

завернулись  в старое тряпье  и  уснули,  я  же  расположился с  биноклем  у

чердачного окна, также забитого досками.

     Хатенка Юлии Антонюк смотрелась отсюда как на ладошке. Лучшее место для

наблюдения трудно было  придумать. Я  решил  так: светлую часть  суток будем

находиться здесь, а  с  наступлением  сумерек  перебираться  ближе  к хатке,

располагаясь в кустарнике с двух сторон от нее.

     До полудня  наблюдал я. Юлия Антонюк возилась около  хаты по хозяйству,

прибиралась,  вытряхивала  какие-то  облезлые  овчины,  тяжелым,  не  по  ее

силенкам ржавым колуном рубила  дрова.  Потом прошла с  корзиной  на  огород

Павловских и нарыла картошки. Там уже немало повыкапывали то  ли Свириды, то

ли Зофия Басияда, то ли еще кто. И я подумал, что и нам не мешает в сумерках

набрать там с ведерко - вопрос только, как ее сварить?

     Я отметил,  что  одета  Юлия  бедно  и лицо у  нее нерадостное, но даже

издалека  можно было без труда разглядеть, что она красивая,  складненькая и

богата женственностью  или еще чем-то, как  это  там называется, из-за  чего

женщины нравятся мужчинам.

     Ее дочка - занятная пацаночка, веселая и очень подвижная - играла возле

дверей хатенки,  что-то распевала и ежеминутно  почесывалась,  что, впрочем,

ничуть не портило ей настроения. Уж если блохи жрали нас  здесь, на чердаке,

представляю,  как  они свирепствовали там:  в  хатах с земляными  полами  их

обычно полным-полно.

     Хозяйство Антонюк  из-за отсутствия какой-либо живности, хотя бы  кошки

или курицы, выглядело не просто  бедным, но и запустелым. Я даже поймал себя

на чувстве жалости к этой девахе, по дурости прижившей от кого-то ребенка, -

житуха  у  нее  получилась  несладкая. Рассмотрев в бинокль лицо девочки,  я

вполне допускал, что она от немца, а вот с Павловским, как я его представлял

по словесному  портрету и фотографиям, у  нее не было, по-моему, и малейшего

сходства.

     Метрах  в  трехстах  дальше  и  немного  правее  я видел хату  Свирида,

наблюдал в бинокль и самого горбуна, его мать и жену.

     Лицо у него было злое,  неприятное, и домашние, как мне показалось, его

побаивались.  Поутру  он  что-то мастерил, приколачивал в стодоле  -  оттуда

доносился стук  по дереву и по металлу,  - потом запряг лошадь,  взвалил  на

телегу плуг и куда-то уехал.

     Вскоре  после  этого  его жена  с крынкой  и  каким-то свертком в белой

тряпке прошла в хату к Юлии и, пробыв

     там  совсем мало, тут  же вернулась к  себе. Я заметил, что по дороге к

сестре  она дважды как-то  воровато оглядывалась  и что  вышла потом от нее,

вытирая слезы.

     В полдень  я  растолкал  Фомченко  и,  приказав  ему разбудить  меня  в

шестнадцать ноль-ноль, передал наблюдение и улегся на его место.

     Нам  предстояло  сутками, а  может, неделями ждать у моря  погоды  и не

зевать.  Это  как на  рыбной ловле:  никогда не  знаешь,  в какой именно миг

клюнет. А в данном случае я сомневался: клюнет ли вообще?

     И еще меня заботило одно существенное обстоятельство.

     Никаких доказательств  принадлежности Павловского  к разыскиваемой нами

группе не имелось. Подвернулся он случайно, разумеется, взять его - тоже наш

долг, но при этом мы наверняка отвлекаемся от основной цели. А спрашивать за

передатчик с  позывными КАО, за "Кравцова" и "нотариуса" будут с нас, да еще

как - три шкуры спустят!

     Я заставлял себя быть объективным, однако...

     Почему он должен здесь появиться? Предположений капитана я во многом не

разделял.  Как   и   всегда,   он   преувеличивал   фактор  человечности.  С

агентами-парашютистами  я  имею  дело  четвертый  год,   сопротивляются  они

отчаянно, но всяких там чувств я у них что-то не замечал.  Да  они из родной

матери  колбасы наварят,  а  тут,  видите  ли,  судьба  отца,  ребенок  (еще

неизвестно чей?!) и -  эка невидаль! - женщина. Чихал он на всю эту  лирику!

Промежду прочим, бабу можно найти и не только на этом хуторе, запросто - это

не проблема.

     Впрочем, наше дело маленькое. Наше дело прокукарекать, а там хоть и  не

рассветай...

 

 

          38. ПОДПОЛКОВНИК ПОЛЯКОВ

 

 

 

     В  Гродно у него было несколько  дел, и  главным среди  них -  вовсе не

случай  с угоном "доджа" и убийством водителя, однако начал Поляков именно с

него. Отчасти потому, что автобат размещался на окраине, при въезде в город.

     О том, что машина найдена, он узнал  рано утром перед  выездом из Лиды,

когда  по  "ВЧ"  позвонил  в  Управление  и  ему  перечислили  все  основные

происшествия минувших суток в районе передовой и в тылах фронта.

     Конечно, можно было все это поручить  кому-либо  из подчиненных, но уже

шестые  сутки, с  того  момента, как в  лесу  под Столбцами  группа  Алехина

обнаружила отпечатки

     протектора "доджа", все, что касалось автомобилей  этого типа, особенно

интересовало Полякова.

     Рыжий  полноватый  майор,  чем-то  похожий  на  Бонапарта,  -  командир

батальона и  бравый, подтянутый капитан в кавалерийской  кубанке -  командир

автороты,   несколько  удивленные   неожиданным   визитом  подполковника  из

Управления контрразведки фронта, провели его к  стоящей отдельно,  как  бы в

ожидании  проверки  автомашине.  Сюда  же  тотчас  подоспели  уже  вызванные

старшина-механик  с  изуродованным   шрамами  лицом  и  старший   лейтенант,

уполномоченный контрразведки, выбритый, аккуратный, пахнувший одеколоном или

духами.

     --...  Машина  оказалась  на ходу,  в  баках было около тридцати литров

бензина, - рассказывал командир роты Полякову.

     - Кто и когда ее обнаружил?

     -  Местные  жители...  Очевидно, они и  сообщили в Лиду... А  нам вчера

позвонили из комендатуры.

     - Кто за ней ездил? - заглядывая под скамейки, прикрепленные к  бортам,

справился Поляков; разговаривая, он последовательно осматривал машину.

     - Вот... старшина.

     Поляков повернулся к старшине - тот вытянулся перед ним.

     - Вольно... Расскажите, пожалуйста, как и что.

     - Это отсюда  километров  сорок...  - напрягаясь,  произнес старшина; у

него  не хватало передних зубов и, очевидно, был  поврежден язык, он говорил

шепеляво,  с  трудом,  весь  побагровев  от  волнения.  -  Там,  значит,  за

деревней...  рощица...  Ну,  нашли  ее,  -  старшина  указал  на  машину,  -

мальчишки... Я сел - она в исправности. Так и пригнал...

     - А шофер убит? -  Чтобы старшине было легче, Поляков перевел взгляд на

капитана.

     - Да, - сказал тот. - Его подобрали на обочине шоссе - машина из другой

части. Нам сообщили  уже из  госпиталя. Я  поехал туда,  но меня  к  нему не

пустили.  Врач сказала, что он без сознания, надежды никакой, а  справку они

вышлют.

     - Какую справку?

     - О смерти.

     - Справка  справкой,  а кто же его  хоронил? - Поляков поднял в  кузове

промасленные тряпки и рассматривал их.

     - Они сами хоронят.

     - И никто из батальона больше туда не ездил? - обводя глазами офицеров,

удивился Поляков.

     - Нет, - виновато сказал капитан.

     - Да-а, помер Максим - и хрен с ним...

     -  У  нас запарка  была  дикая...  -  нерешительно  вступился  майор. -

Выполняли срочный приказ командующего.

     - Приказы,  конечно, надо  выполнять... -  еще  раз  оглядывая  сиденье

машины, раздумчиво сказал Поляков.

     Он знал, что со своей невзрачной нестроевой внешностью, мягким картавым

голосом   и   злополучным,   непреодолимым  пошмыгиванием   выглядит  весьма

непредставительно, не имеет ни выправки, ни должного воинского вида. Это его

не огорчало, даже наоборот. Не только с младшими офицерами, но и с  бойцами,

сержантами он  держался без панибратства,  но  как бы  на равных, словно они

были не  в армии,  а где-нибудь на гражданке, и люди в разговорах с ним вели

себя обычно непринужденно, доверительно.

     Однако  эти майор и бравый  капитан явно его  боялись, ожидая,  видимо,

неприятностей.  Заслуживал же в этой  истории неприятных слов и, более того,

взыскания  только  уполномоченный  контрразведки,  но  он-то  как  раз   был

совершенно невозмутим.

     - Ни капли крови, никаких следов... - обратился к нему Поляков. - Какие

все-таки у Гусева  были ранения? Как его убили?  Кто?.. Ведь вы  должны были

если не выяснить это, то хотя бы поинтересоваться. А вы даже в госпиталь  не

выбрались.

     - Я съезжу туда сейчас же, - с готовностью предложил старший лейтенант.

     -  Это надо  было  сделать неделю  тому назад,  -  неприязненно  сказал

Поляков.

     Его удручало, что здесь, во фронтовом автомобильном батальоне, где люди

не  спят ночами, по суткам не вылезают из-за руля, где  не  только командиры

взводов,  но и  ротные, и сам комбат не чураются возиться с машинами (о  чем

свидетельствовали руки и обмундирование обоих  офицеров),  ходит чистенький,

благоухающий  наблюдатель,  и  этот  невозмутимый сторонний  наблюдатель,  к

сожалению, - коллега, представитель контрразведки. Причем от  него ничуть не

требовалось копаться в моторах, но и свое непосредственное дело он толком не

знал и ничего не сделал.

     На земле, метрах  в трех от машины, Поляков  заметил скомканный  листок

целлофана, подойдя, поднял и, поворачиваясь, спросил:

     - А это что?

     Все посмотрели, и старшина сказал:

     - Это, значит, из кузова... Я выбросил... Мусор.

     - Из этой машины?! - живо воскликнул Поляков.

     - Да.

     Поляков  уже  развернул  листок,  осмотрел,  потер  о  ладонь   -  кожа

засалилась - и, обращаясь в основном к старшему лейтенанту, спросил:

     - Что это?

     - Целлофан? - рассматривая  листок, не  совсем  уверенно сказал старший

лейтенант.

     -  Да... сто  шестьдесят миллиметров на сто девяносто два... Что еще вы

можете о нем сказать? Старший лейтенант молча пожал плечами.

     - Обычно салом в такой упаковке - стограммовая порция -  немцы снабжают

своих агентов-парашютистов, - пояснил Поляков.

     Обступив подполковника, все с интересом разглядывали листок целлофана.

     -  Впрочем, иногда сало в такой упаковке попадает и в части  германской

армии: воздушным и морским десантникам, - добавил Поляков и, пряча находку в

свой  вместительный авиационный  планшет,  спросил  старшину:  -  Вы из этой

машины еще что-нибудь выбрасывали?

     - Никак нет. Ничего.

     - Накатайте  протектор  и сфотографируйте, -  поворачиваясь к  старшему

лейтенанту,   приказал  Поляков.   -  Необходимо  не   менее  шести  снимков

восемнадцать на двадцать четыре.

     - У  нас нет фотографа, - спокойно и вроде даже  с облегчением  доложил

старший лейтенант.

     -   Это   меня   не   интересует,  -  жестким,   неожиданным  для   его

добродушно-интеллигентской внешности тоном отрезал Поляков,  -  организуйте!

Снимки  должны быть готовы к  восемнадцати часам... Второе: возьмите десяток

толковых  бойцов  и  вместе  со старшиной немедля отправляйтесь в Заболотье.

Осмотрите  место,  где  была  обнаружена  машина.  Подступы  и  окрестность.

Тщательно  - каждый кустик, каждую травинку! Поговорите с местными жителями.

Может, кто-нибудь видел,  как на ней приехали. Может, кто-нибудь разглядел и

запомнил этих  людей... Вечером доложите мне подробно, что и как... И будьте

внимательны!..

 

 

          39. АЛЕХИН

 

 

 

     - Пшепрашем, пани,  -  сказал  я  Гролинской и, чтобы  скрыть волнение,

улыбнулся. - Что это?

     - Цо? -  Она  обернулась  и  посмотрела  в  угол возле  печки,  куда  я

указывал.

     -  Вот. - Я  нагнулся за скомканным  листком  целлофана, увидел второй,

присыпанный мусором, и поднял оба.

     - Это... у официэров.  - Она указала в  сторону свежеубранной комнатки,

где вчера помещались Николаев и Сенцов.

     Я  уже   расправил  листки,   убедился,  что  они  сальные   внутри   и

соответствуют по размерам. У меня сразу пересохло в горле.

     С  пани  Гролинской   приходилось   говорить   по-другому:   предыдущая

конспирация  исключала  разговор по существу  дела.  Я  отпустил капитана  и

предложил ей пройти в большую комнату, где мы сели у стола.

     - Пани, - сказал я, - вы умеете молчать?

     - Так.  -  Она в  недоумении  глядела  то  мне  в  лицо, то  на помятый

целлофан.

     - Я буду с вами откровенен...

     - Ежи! - побледнев, воскликнула она.

     -  Не волнуйтесь,  пани, никаких известий о  вашем  сыне у меня нет.  -

Чтобы успокоить, я даже взял ее за руку. Я буду с вами откровенен... Вы меня

понимаете? Обещаете хранить в тайне наш разговор?

     - Так.

     - Мы считаем вас и вашу семью польскими патриотами... Ваш муж погиб как

герой, защищая Польшу, и сын борется с оккупантами... Поляки и русские ведут

войну с общим смертельным врагом...

     Мне хотелось говорить с ней по-человечески, доверительно, а  получались

какие-то  штампованные, официальные фразы. От бессонной ночи и усталости, от

нехватки  времени и,  быть  может, от  непроизвольного  стремления  поскорее

добраться до сути выходило как-то не так.

     -  Варшава, - сказала  она. -  Как Варшава? Что я мог  ей  сказать?.. Я

знал, что в Варшаве восстание, что  начало его командование АК, но участвуют

в нем сотни  тысяч поляков. В городе уже третью  неделю  шли ожесточеннейшие

бои:  безоружные,  по  существу,  люди   противостояли  танкам,   авиации  и

артиллерии немцев - тысячи ежедневно гибли.

     В последние  дни меня не раз спрашивали о Варшаве, в основном поляки; о

восстании мне было известно главным образом из скудных газетных сообщений, и

сверх того я ничего сказать не мог.

     - В Варшаве восстание... На улицах идут бои.

     - Там Ежи...  - дрожащим голосом произнесла  она; в глазах у нее стояли

слезы.

     Так я и чувствовал!

     - Будем надеяться, что он вернется живой и здоровый... Я сделал паузу и

затем продолжал:

     -  Мы  ведем смертельную борьбу с нашим общим врагом,  и  очень  важно,

чтобы вы оказали нам содействие... Вы должны быть со мной откровенны... Этим

вы поможете не только нам, но и сыну и всем полякам.

     - Не розумем.

     От  волнения она  заговорила  по-польски,  слезы  душили ее.  Я  принес

холодной воды;  выпив весь  стакан,  она вытирала  платком  глаза и пыталась

справиться, взять себя в руки.

     Она сидела передо мной сникшая, потускневшая, сразу утратившая всю свою

моложавость  и  кокетливость.  Мать, терзаемая тревогой за  жизнь  и  судьбу

единственного сына. Полька, мучимая мыслями о гибели соотечественников.

     Так   случается  нередко.   Сталкиваешься  с  чужой  жизнью,  с  чужими

страданиями,  хочется как-то  утешить,  подбодрить  и  -  совесть  требует -

оставить человека в  покое.  А ты вынужден тут  же  его  потрошить, добывать

необходимую тебе информацию. Проклятое занятие - хуже не придумаешь.

     Дав  ей  немного  успокоиться,  я перешел к  делу,  объяснил,  что меня

интересуют  эти  двое  офицеров.  Поначалу  она  испугалась, что  в ее  доме

ночевали  какие-то  бандиты, и  как бы  в оправдание  опять поспешно достала

талон комендатуры,  разрешение на постой.  Я  сказал, что они не бандиты, но

заготавливать продукты в этом районе  не имеют права, это не положено. И тут

она нашла для  них определение  "шпекулянты", и  для нее все  вроде стало на

свои   места.  Частная  торговля,   продажа  и  перепродажа   продуктов   на

освобожденной   территории  Литвы   и   Западной   Белоруссии  были   весьма

распространены,  и  версия о  какой-либо коммерции выглядела для  нее весьма

убедительно.

     Она  охотно отвечала  на  все  мои  вопросы  о Николаеве и  Сенцове  и,

безусловно, была со мною откровенна.

     Имея разрешение на пять суток, они  ночевали у  нее  четыре раза - одну

ночь где-то отсутствовали.

     Уходили  из  дома  рано,  часов в  шесть,  возвращались с  наступлением

сумерек, усталые, запыленные. Как она поняла, ездили по деревням на попутных

машинах. Чистили сапоги, умывались и, поужинав, сразу ложились спать.

     В  разговоры  с  ней  не вступали,  обращались  только по  какой-нибудь

надобности, и  то в основном старший. Так, В  первый вечер  он интересовался

ценами на овец и свиней,  на продукты, керосин и немецкое обмундирование, из

которого теперь многие,  особенно крестьяне, предварительно перекрасив, шили

себе  одежду. Как  ей стало ясно, за несколько дней до этого они побывали на

базаре в Барановичах и сравнивали тамошние цены и здешние.

     Были  вежливы  и  приветливы,  угощали  ее  сахаром,  вареными  яйцами,

привезенными   якобы   из  деревни;  в  первый  вечер   дали  ей  полбуханки

солдатского, как она выразилась, "казенного", хлеба, а  вчера - целый стакан

соли.

     Все три года оккупации эти районы немцы солью не снабжали, она ценилась

буквально на вес золота, да и сейчас продавалась на базаре чайными ложечками

и стоила очень дорого.

     Соль,  щедро подаренная  ей Николаевым,  - я  попросил показать -  была

немецкая,  мелкого  помола, с крохотными  черными  вкраплениями - крупинками

перца, так он сам ей объяснил.

     За месяц после освобождения  города у  нее на  квартире останавливалось

более десяти  офицеров,  и  почти  все  тоже  делились с  нею  какими-нибудь

продуктами, но доброта последних постояльцев  (полагаю, только теперь, после

моих вопросов) ее почему-то настораживала. Хотя ничего подозрительного  в их

поведении вроде бы и не было.

     Вчера  они  вернулись раньше  обычного, перед грозой. Еще до их прихода

появился этот железнодорожник, спросил их, не называя фамилий, сел в кухне и

ждал.

     Он поляк, но она его не знает, полагает, что приезжий, откуда-нибудь со

стороны Литвы: он говорил по-польски с  мягким вильнюсским акцентом. Как она

полагает,   он   не  рядовой  железнодорожник,   а   какой-нибудь   поездной

"обер-кондуктор"  или другой небольшой начальник.  Показался ей молчаливым и

замкнутым.

     Он пробыл  с  офицерами  свыше  трех  часов, вместе ужинали  и  распили

бутылку бимбера, привезенную, очевидно,  этим поляком.  О чем они говорили -

не знает, не прислушивалась.

     Я поинтересовался, с кем еще  они общались, кроме железнодорожника. Она

сказала, что дня  три тому  назад  вечером встретила  их у станции  с  двумя

какими-то  офицерами,  на  внешность которых  не  обратила  внимания,  да  в

полутьме  и  не  разглядела  бы,  только  заметила,  что  они  "млоди".  Это

определение  ничего  не  говорило:  женщине ее возраста  и  пятидесятилетние

мужчины могли показаться молодыми.

     Выяснилось, что Николаев и Сенцов  однажды  уже  уходили из  дома через

соседний участок; они знали, что так ближе к центру города и дорога получше.

Вообще-то там вдоль  края  участка был раньше  свободный  проход, но  неделю

назад соседка, поссорясь  с Гролинской, закрыла калитку и забила ее досками.

Если бы они не наступили в темноте на грядку, то никакого скандала и не было

бы. Кстати, их уход не был для нее неожиданным - они  заранее  предупредили,

что  вечером  перейдут на другую квартиру, где  есть  сарай и  куда прибудет

машина.

     Разумеется,  я спросил и о вещах:  с  чем эти офицеры появились в доме,

что и когда приносилось и уносилось.  Впервые они  пришли под  вечер с двумя

плотно набитыми вещмешками; один исчез сразу, наутро, а второй дня два стоял

в их комнате под кроватью (она видела, когда убиралась), что в них было - не

представляет.

     Затем  я  справился,  в  какое  время  Николаев и  Сенцов  вернулись  в

воскресенье, 13 августа.

     - В воскресенье...

     Она  подумала  и сказала  -  после  девяти,  когда  уже  стемнело.  Она

припомнила, что в  тот вечер младший  -  "лейтнант" -  еще мыл  на  кухне...

огурцы...

     - А вас этими огурцами они не угощали?

     - Не.

     - А горьких огурцов у них в тот вечер не оказалось? Они не выбрасывали,

не помните?

     - Не знаю... Не видела.

     Все  подозрительно  лепилось  одно  к одному. Конечно,  всякое  бывает,

возможны самые  невероятные совпадения и  стечения  обстоятельств. Однако не

многовато ли?

     7 августа передатчик  выходил в эфир из  леса  юго-восточнее Столбцов в

какой-нибудь сотне  километров  от Барановичей. На той же неделе Николаев  и

Сенцов, по словам Гролинской, побывали в Барановичах на базаре.

     Вещмешок (не исключено, что в нем находилась рация) унесли из дома рано

утром 13 августа  - в день зафиксированного радиосеанса, часов за двенадцать

до  него. По возвращении  на квартиру Сенцов  мыл для ужина огурцы... Огурцы

были найдены и на месте выхода передатчика - в тот вечер! - в эфир.

     Позавчера Блинов видел  Николаева и Сенцова на опушке Шиловичского леса

с  вещмешком  -  спустя полтора часа  они  вышли  к шоссе без  вещмешка. Это

подкрепляло предположение, что в нем находилась рация, скрываемая где-нибудь

в лесу.

     Объясняя Гролинской свое знание города, Николаев и Сенцов говорили, что

в июле уже были здесь, останавливались где-то на другой квартире, куда вчера

перед полуночью якобы и ушли. Однако среди военнослужащих, побывавших в Лиде

на постое с  момента освобождения и до сего дня (по моей  просьбе  комендант

города  проверил ночью  все  учеты  как  у  себя,  так  и  в  обоих  районах

расквартирования),  офицеры  Николаев  Алексей  Иванович  и  Сенцов  Василий

Петрович  регистрировались и значились лишь  один раз -  12  августа, в день

появления у Гролинской.

     Проще  простого  было  связать воедино сведения о  движении  эшелонов в

перехваченной  радиограмме и  этого "гостя"  -  железнодорожника, его мягкий

вильнюсский  акцент  и  выращиваемые  только под Вильнюсом  огурцы  "траку",

обнаруженные на месте выхода рации в эфир.

     И наконец, целлофановые обертки от сала, предназначенного у  немцев для

парашютистов и морских десантников.

     Без труда выстраивалась цельная, вполне достоверная картина... В группе

- четыре человека,  и передачу с движения вели вчера двое  других. Возможно,

те  самые, кого  Гролинская встретила с  Николаевым  и Сенцовым в темноте  у

станции.

     Железнодорожник, по всей  вероятности, - связник или курьер-маршрутник.

Он прибыл, очевидно, из Прибалтики и после контакта  с Николаевым и Сенцовым

уехал в сторону  Гродно, в  том  направлении, где, судя по тексту перехвата,

как раз велось систематическое наблюдение за движением эшелонов.

     А  уходили  они дважды  через  соседний участок из предосторожности: на

всякий случай, чтобы "сбросить хвост", если за ними попытаются следить.

     Все легко и достоверно раскладывалось по полочкам, до того легко, что я

заставлял себя  не делать до времени выводов и критически относиться даже  к

самым очевидным фактам и совпадениям.

     Имелись и  небольшие  противоречия,  из  них лишь  одно  обстоятельство

по-настоящему колебало все правдоподобное и весьма  убедительное построение:

целлофановые  обертки они  оставили на  виду, в  пепельнице,  а  те, кого мы

разыскивали,  люди бывалые, весьма осторожные, этого, надо полагать, никогда

бы не сделали. Впрочем, и на старуху бывает проруха, чем черт не шутит...

     Более всего мне хотелось посоветоваться  с Поляковым, но  до следующего

утра,  пока  он  не  вернется  в  Управление,  сделать  это  было,  наверно,

невозможно.

     Я подробно разъяснил пани Гролинской,  что она должна предпринять, если

Николаев и Сенцов появятся у нее в доме или, может,  встретятся ей на улице.

Затем распрощался, пожелав,  чтобы Ежи вернулся живым и здоровым, и еще  раз

попросил сохранить в тайне весь наш разговор. Она обещала.

     С  Николаевым  и  Сенцовым  -  подлинными  или  мнимыми  -  требовалось

немедленно   определиться.   Следовало  срочно  проверить  их  по  словесным

портретам, составленным Таманцевым, и по приметам-... Срочно!

 

 

          x x x

 

 

 

     Минут  десять спустя мы мчались к аэродрому.  Блинов, когда  я  сообщил

ему,  что этих  двух офицеров в доме нет, что они  ушли ночью через соседний

участок,  заморгал  своими  пушистыми  ресницами, как  ребенок,  у  которого

отобрали  игрушку  или обманули.  Затем,  вздохнув, полез  в кузов и  тотчас

уснул. А я трясся  в кабине,  систематизируя и переписывая  с клочков бумаги

каракули Таманцева - словесные портреты Николаева и Сенцова.

     Из отдела  контрразведки  авиакорпуса я позвонил по "ВЧ" в  Управление.

Поляков  -  он устроил бы все  без  меня  - находился  где-то в  Гродно, и я

продиктовал текст запроса дежурному офицеру.

     - Кто подписывает? - спросил он.

     Этого  я и  сам еще не  знал. Чтобы не  беспокоить генерала, я попросил

соединить меня с его заместителем, полковником Ряшенцевым.

     Тот выслушал меня и, чуть помедлив, сказал:

     -  Есть  свежее разъяснение, что  не  следует  злоупотреблять  литерами

"Срочно!"  и  "Весьма срочно!". Применять  их  надлежит  лишь  в  экстренных

случаях.  У  вас  же оснований  для  экстренности  я  не  вижу. Обыкновенная

проверка. Запрос я подпишу, но только обычный...

     Я знал: на обычный запрос ответ может  быть через трое или даже четверо

суток, что  нас никак не устраивало. Мы не могли  ждать, и я прямо сказал об

этом.

     - Ничем не могу вам помочь. - Полковник положил трубку.

     Тут я невольно  позавидовал арапству  Таманцева. Он в случае надобности

мог  не моргнув  глазом  действовать от  имени хоть  маршала,  хоть наркома,

нисколько  не  опасаясь  последствий,  а потом  еще  с  обидой,  если  не  с

возмущением уставиться на тебя: "Ну  и что?! Я же  не для себя, а для пользы

дела!"

     Я  опять  соединился с  Управлением;  не  хотелось, но,  как ни  крути,

приходилось обращаться к генералу.

     - Он занят, - сообщил мне дежурный.

     - Доложите: по срочном делу, - потребовал я. - Алехин от Полякова.

     Прошло, наверно, около минуты,  прежде чем в  трубке  раздался окающий,

грубоватый голос Егорова.

     - Что там  у вас? -  вроде с недовольством спросил он и, хотя я  рта не

успел открыть, предупредил: - Тише. Не так громко.

     Я  вспомнил,  что у его  аппарата  сильная  мембрана,  и  сообразил:  в

кабинете кто-то посторонний и генерал не

     желает, чтобы  слышали, что  я скажу. Тем лучше: если там кто-то сидит,

не будет вопросов и разговора по  существу дела  - пока нет результата,  они

неприятны.

     Я начал  объяснять, успел произнести  каких-нибудь  три фразы и тут  же

услышал,   как  по  другому  телефону  он  приказывает   дежурному  офицеру:

"Поставьте мою подпись  под запросом, переданным Алехиным. Литер  -  "Весьма

срочно!". Ответ в Лиду. Передайте без промедления!"

     Властности  в  его  голосе  вполне  хватило  бы на  пятерых  генералов.

Стальная   категоричность   и   безапелляционность.   Особенно   впечатляюще

прозвучало  "без  промедления"  и "весьма срочно". Указания же насчет  этого

литера его будто и не касались, он даже не выслушал мои обоснования.

     - У вас все? - спросил он меня затем.

     - Да.

     - Вы хорошо зацепились, надежно?

     - Как  сказать... - неопределенно проговорил  я;  у меня  защемило  под

ложечкой: полагаясь  на Полякова, он,  очевидно,  не вникал в обстоятельства

дела и считал, что мы ведем разыскиваемых и  возьмем их сегодня  или завтра,

как только выявим их связи, а у нас практически ничего не было.

     - Не теряйте время! Лишне вокруг да около не ходите. Вы меня поняли?

     - Да, - с трудом вымолвил я.

     - Я жду результат! - по своему обыкновению, вместо "до свиданья" сказал

он и тотчас отключился.

 

 

          40. ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

 

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Егорову

     В  тексте перехвата по делу "Неман" от 13 августа Вильнюс обозначен как

"Вильно".

     Матюшин".

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Срочно!

     Лида, Алехину

 

     Сравнительным исследованием фонограмм перехватов  по делу "Неман" от 7,

13  и  16  августа установлено  наличие  в  разыскиваемой Вами  группе  двух

квалифицированных радистов.  Анализ  индивидуальных особенностей  передачи и

радиопочерков свидетельствует, что один из них (перехваты от 7 и 13 августа)

окончил радиоотделение Варшавской  разведшколы в местечке Сулеювек, а второй

(перехват от 16  августа) обучался  в Кенигсбергской школе абвера у старшего

инструктора Адольфа Клюге.

     Учтите эти обстоятельства при проведении розыска.

     Егоров".

 

 

          ЗАПИСКА ПО "ВЧ"

 

 

     "Егорову

 

     Управлением контрразведки 2-го  Белорусского фронта  11 и 14 августа с.

г.  захвачены   немецкие   агенты-парашютисты   Пужевич   Василь,  Каминский

Александр,  Олешко  Андрей  и  Мацук  Иван  и  Артюшевский Петр,  окончившие

разведывательно-диверсионную школу в местечке Дальвитц близ Инстербурга.

     Обеим группам,  в  ночь на  1 августа переброшенным  в тылы фронта  под

видом  военнослужащих  Красной  Армии с заданием оперативной разведки,  было

приказано:

     а)   связаться  с   агентурой,  оставленной  противником,   и   активно

использовать ее в шпионских целях;

     б) собирать и  передавать шифром  по радио сведения  о  передвижениях и

районах  сосредоточения  наших  войск, для  чего под  маской  находящихся  в

командировке  офицеров фланировать на важнейших железнодорожных  и шоссейных

коммуникациях Белорусских  фронтов, ведя постоянное визуальное наблюдение  и

прислушиваясь к разговорам на станциях и в местах скопления военнослужащих;

     в) добывать советские воинские и гражданские личные документы;

     г) захватывать одиночных офицеров  и сержантов  Красной  Армии  для  их

допроса с последующим уничтожением.

     Согласно  показаниям арестованных  агентов-парашютистов, подтверждаемым

закордонным   источником,   в   Дальвитцской   разведшколе  абвера   создано

специальное   отделение,  где   обучаются   настроенные  антисоветски   лица

белорусской  национальности,  имеющие  военный  опыт  и  хорошее  физическое

развитие.

     В  апреле  -  июле  сего  года  на  этом  отделении прошли  интенсивную

агентурную    подготовку    48   человек,   отобранные   из   новогрудского,

барановичского   и  Слонимского   батальонов,  сформированных   немцами  при

мобилизации  в так называемую "белорусскую краевую оборону" в  марте  месяце

сего года. По

     окончании   обучения   27    агентов,   наиболее    скомпрометированных

пособничеством оккупантам, были направлены на закрытый  аэродром абвера  под

Кенигсбергом,  где после  экипировки в форму военнослужащих Красной  Армии и

разбивки на группы по 3- 4 человека помещались в отдельном бараке в ожидании

переброски.

     По имеющимся у нас данным, в первых  числах августа  с. г. среди других

через линию фронта должны были быть переброшены группы, возглавляемые бывшим

командиром   новогрудского   батальона   БКО   Борисом   Рогулей   и   ярыми

антисоветчиками, националистами Степаном Радько и Олесем Витушкой.

     Одной из этих групп дано  указание связаться с находящимся  в настоящее

время на нелегальном  положении в районе города  Лида известным  белорусским

националистом, резидентом германской разведки Сиповичем Николаем 1902 г. р.,

урож. гор. Пинска (неточно), по профессии адвокатом.

     Сведения,  содержащиеся в  перехвате по  делу  "Неман" от 13.08.44  г.,

соответствуют  заданиям,  полученным   агентурой,  прошедшей  подготовку  на

специальном  белорусском  отделении Дальвитцской  разведшколы, причем  среди

переброшенных так же, как и в  разыскиваемой  Вами  группе, имеются радисты,

окончившие Варшавскую и Кенигсбергскую школы абвера.

     Не исключено, что передатчик с позывными КАО используется одной из этих

групп,  действующей в тылах Белорусских  фронтов.  Также  не исключено,  что

Сипович  Николай  и есть  "нотариус",  упоминаемый  в  тексте  перехваченной

шифрограммы.

     Ваши соображения по поводу этой версии сообщите.

     Подготавливаемая нами  ориентировка  с указанием  установочных  данных,

кличек и словесных портретов значительной части лиц, прошедших подготовку на

белорусском отделении Дальвитцской разведшколы абвера, будет вам сообщена  в

течение суток.

     Колыбанов".

 

 

          41. АЛЕХИН

 

 

 

     Я возлагал немалые надежды на разговор с Окуличем.  Со  слов лейтенанта

из отдела госбезопасности я знал, что Окулич в период оккупации был связан с

партизанами, прошлой весной во  время  массовых карательных операций немцев,

рискуя жизнью,  около  месяца  укрывал  у  себя тяжело  раненного  комиссара

бригады Мартынова, чем спас его. Теперь Мартынов работал одним из секретарей

обкома

     партии и, приехав недавно в Лиду, специально навестил Окулича.

     -  Наш  мужик,  партизанский,  -  сказал  мне  лейтенант. -  Тихий  он,

молчаливый... они  все  здесь такие... - И,  очевидно повторяя чьи-то слова,

строго добавил: - И пока, мы не очистим область от всей нечисти, они другими

и не будут.

     Однако я не сомневался, что Окулич расскажет мне  все, что ему известно

о Николаеве и Сенцове, и охотно передаст позавчерашний разговор с ними.

     Блинова я оставил в Лиде, поручив ему поиски в городе: в случае встречи

с Николаевым и Сенцовым он должен был  задержать  их;  для этого ему по моей

просьбе   выделили  двух   автоматчиков  из   комендатуры,  и   я   подробно

проинструктировал его.

     С нетерпением я ждал разговора с Окуличем,  полагая, что он  многое мне

прояснит, и единственно опасаясь, что его, как и вчера, не окажется дома.

     Нас трясло и бросало  в кабине полуторки;  Хижняк,  с напряженным лицом

держа руль, гнал по булыжному покрытию на предельной, а я поторапливал  его,

и время от времени он возмущенно бросал:

     - Вам-то что!..  Вам на машину плевать!..  Рессоры новые вы достанете?!

Машины гробить вы все мастера!..

     За  Шиловичами мы  свернули с шоссе на  грунтовую  заброшенную  дорогу,

проехали тихонько кустарником, и я велел остановиться.

     Хижняк, вытирая пот, вылез из кабины  и начал осматривать машину, но  я

приказал:

     - Потом! Возьми автомат и за мной!

     Оставив его в кустах возле хутора, я направился прямиком к хате.

     Яростно лаяла и рвалась на цепи собака. В окне показалось женское лицо,

и тут же на крыльцо вышел мужчина, как я понял, сам хозяин, и, прикрикнув на

собаку,  настороженно рассматривал  меня.  На нем были старенькие, но чистые

рубаха и штаны, ноги босые, лицо небритое, печальное, прямо иконописное.

     - День добрый... Я из воинской части восемнадцать ноль сорок.

     Чтобы  у  него  не возникло  каких-либо сомнений,  я вынул  и, раскрыв,

показал армейское офицерское удостоверение личности со своей фотографией. Он

взглянул мельком  и молча, с какой-то удручающей  покорностью  посмотрел  на

меня.

     - Скажите, - приветливо начал я, утирая платком лицо

     и  лоб,  будто перед  этим долго шел  по жаре,  - если не ошибаюсь,  вы

товарищ Окулич?

     - Так... - растерянно произнес он.

     - Очень приятно...  Я здесь в командировке...  У меня  к вам  небольшой

разговор... И хотелось бы умыться и малость передохнуть. Не возражаете?

     - Можна.

     Немного погодя я сидел у стола в бедной по обстановке,  но  чистенькой,

несмотря на земляной пол, хате.

     Направляясь сюда,  я, между  прочим, подумал, что Окулич предложит  мне

самогона - у него ведь имелся "аппарат", - и  заранее решил не отказываться.

Я готов  был  отпробовать с  ним  любой  гадости в надежде,  что, выпив,  он

разговорится. Однако  не  то что выпить, он даже сесть  не  предложил  - это

сделала, выглянув из-за перегородки, его жена.

     Приземистая, рябоватая, она  возилась в  кухоньке возле  дверей,  потом

принесла и поставила на стол крынку с молоком - молча и не налив в стакан  -

и снова скрылась за дощатой перегородкой.

     Я был уверен, что Окулич  сам расскажет мне о Николаеве и Сенцове, надо

только его разговорить,  и сразу доверительно сообщил, что часть моя стоит в

Лиде, мы  занимаемся охраной тылов фронта,  боремся с бандами и дезертирами.

Дело это нелегкое, и очень многое зависит от помощи населения.

     Окулич  сидел  на  лавке по ту  сторону стола, подобрав  под себя босые

ноги, и молча слушал, и словом не поддерживая разговор. Я сам налил в стакан

молока, сделал глоток и, похвалив, непринужденно продолжал:

     - Вы, очевидно, нездешний? Откуда родом?

     - Из Быхова, - сказал он; у него был негромкий глуховатый голос.

     - Могилевский... А здесь давненько?

     - Третий год.

     - И при немцах здесь жили? - Я обвел взглядом хату.

     - Тут.

     - А не боязно? - улыбнулся я. - На отшибе-то, у леса?

     Окулич неопределенно пожал плечами.

     На божнице в переднем углу стояли иконы,  католические, хотя Окулич был

родом из области, где эта религия среди белорусов не распространена. И что я

сразу себе  отметил  - ни одной фотографии на  стенах, никаких украшений или

картинок.

     Я рассказал  ему  о  Могилеве,  где  после  освобождения  мне  пришлось

побывать, о разрушениях  в городе и перевел разговор на жизнь здесь - в Лиде

и в районе. Он слушал

     молча, глядел скорбными, как у мученика, глазами, даже на самые простые

вопросы отвечал не сразу и односложно, беседа с ним явно не ладилась. Может,

он  мне не доверял?.. Он не прочел, не  рассмотрел  толком мое удостоверение

личности, может, надо ему представиться еще раз?

     - А это что - католические? - глядя на иконы, полюбопытствовал я.

     - Няхай...

     При этом он сделал вялый жест рукой: мол, не все ли равно?

     - В Лиде мне сказали, что вы были связаны с партизанами. Надеюсь, что и

нам вы поможете... Прочтите, пожалуйста...

     Из кармана гимнастерки я достал и, развернув, положил перед ним на стол

другое, подробное удостоверение. Он нерешительно взял и принялся читать.

     В документе говорилось, что  я являюсь офицером войск  по  охране тылов

фронта, и предлагалось всем  органам власти и учреждениям, воинским частям и

комендатурам, а также отдельным гражданам оказывать мне всяческое содействие

в  выполнении  порученных  заданий.  На  листке  удостоверения  имелись  моя

фотография, две четкие  гербовые печати и подписи двух генералов: начальника

штаба фронта и начальника войск по охране тыла фронта.

     Медленно  все прочитав, Окулич возвратил документ и удрученно посмотрел

на меня.

     - Скажите,  пожалуйста, - пряча удостоверение, сказал я. - Вы здесь  на

этих  днях...  сегодня,  вчера или  позавчера,  посторонних  кого не видели?

Гражданских или военных? Никто к вам не заходил?

     - Не, - помедлив, сказал Окулич, к моему немалому удивлению.

     - Может, встречали здесь кого?

     - Не.

     -  Припомните получше, это очень важно. Может, видели здесь в последние

дни, - подчеркнул я, - посторонних или заходил кто-нибудь?

     - Не, - повторил Окулич.

     "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!"

     Ошибиться я  не  мог. Хутор этот  был первым по дороге  из Шиловичей на

Каменку, причем описание Блиновым хаты, надворных строеньиц - все в точности

соответствовало тому, что  я увидел, подходя сюда. И собака соответствовала,

и  ее  будка, и сам  Окулич по  внешности соответствовал.  Более того, я без

труда даже определил место в кустах и дуб,  откуда Блинов наблюдал Окулича и

тех двоих офицеров.

     Однако Окулич утверждал, что в последние дни к нему никто не заходил.

     И до встречи он представлялся мне  тихим, неразговорчивым, но рисовался

иным. Он произвел  на меня странное, малоприятное впечатление какой-то своей

бессловесной  покорностью;  я   не  мог  не  почувствовать   его  внутренней

напряженности  - беспокойства  или  страха.  А  собственно,  чего  ему  меня

бояться?

     И  жена  его,  тихонько  возившаяся  в кухоньке, такая же молчаливая  и

неулыбчивая, мне тоже не  понравилась,  возможно, своим недобрым  хитроватым

лицом и  частым настороженным выглядыванием  из-за  перегородки. Я отчетливо

ощущал, что им обоим тягостен мой визит.

     Впрочем, это еще ни о чем не говорило. И мои антипатии, как и симпатии,

никого  не  интересовали  -  нужны  были  факты.  А фактом  было,  что  двое

подозреваемых  нами  лиц  заходили позавчера  к  Окуличу, находились  у него

некоторое время, и у Окулича имелись основания скрывать это посещение.

     Я с огорчением сознавал, что  разговор с ним мне больше ничего не даст.

Наступила минута, которая нередко случается в нашей работе: ты  располагаешь

какими-то,  подчас  противоречивыми, сведениями о человеке,  ты видел  его и

побеседовал  с  ним,  и тебе  предстоит  что-то  для  себя  решить,  сделать

определенный вывод.

     Католические  иконы  наверняка  стояли  на  случай  возможного  прихода

аковцев; они  могли в любой момент наведаться сюда, и принадлежность  хозяев

хаты к одной с ними вере должна была, очевидно, как-то расположить, смягчить

их. Да и немцы к католикам относились все же лучше, чем к православным.

     Отсутствие  семейных  фотографий  наводило  на  мысли  о  родственниках

Окуличей, о их  связях и довоенной жизни. Я  еще подумал -  получают ли  они

письма и от кого?

     Меня занимал  и  ряд  второстепенных вопросов, но главными сейчас были:

что за отношения между Окуличем и Николаевым и Сенцовым, зачем они приходили

и  почему  он скрыл от меня  их позавчерашний визит,  если они действительно

советские офицеры? Почему?.. С какой целью?..

     И еще: что было в вещмешке, который  видел Блинов, и куда он делся, где

его спрятали или оставили, когда спустя час они выходили к шоссе?

     Жданный  мною как  манны небесной разговор с  Окуличем  ничего не дал и

ничего  не  прояснил,  а  обстоятельства  требовали  немедленных решительных

действий. Я шагнул

     к раскрытому окну, сложил ладони рупором и крикнул - позвал Хижняка.

     Спустя секунды, выскочив с автоматом в руке из кустов, он бежал к хате.

Собака, бешено лая, прыгала и рвалась на привязи.

     Я  посмотрел  на  Окулича - он  встал и,  оцепенев от  страха, глядел в

окно...

 

 

          42. ПОДПОЛКОВНИК ПОЛЯКОВ

 

 

 

     Он начал в Гродно с "доджа" и заканчивал день "доджем".

     Старший лейтенант  вернулся  из Заболотья вечером. Судя по его усталому

виду,  по  измятому, перепачканному  обмундированию, он старался на совесть,

однако никаких следов или улик в рощице, где была найдена машина, обнаружить

не удалось. Опрос  местных жителей тоже ничего не дал - ни появления машины,

ни приехавших на ней никто не видел.

     Отпечатки протектора угнанного "доджа" сфотографировали с опозданием, и

пакет со снимками  Поляков  получил, когда уже смеркалось.  В полутьме он не

стал их рассматривать, решив сделать это на продпункте после обеда,  который

по времени оказывался поздним ужином.

     День был насыщенный, и с чувством удовлетворения он отметил, что  успел

почти все. Снятие  копии с  медицинского заключения  о смерти шофера  (чтобы

уяснить,  чем  его  убили  и  как)  можно  было  поручить   и  кому-либо  из

подчиненных.

     Под  вечер он  разговаривал по "ВЧ" с начальником  Управления генералом

Егоровым  - тот просил "по возможности не задерживаться".  Егоров  вообще не

любил,  когда  начальник розыскного  отдела отлучался более чем на сутки, но

Поляков сказал, что должен заехать в Лиду и  сможет вернуться только завтра,

очевидно, к вечеру. Генерал, недовольный, положил трубку.

     Рано  утром  Поляков  так торопился,  что  не  мог  уделить  Алехину  и

нескольких минут, отчего ощущал себя перед ним словно бы в долгу.

     Теперь,  когда все  самое  важное в этой  поездке было уже  сделано, на

первое место в его мыслях выдвинулось дело "Неман".

     Вчера сразу  же после получения текста  дешифровки  он  запросил  через

ВОСО*  данные о  движении  эшелонов  в  период с  9 по  13 августа  по шести

железнодорожным  узлам в оперативных тылах фронта. Сведения уже подготовили,

надо было сесть  спокойно  и,  отстранясь  от  всего,  проанализировать  их.

Поляков решил  сделать  это  в Лиде, обсудив  все с Алехиным  и  уделив делу

"Неман"  часть  ночи, а если  понадобится, и всю первую половину дня.  После

разговора с генералом он соединился со своим заместителем и приказал немедля

отправить в Лиду, в отдел контрразведки авиакорпуса, сведения, полученные из

ВОСО.

     ----------------------------------------

     *  ВОСО (военные  сообщения)  - органы  тыла,  занимающиеся перевозками

войск, военной техники и грузов.

     ---------------------------------------------------------------

     Было ровно девять часов вечера, когда, покончив с  делами  в Гродно, он

приехал  на станцию. В  продпункте, получив по талону две мокрые алюминиевые

миски с лапшой и  кашей, сдобренной тушенкой - это называлось  "гуляш", - он

уселся за длинным пустым столом в зале для рядового и сержантского состава -

там было светлее.

     Он не  ел ничего с  утра,  но прежде,  чем начать, полез  в  планшет за

газетой.  Дурную  привычку непременно  читать за  столом он  приобрел еще  в

довоенную журналистскую  пору.  С  годами  это стало  потребностью:  за едой

обязательно получать новую информацию и осмысливать ее.

     В газете - он мельком просмотрел ее днем - был напечатан большой  очерк

Кости  Струнникова,  в  прошлом  ученика  и сослуживца подполковника.  Костя

пришел  со студенческой  скамьи,  работал  у  Полякова в  отраслевой  газете

литературным сотрудником, подавал надежды,  но не больше.  В войну  же, став

фронтовым корреспондентом, как-то  сразу вырос, писал  все лучше, и  Поляков

радовался каждой его публикации.

     Доставая из планшета  газету, Поляков увидел пакет  со снимками, вынул,

разложил фотографии рядом с мисками и сразу же полез за контрольной.

     Память  его не  подвела,  он не ошибся: отпечатки протектора  угнанного

"доджа" были идентичны  со следами шин, обнаруженными группой Алехина в лесу

под Столбцами.

     Словно все еще не  веря, он  некоторое время  рассматривал  фотографии,

затем убрал и, раскрыв газету,  принялся за еду, однако  сосредоточиться  на

очерке не мог.

     Торопливо съев "гуляш", он поехал в госпиталь.

 

 

          x x x

 

 

 

     В  толстой  папке с  медицинскими заключениями  о  смерти-к каждому был

приложен  акт  патологоанатома  -  документов  Гусева  Николая  Кузьмича  не

оказалось: Поляков по листику просмотрел все дважды.

     Госпитальное  начальство  и  писаря  с  книгой регистрации  поступлений

находились на станции: там принимали раненых  из  двух  санитарных эшелонов.

Поляков обратился к дежурному врачу.

     - Сержант Гусев, шофер?.. Это мой больной,  - сказала она и, не скрывая

недоумения, заметила: - Какие могут быть документы о смерти, если он жив...

     Минуты  две спустя они шли по широкому коридору мимо стоящих  по  обеим

сторонам коек с ранеными. Полякову тоже пришлось надеть белый халат, который

оказался ему велик, на ходу он подворачивал рукава. Остро пахло йодоформом и

карболкой - враждебный, проклятый запах, напомнивший ему первый год войны  и

госпиталя в  Москве и в  Горьком, где  после тяжелого ранения он  провалялся

около пяти месяцев.

     -  Его  оглушили  сильнейшим  ударом сзади  по  голове, -  рассказывала

женщина-врач, -  у него перелом основания черепа и  сотрясение  мозга. Затем

ему нанесли две ножевые раны сзади в область сердца, по счастью, неточно.

     Им навстречу на каталке с носилками санитарка, девчушка лет пятнадцати,

везла раненого.

     - Но сейчас его жизнь вне опасности? - посторонясь, справился Поляков.

     - В таких случаях трудно утверждать что-либо  определенно. И разговор с

ним  безусловно нежелателен. Коль  это необходимо, я вынуждена разрешить, но

вообще-то... Вы его не утомляйте, - вдруг совсем неофициально попросила она,

улыбнулась, и Поляков отметил, что она еще молода и хороша собой. - До войны

он  возил   какого-то  профессора  и  сейчас  просит  об  одном:  чтобы  его

обязательно показали профессору... Сюда...

     В маленькой, на четверых, палате для тяжелораненых она указала на койку

у окна и тотчас ушла.  Под  одеялом лежал мужчина с худым  измученным лицом,

перебинтованными  головой и  грудью. Безжизненным,  отрешенным  взглядом  он

смотрел перед собой.

     - Добрый вечер, Николай Кузьмич, -  поздоровался подполковник. - Как вы

себя чувствуете?

     Гусев, словно не понимая, где он и что с ним, молча глядел на Полякова.

     -  Николай  Кузьмич, я  спрашиваю,  как  ваше  самочувствие?.. Вы  меня

слышите?

     - Да, - шепотом, не сразу ответил Гусев и осведомился: - Вы профессор?

     - Нет, я не профессор.  Я офицер контрразведки... Мы должны найти  тех,

кто  напал  на  вас.  Как  это  все  произошло?..  Вы  можете  рассказать?..

Постарайтесь - это очень важно.

     Гусев молчал.

     - Давайте по порядку, - присаживаясь на край кровати, сказал Поляков. -

Неделю тому назад вы выехали на своей машине из Гродно в Вильнюс... Они что,

остановили вас на дороге?

     Он смотрел на Гусева, но тот молчал.

     - Где вы с ними встретились?

     Гусев молчал.

     - Николай Кузьмич, - громко  и подчеркнуто внятно сказал Поляков. - Как

они попали к вам в машину?

     - На контрольном пункте, - прошептал Гусев.

     - Они сели на контрольном пункте, - с живостью подхватил Поляков. - При

выезде из Гродно?

     - Да...

     - Их было трое? - Поляков показал на пальцах. - Или двое?

     - Двое...

 

 

          43. АЛЕХИН

 

 

 

     Прежде  всего я потребовал от  Окулича  предъявить все имеющиеся у него

документы.

     Став нетвердыми  ногами на  лавку, он  достал с  божницы из-за иконы  и

протянул мне два запыленных  паспорта - свой и жены, -  выданные в 1940 году

Быховским районным отделением милиции.

     - А другие документы?! Фотографии?.. Ваша партизанская медаль?

     Он  посмотрел  на меня,  как кролик на удава, потом,  вяло  переставляя

ноги, проследовал в сенцы. Там  он снял старое деревянное корыто  и какие-то

доски с темного полусгнившего  Ящика, до  краев наполненного золой,  не  без

усилия сунул в середку руку и вытащил с низа большую жестяную коробку.

     В хате я открыл ее и разложил содержимое на столе. В коробке оказались:

     медаль "Партизану Отечественной войны" второй степени и удостоверение к

ней, полученные Окуличем неделю назад, о чем я знал;

     немецкие оккупационные марки - пачка, перевязанная тесемкой;

     десяток довоенных квитанций на сдачу молока, мяса и шерсти;

     стопка  фотографий Окулича,  его жены и их  родственников,  в том числе

двух его младших братьев в красноармейской форме;

     четыре медицинские справки;

     несколько облигаций государственных займов;

     тоненькая пачка польских денег, ассигнации по сто злотых каждая;

     две почетные грамоты, полученные Окуличем до войны за хорошую  работу в

Быховском райпромкомбинате.

     Под  грамотами  на дне коробки  я  увидел  знакомый  мне листок плотной

желтоватой бумаги, так называемый  аусвайс, немецкое удостоверение личности,

выданное  Окуличу в октябре 1942 года  начальником лидской городской полиции

Бруттом.

     -  Зачем вы  это  храните?  - указывая на  пачку оккупационных  марок и

аусвайс, строго спросил я. - Думаете, немцы вернутся?

     - Не.

     - А тогда зачем?..  Я не потерплю от вас и слова неправды! Если соврете

мне хоть в  мелочи - пеняйте на себя!..  Прежде всего расскажите о  тех двух

офицерах, что позавчера заходили к вам. Кто они? Откуда вы их знаете?

     Он посмотрел на меня с мученической покорностью и начал говорить.

     Эти офицеры впервые появились у него позавчера, сказали, что выменивают

продукты   для   своей   части.  Интересовали   их   овцы,  копченое   сало,

мука-крупчатка и, в меньшей степени, свиньи. В обмен они предложили керосин,

соль и новое немецкое обмундирование.

     Окулич  маялся с  освещением все годы оккупации, пробавлялся различными

коптилками  и потому,  поговорив  с  офицерами,  решил  запастись керосином.

Сегодня рано утром они приехали  на машине, сбросили бочонок  у  стодолы  и,

взяв его, Окулича, отправились в Шиловичи, где в одном из дворов содержалась

вся его животина. Там  он  вывел  им овцу,  яловую, постарше, но капитан  не

согласился и, пристыдив его, взял молоденькую, самую крупную.

     В закрытом тентом кузове машины, когда  туда грузили ярку, он  видел на

сене несколько связанных овец и годовалого большого  кабана,  там же у самой

кабины стоял еще  десяток точно  таких бочонков, какой  сбросили ему, а  под

скамейками вдоль бортов лежало несколько мешков,  что в них было, не  знает,

не разглядывал.

     Офицеры торопились и, забрав ярку, сразу уехали.  Номер  машины  он  не

помнил, просто не обратил внимания.

     Я спросил: такого рода обмен эти  офицеры произвели только с ним или  с

кем-нибудь еще? Он  помялся  и назвал двух  соседей-хуторян  -  Колчицкого и

Тарасовича.

     Без  наводящих  вопросов  он сам мне  сообщил,  что  Николаев  и Сенцов

позавчера оставили у него в погребе на

     холоду  плотно  набитый вещмешок,  в  котором  был,  как  они  сказали,

копченый окорок, очевидно, разрезанный на части.  Чтобы ветчину не попортили

крысы, они  положили  вещмешок в пустую кадушку  и  придавили  сверху крышку

тяжелым камнем. Все это проделал собственноручно младший из  офицеров, он же

сегодня утром достал оттуда вещмешок - Окулич и в руках его не держал.

     Я  спустился в погреб и  внимательно осмотрел  эту кадушку,  но никаких

следов  нахождения там  вещмешка с окороком,  как  и  следовало  ожидать, не

обнаружил и запаха  ветчины  при всем старании не уловил. По  моей просьбе в

погреб спустили кошку; она обошла  кадушку,  втягивая ноздрями воздух, потом

прыгнула внутрь  и  принялась обнюхивать дно и боковые клепки. И я  подумал,

что в вещмешке, очевидно, действительно был окорок или что-нибудь съестное.

     В  углу  стодолы  лежал  немецкий  металлический  бочонок  емкостью   в

пятьдесят литров.  Свинтив  пробку,  я  опустил  в отверстие  палку,  вынув,

обнюхал  ее  и  по  запаху  убедился,   что  это  керосин,  причем  немецкий

синтетический.  Возле  стодолы  на земле  виднелись свежие следы  протектора

"студебеккера", а перед воротцами -  вмятина от  ребра бочонка на том месте,

где его сбросили из кузова.

     Рассказ   Окулича   подтверждался    фактами    и   представлялся   мне

правдоподобным.  Теперь  стал понятен и  его  страх, и  почему он  попытался

скрыть от меня свои отношения с Николаевым и Сенцовым.

     Он  сознавал  незаконность  совершенного  обмена  и  не  без  оснований

страшился  ответственности. Рассуждал  он,  наверно,  так:  овцу  увезли,  а

теперь, если  узнают, и керосин отберут, и  самого  его посадят за участие в

расхищении  государственного  армейского  имущества  -  по  законам военного

времени это  пахло трибуналом. И потому во избежание  неприятностей сделку с

Николаевым и Сенцовым, по его разумению, безусловно, следовало утаивать.

     Он  не  сообразил, не учел только того обстоятельства,  что керосин был

трофейный.  В последние полтора  месяца  немцы при отступлении бросали сотни

складов  и  эшелонов  с различным  военным имуществом  и  горючим.  Все  это

полагалось  приходовать,  однако   на  использование  некоторого  количества

трофеев  для нужд личного  состава частей Действующей армии смотрели  сквозь

пальцы.

     Жизнь на  хуторах вынуждала людей всячески приспосабливаться, и  Окулич

не представлял собою исключения, просто он был трусливее и осторожнее многих

других.

     Немцев отогнали за Вислу, но он продолжал хранить оккупационные марки и

аусвайс -  а  вдруг они еще  вернутся?..  Было несомненным фактом, что около

месяца, рискуя жизнью, он укрывал у себя комиссара бригады, однако  делал он

это,  думается, опять  же  из  инстинкта самосохранения: немцы  могли  и  не

пронюхать, а  если бы не захотел, не стал укрывать,  ему бы не поздоровилось

от  партизан.  И  я был убежден, что, как  это ни парадоксально, но  спас он

комиссара в основном из страха, заботясь прежде всего о своей шкуре.

     Относительно  Окулича для меня все вроде бы прояснилось, и, уходя с ним

от хутора к машине, я сказал его жене:

     - Он  вернется  до  вечера. Не беспокойтесь,  и  никаких  разговоров  с

соседями. Поняли?

     Она утвердительно кивнула головой.

     В  Шиловичах старик и старуха  Божовские подтвердили, что действительно

сегодня утром приезжала большая крытая машина и Окулич помог погрузить в нее

ярку  из числа  тех семи  его овец,  что  содержатся у  них.  Они  в деталях

повторили то, что  он  мне  говорил, и  довольно точно  обрисовали внешность

Николаева и Сенцова.

     Выехав за  деревню,  я  отпустил Окулича, строго  предупредив, чтобы  о

нашем разговоре не  сболтнул ни слова.  Когда спустя минуту я обернулся,  он

быстро шел, почти бежал к своей хате.

     В невеселом раздумье  я возвращался в Лиду. Хижняк, успевший обнаружить

в одной из рессор лопнувший лист, тоже был молчалив и мрачен.

     В поведении Николаева  и Сенцова было немало  весьма  подозрительного и

для нас пока совершенно необъяснимого, не говоря уже о целлофановых обертках

для  стограммовых порций сала -  специальной расфасовке,  предназначенной  у

немцев для десантников и агентов-парашютистов.

     Но  после  разговора с Окуличем, со стариками  Божовскими и хуторянином

Колчицким (Тарасовича не оказалось дома) у меня появились серьезные сомнения

относительно версии с Николаевым и Сенцовым.

     Я не  мог утверждать что-либо  определенно,  но почувствовал, выражаясь

словами Таманцева, - пустышку тянем...

 

 

          44. ТАМАНЦЕВ

 

 

 

     Фомченко разбудил  меня, как  я приказал, точненько, минута в минуту, и

старательно доложил свои наблюдения - ничего существенного.

     Исполнительные они оба, особенно Фомченко. Старше

     меня  по  званию,  а  скажешь  слово -  и  бросается,  как  мальчик, на

полусогнутых.

     Хорошие они  ребята,  только  ведь  это не профессия. А толку от  них в

случае  чего будет на грош  - это уж как  пить дать!  Умения у них нет, да и

возраст... После тридцати мышцы теряют быстроту и реакция не та...

     Юлия  уже на моих глазах трижды  ходила к  лесу  и  притаскивала оттуда

валежник,  очевидно  про запас, на зиму.  Каждый  раз, чтобы не терять ее из

виду, я  перебирался к  другому чердачному окну и наблюдал оттуда. Но у леса

она не задерживалась, в чащу ни разу не углублялась, она торопилась назад, к

малышке, и цель ее ходок, несомненно, была одна - топливо.

     Волокла  здоровенные валежины и толстые сучья - еле-еле перла,  - их бы

надо пилить, а она принялась затем тюкать ржавым колуном.

     У Свирида наверняка имелись топор с пилой, была у него и лошадь, и дров

навалом  -  две  большущие поленницы  березового  швырка,  - и не  хворый бы

по-родственному подбросить ей хоть воз.

     Юлия  возилась  на  виду около  хаты,  а  я тем временем  подзанялся  с

Фомченко и Лужновым.

     Все  эти   оперативники  из  частей  для  поимки   агентов-парашютистов

практически  непригодны. Тут  нужны розыскники-профессионалы,  поймистые,  с

мертвой  хваткой.  А  эти, объектовые,  что они умеют,  чем занимаются?..  В

авиации - противодиверсионным обеспечением  техники и аэродрома,  ну  и  еще

предотвращением  возможного  перелета.  И  я  сразу  сказал  себе:  коль  их

прислали, ничего не поделаешь, но надейся только на себя.

     Однако  я  хорошо  знал, что  от  такого  вот геморройного занятия,  от

долгого безрезультатного сидения скисают и более опытные и крепкие мужики. А

неизвестно, сколько нам еще придется здесь проторчать.

     Сколько бы  ни  пришлось, мы  должны  - как пружина  в капкане - каждое

мгновение быть готовы к действию. И потому моя обязанность поддерживать этих

двух морально и физически  плюс поднатаскать  их, сообщить им хоть  какие-то

азы, и прежде всего применительно к нашему заданию.

     Все это я обдумал еще  ночью  и решил,  чтобы не терять  время попусту,

ежедневно два-три часа заниматься с ними.

     Начал   я  от  Адама  и   Евы:  рассказал  о  своей  первой  встрече  с

агентами-парашютистами; я ее помнил так, будто это было не три с лишним года

назад, а вчера или даже сегодня.

     Вижу  как  сейчас: шоссе  под  Оршей -  вторая  неделя войны.  Беженцы,

подводы с барахлишком, инвалидами и

     стариками, обозы с ранеными. Воронки от бомб, трупы  на обочинах. Гонят

скот,  вывозят  машины,  станки,  и бредут, бредут  навьюченные  даже  дети,

тащатся  из  последних  сил  -   только  бы  уйти   от  немца.   Плач,  рев,

растерянность, неразбериха, самые невероятные слухи, десанты и диверсанты. А

немецкие самолеты ходят по головам, что хотят, то и делают.

     В задачи  и  обязанности нашего погранполка,  державшего  в  тот момент

контрольно-пропускной  и  заградительный режимы  на  отходах от Орши, только

официально - по приказу - входило:

     наведение и поддержание в тылах фронта должного порядка;

     проверка  документов,  а  в  случае необходимости  - при  возникновении

подозрений -  и  личных вещей  как  у гражданских, так  и  у  военнослужащих

независимо  от занимаемых  должностей  и званий; проверка всего  проходящего

гужевого и автотранспорта;

     охрана важнейших объектов и обеспечение бесперебойной работы связи;

     задержание и  доставка  на сборные  пункты самовольно  уходящих  в  тыл

красноармейцев, командиров; вылавливание и арест дезертиров;

     регулирование  движения  на  дорогах  и  эвакуации; предельная загрузка

всего транспорта, двигающегося  на восток; очищение в  случае  необходимости

дорог от беженцев;

     ну и,  разумеется, в  первую очередь  -  поимка и  уничтожение немецких

шпионов и диверсантов, борьба с вражескими десантами.

     Все  это входило в наши задачи и  обязанности официально, по приказу, а

чем мы только тогда не занимались -  не перечислишь! - даже роды приходилось

принимать.

     Так вот, под  вечер останавливаем на шоссе для проверки "эмку". Рядом с

водителем - майор госбезопасности:

     сиреневая  коверкотовая  гимнастерочка,  на  петлицах  - по ромбу,  два

ордена, потемнелый нагрудный знак "Почетный чекист". На заднем сиденье - его

жена,  миловидная  блондинка с  мальчиком  лет  трех-четырех,  и  еще  один,

спортивного  вида,  со  значком ворошиловского стрелка  и двумя  кубарями  -

сержант  госбезопасности*.  Майор Фомин с женой  и  ребенком следует в город

Москву,  в  распоряжение  НКВД  СССР.  Кроме  личных  вещей,  в  машине  два

толстенных    пакета,    опечатанные     гербовыми    сургучными    печатями

НКВД-Белоруссии,  -   совершенно   секретные  документы,  что  оговорено   в

предписании. И шофер там указан и сержант - для охраны.

     ----------------------------------------

     * Сержант госбезопасности и майор  госбезопасности - специальные звания

начальствующего состава органов НКВД того времени.

     ---------------------------------------------------------------

     Все чин чином, все продумано и правдоподобно. Документы безупречные; на

удостоверении у майора  хорошо  нам  уже знакомая подпись -  черной  тушью -

Наркома внутренних  дел Белоруссии,  а на удостоверении к  нагрудному знаку,

выданному  еще   в  1930  году,  личная   роспись  Менжинского.  И  у  жены,

вольнонаемной сотрудницы органов  НКВД,  и у военного шофера, и у сержанта -

тоже абсолютно  безупречные  документы.  Номер  у  "эмки" минский, паспорт и

путевой   лист   подлинные,    соответствующие;   на   висящем   в    машине

маузере-раскладке  серебряная   пластинка   с  гравировкой:   "Тов.   Фомину

(инициалы) от ОГПУ СССР".

     Ни единой задоринки -  ни в  бумагах, ни в экипировке, ни в  поведении.

Имелись даже  сходные признаки  в словесных портретах ребенка  и родителей -

белявый, с голубыми глазами, как и мама, и скуластый, с широким прямым лбом,

как  отец. Все чин чином плюс отличное знание оперативной обстановки.  Майор

промежду прочим негромко, доверительно сказал:

     - Вы от Бориса Ивановича? От Кондрашина?..

     Капитан  Кондрашин Борис  Иванович  третьи сутки  исполнял  обязанности

командира нашего погранполка - даже это они знали.

     И все-таки мы их взяли.

     Рассказывая Фомченко и Лужнову действительный случай, я для пользы дела

по воспитательным соображениям кое-что приукрасил.

     Взяли мы в основном трупы,  а блондинку, тоже начавшую стрелять, тяжело

ранили.

     Как оказалось,  мальчик был сынишка советского  командира,  подобранный

немцами  где-то у границы в первые сутки войны.  Его  натаскивали  несколько

дней, приучали называть "майора" папой, а блондинку - мамой, и приучили.  Но

так как  он иногда  сбивался и говорил  ей  "тетя" (или ему  "дядя", уже  не

помню), ребенка заставляли  молчать, когда  его держали за руку. С  этой  же

целью - чтобы в нужные минуты он не говорил - ему засовывали в рот леденцы.

     При  проверке  документов,  сжимая  маленькую  ладошку,  "мама"  -  она

оказалась  радисткой  - от  напряжения,  видно,  сделала ему  больно,  и  он

поморщился.

     Кстати, потом, обхватив ее, окровавленную, полуживую, обеими руками, он

вцепился намертво и дико кричал;

     в этой  страшной  для него  передряге она  наверняка казалась ему самым

близким человеком.

     Был я тогда молодым и сопливым, хотя два года уже прослужил на границе.

И  заметил, что она  сдавливает мальчику ладошку  и он морщится и  что рот у

него занят  леденцами, не я,  а лейтенант Хрусталев,  мой начальник заставы,

проверявший документы.

     Он  и  подал  нам  условный  знак, а  сам,  взяв  у  бойца-пограничника

винтовку,  не  говоря ни  слова,  с  силой  ткнул  штыком  несколько  раз  в

засургученные  пакеты  -  звук  был  металлический  (там  оказались  рации в

специальных дюралевых футлярах).

     - Что вы делаете?! - возмущенно закричал майор.

     Это был сигнал, потому что мгновенно все четверо выхватили пистолеты.

     Я  страховал с левой стороны машины, стоял у задней дверцы и по расчету

"держал" в первую очередь "сержанта" и шофера. Как только  они обнажили свои

пушки, я  без промедления вогнал "сержанту" две  пули между глаз,  а  третью

всадил в висок шоферу.

     "Майора" заколол Хрусталев,  он же  обезвредил  и  блондинку, успевшую,

однако, смертельно ранить бойца-пограничника.

     Толковый мужик был Хрусталев, находчивый, умелый и решительный.  Он  не

только что у майора, он и у комиссара госбезопасности или генерала в  случае

необходимости проверил бы  штыком и любые  секретные  пакеты, и какой угодно

багаж.

     Толковый он  был  мужик, а спустя неделю в  такой же примерно ситуации,

как  под Оршей, только ближе к Смоленску, помешкал секунды и заплатил за это

жизнью. Тут всегда так - кто кого упредит...

     Про трупы  я,  понятно, и  слова не сказал.  А  лозунг  тогда, промежду

прочим,  везде  был,  да  и  команда  нам:  "Уничтожай  немецких  шпионов  и

диверсантов!"  Сколько мы их перестреляли... Пока не поумнели.  А теперь вот

попробуй  хоть одного взять неживым,  да с тебя  три шкуры снимут и в личное

дело подошьют.

     Просвещая Фомченко и Лужнова, я, чтобы они не отвлекались, одновременно

продолжал наблюдать. Я говорил, то и дело поглядывая в окно, а  они смотрели

мне в рот глазами девять на двенадцать.

     Примечательно, что воевали  оба, как и я,  с  первого лета. Фомченко до

ранения был штурман эскадрильи, а  Лужнов - командир звена. Не знаю, как они

летали,  судя  по  наградам, неплохо. Что  же  касается  активного розыска и

силового задержания,  они не представляли себе азбучных истин, и я уверился,

что проку от них будет в случае чего - шиш да кумыш!..

     Выждав, пока сумерки сгустились, мы натаскали на чердак сена, полыни от

блох и устроились с удобствами.

     Как только  совсем стемнело, я  расположил  офицеров в кустах  за хатой

Юлии, метрах в  пятидесяти, а  сам  поместился  с другой,  фасадной стороны.

Предварительно  мы оговорили  все возможные ситуации  и  обусловили  сигналы

взаимодействия; я разъяснил им все дважды, втолковал, как первоклашкам.

     - Если он будет один, - прямо  сказал я, - то вы  мне не  понадобитесь.

Если будет один, сидите и не вылезайте...

 

 

          45. АЛЕХИН И ПОЛЯКОВ

 

 

 

     Алехин не слышал  шума подъехавшей машины; он проснулся оттого, что его

трясли за  плечо. Открыл  глаза и  сразу поднялся:  возле него,  присвечивая

фонариком поверх изголовья кровати, стоял подполковник Поляков.

     Завесив  окно  плащ-палаткой,  Алехин  зажег  лампу-молнию  и  поспешно

оделся, взглянув при этом на часы: без пяти минут три - часа два  еще вполне

можно было бы поспать...

     - Ты извини, у вас перекусить чего-нибудь найдется? - спросил Поляков.

     Он  уже снял  пилотку,  шинель,  положил на  стол  набитый  авиационный

планшет  и,  невысокий,  коренастый,  потирая   маленькие  пухловатые  руки,

расхаживал по комнате.

     Алехин  достал начатую баночку тушенки, несколько вареных картофелин  и

хлеб. Пока Поляков ел, он, присев сбоку, рассказывал о  том, что  сделано за

прошедшие сутки, о своих визитах к Гролинской и Окуличу, о  поисках в городе

и разговоре  по  "ВЧ"  с генералом.  Подполковник  слушал,  изредка  задавая

вопросы, его некрасивое, с небольшим прямым носом и выпуклым шишковатым лбом

лицо ничего не выражало. Лишь когда Алехин сообщил о  целлофановых обертках,

он  оживился  и  попросил  показать.  Посмотрел на свет  и,  потянув  носом,

произнес:

     - Июнь сорок четвертого... И номер партии тот же... Занятно!

     Поляков  был  тем самым человеком, чье мнение и советы  в ходе розыска,

без  сомнения, интересовали Алехина, как и других чистильщиков, более всего.

Подполковник  обладал  редкостным  талантом   делать  правильные  выводы  из

минимума данных.  Осмысливая  факты,  он нередко  по  какой-нибудь частности

приходил к весьма неожиданному  умозаключению  и, как правило, не  ошибался.

Поэтому Алехин обстоятельно, до мелочей, изложил ему все, в том

     числе  и  свои сомнения относительно версии с Николаевым и Сенцовым, и,

закончив, обратился в слух.

     Тем временем Поляков, доев последнюю картофелину, закурил; потом достал

из  планшета два  конверта  - почтовый и побольше размером, - вынул  карту и

разложил ее на столе.

     Наконец он заговорил тихо и, как всегда, неторопливо, но не о том,  что

ожидал Алехин. Поляков принялся подробно рассказывать о случае угона "доджа"

и  о  сержанте  Гусеве. Алехин  слушал  с  напряженным вниманием:  имела эта

история  отношение к "Неману"  - такая догадка мелькнула  у него, когда была

названа марка  автомашины, - или не имела, а Поляков наверняка желал знать и

его, Алехина, соображения.

     --...  На  контрольном  пункте  при выезде из города к  нему  в  машину

попросились двое: старший лейтенант и лейтенант.  Были  они в плащ-накидках;

старший лейтенант в возрасте лет сорока, плотного телосложения, с небольшими

усами...  в  фуражке  полевого  образца.  Лейтенант значительно  моложе,  но

внешность его он совершенно не помнит...

     - Вещи у них были? - поинтересовался Алехин.

     - Да.  Как он припоминает, небольшой потертый чемодан и трофейный ранец

с  бурым верхом... Говорили они чисто, но по произношению не  исключено, что

старший -  украинец.  Они  уселись в машине  за его спиной,  и он поехал. За

Озерами  старший лейтенант  попросил  остановить,  как он  сказал, по  малой

нужде. Место там  безлюдное,  лес  с обеих сторон вплотную подходит к шоссе.

Гусев остановил машину и собирался  закурить - они угостили его папиросой, -

но был оглушен ударом по голове и  что было дальше - не помнит... Сидел он в

этот момент за рулем, а рана от удара над левым ухом.

     - Левша...

     -  Да,  удар  был нанесен  левшой или  человеком с одинаково  развитыми

руками,  что, впрочем, маловероятно. Очнулся в  кустах, услышал - неподалеку

проезжают машины, дополз с трудом до шоссе, где и был подобран. По-видимому,

они, оглушив, оттащили его в кусты, стрелять не решились,  чтобы не привлечь

внимания, и, лежачего, дважды ударили ножом  в спину. Целили в сердце, но не

попали:  машина  стояла  на  шоссе, они  торопились,  и  это, очевидно,  его

спасло... У него взяты красноармейская книжка, проездные документы и деньги.

Примечательно, что взяли самодельный портсигар из дюраля, а хорошие наручные

часы не  тронули. Из  диска  автомата, находившегося в машине, вынуто  около

сорока патронов...

     - Они были в плащ-накидках, откуда же ему известны их звания?

     - Он видел погон на гимнастерке старшего лейтенанта:

     когда  тот влезал в машину, плащ-накидка распахнулась. Запомнил, что на

погоне было три звездочки, а выше дырочка и примятость, как он полагает,  от

эмблемы.

     - А может, от четвертой звездочки?

     - Он  полагает, от эмблемы. Причем  от артиллерийской. Цвет канта он не

заметил,  но   почему-то   убежден,  что   они  -  артиллеристы.   Это   его

предположение, чисто интуитивное;

     на чем оно основано, он так и не смог объяснить. Когда он согласился их

взять, старший  сказал другому:  "Садитесь,  лейтенант". В машине они больше

молчали, да он и не  прислушивался... Уверяет, что  они высокого роста, но я

думаю,  это  субъективность восприятия: он сам маленького роста, и,  по  его

определению,  у  меня средний  рост... Полагает, что в  лицо узнал бы обоих,

однако  описать их  внешность для словесного портрета  не  смог.  Говорит  -

обыкновенные офицеры!.. Зачем я  тебе  о них так  подробно рассказываю?..  -

Поляков  вынул из большого пакета две фотографии и положил перед Алехиным. -

Это - отпечатки шин угнанного "доджа"... А это -  следы машины, обнаруженные

вами в лесу под Столбцами...

     Рассматривая фотографии,  Алехин нащупал рукой  лежащую на столе  пачку

"Беломорканала" и вытянул папиросу.

     -  Вроде... полная идентичность, - сдерживая волнение, сказал он погодя

и закурил.

     - Да,  совпадают все индивидуальные особенности Протектора... например,

поперечный разрез  на шине правого заднего колеса...  Теперь как будто ясно,

что  неизвестные,  пытавшиеся  убить  Гусева  и  захватившие  "додж",  имели

разыскиваемую нами  рацию...  Завладев  машиной,  они  поехали за Столбцы, -

Поляков показал на карте, - свернули в лес и вышли в эфир. Это было седьмого

августа, в  день первой пеленгации. И дата, и час, и место совпадают. Затем,

проехав к Заболотью, они загнали  машину в лес и замаскировали,  быть может,

рассчитывая ею при случае  еще воспользоваться. Машина  найдена  в безлюдной

чаще -  до ближайшего  хутора  два километра, и обнаружили  ее случайно... Я

распорядился устроить засаду, хотя мало верю, что они появятся...

     Поляков говорил тихо и так неторопливо, будто в сутках было не двадцать

четыре,  а,  по  крайней  мере,  тридцать  шесть  часов.  Излагая  розыскные

сведения,  он, по  обыкновению,  все время  обдумывал и  ставил под сомнение

каждый сообщаемый факт и свои предположения и требовал

     таких же размышлений и  критического отношения от тех, кто его  слушал.

Он не любил бездумного  поддакивания, его правилом было,  чтобы  подчиненные

откровенно  и  независимо  высказывали  свои  соображения  и  при несогласии

спорили с ним,  противоречили и  опровергали. За три года  совместной работы

Алехин  отлично усвоил эту манеру обсуждения, ценил ее эффективность и знал,

что   подполковник  прежде   всего  ожидает   сейчас  от  него  инакомыслия,

возражений, но для этого в данном случае не имелось никаких оснований.

     - Захватив машину,  они  проехали  к Столбцам... -  рассматривая карту,

--сказал Алехин, -  это  около  двухсот километров... Для того чтобы выйти в

эфир, вовсе  не  обязательно  проделывать такой путь...  Затем вернулись  на

запад, почти в тот же самый район...

     - Уловил? - обрадованно оживился Поляков.

     - Пытаюсь... Или рация находилась где-то в районе Столбцов, или они там

с кем-то связаны...  Да, текст  двух  остальных перехватов сейчас  бы весьма

пригодился...  Рацию,   очевидно,  потом  перевезли  и  спрятали  где-нибудь

неподалеку от Шиловичского леса, а может, и в самом лесу...

     -  Я  тоже  так думаю! Существенная деталь:  из кузова "доджа"  исчезла

малая саперная лопатка.

     - Тайник?..

     -  Скорее  всего!  - Поляков  улыбался,  довольный подтверждением своих

мыслей.  -  Большая саперная лопата на  месте, и  топорик  на месте, и  весь

инструмент, а малая исчезла. Гусев за  день до того получил ее со  склада  -

новенькую! Успел вырезать на черенке свои инициалы Эн и  Гэ - Николай Гусев,

-  чтобы не  позаимствовали другие шофера...  При осмотре  места обнаружения

"доджа" лопатку не нашли, хотя именно ее не искали: что она пропала, я узнал

позднее.  Для подтверждения версии  о  тайнике, наверно, придется специально

осмотреть еще раз всю рощу.

     -  Роща  -  это не  проблема. А вот  найти тайник  в  таком  лесу,  как

Шиловичский, - задачка!  - невесело сказал Алехин. - Не  легче, чем отыскать

место выхода в эфир.

     - Да., тут  надо хорошенько подумать, - согласился Поляков. - Добраться

до тайника - это уже, считай, полдела. Я сейчас еще не  готов, но сегодня же

предложу вам  что-нибудь  конкретное...  -  пообещал  он.  -  Теперь,  Павел

Васильевич, насчет Николаева и Сенцова... Твои сомнения я разделяю.  Как это

ни  печально, а  попахивает  пустышкой! Немало противоречивого...  Одно дело

действовать  под  видом  заготовителей,  другое... Откуда  у них,  например,

десяток бочонков с керосином? Зачем им вся эта живность?..

     Сомнительно... Весьма!..  В то же время на все сомнения и  противоречия

имеется и довольно увесистое "но"...

     Из меньшего по размеру почтового конверта Поляков вынул сложенный вдвое

листок целлофана и протянул Алехину.

     - Это было в кузове "доджа".

     Взяв целлофан, Алехин развернул  его,  потер о тыльную сторону ладони -

кожа засалилась, - понюхал и, приблизя к лампе, посмотрел на свет, затем для

сравнения поднял рядом одну из оберток, оставленных Николаевым и Сенцовым  в

доме Гролинской.

     - Совпадает все  - и фирменный знак, и месяц выпуска, и номер партии, -

продолжал  Поляков. - Ни  Гусев, ни его командиры  в  автобате сала  в такой

упаковке никогда не  видели, даже  не представляют,  что это  такое. Кстати,

перед  выездом  он  вымыл  кузов. Так что  это,  несомненно, оставлено двумя

неизвестными, пытавшимися его убить и угнавшими "додж", оставлено теми, кого

мы ищем.

     -  Значит, один  из них, предположительно, - левша, а старший,  судя по

произношению, возможно, - украинец. - Алехин усмехнулся. -  Каждый двадцатый

в жизни - левша и каждый шестой военнослужащий - украинец.

     - Да, скажем  прямо, негусто,  - согласился Поляков;  он сложил карту и

вслед  за  конвертами с целлофановыми обертками  и  фотографиями сунул ее  в

планшет.  -  Кстати,  Гролинская  не  заметила   у   Николаева   украинского

произношения?

     - Нет. Я интересовался речью обоих... Она убеждена, что он сибиряк.

     -  По внешности и по возрасту Николаев и Сенцов в целом  схожи с  теми,

кто нам  нужен... В приблизительных общих чертах: один постарше и поплотнее,

второй моложе, выше и стройней...

     - И у тех двух, которых видел Васюков, тоже есть такое сходство.

     - Да, обе пары во многом схожи с  теми, кого мы ищем.  Есть, конечно, и

явные  различия,  впрочем,  в деталях,  функциональные...  Звания,  головные

уборы, личные вещи, усы - все это легко видоизменить... Что  характерно... -

задумчиво  сказал Поляков,  - обилие  общих сведений  и версий  и  скудность

конкретного... - Он посмотрел на часы  и поднялся. - Ты извини, но спать уже

не придется... Идем в отдел, может, там есть что-нибудь новое...

 

 

          46. НАЧАЛЬНИК УПРАВЛЕНИЯ ГЕНЕРАЛ ЕГОРОВ

 

 

 

     В  отделе  контрразведки авиакорпуса ни ответа на  запрос о Николаеве и

Сенцове, ни  каких-либо  свежих сообщений  по делу  "Неман", к сожалению, не

было.

     Шифровальщик,  занятый чем-то срочным, даже не подойдя к обитой железом

двери, крикнул, что для  Алехина и подполковника у  него пока ничего нет, и,

словно  извиняясь за  свое невнимание к Полякову,  добавил, что, как  только

освободится, - зайдет.

     Кипяток на кухне Алехину пообещали нагреть минут через пятнадцать.

     Поляков  открыл кабинет начальника отдела, зажег свет, снял  пилотку  и

шинель, разложил на столе  бумаги  из  планшета, поставил  термос  и  чайные

принадлежности.  За годы войны  ему приходилось  располагаться  на время для

работы не только  в  случайных,  чужих  кабинетах, но и во всяких  каморках,

землянках  и  блиндажах,  по сравнению  с  которыми это  просторное, чистое,

проветренное помещение представлялось чуть ли не дворцом. Особенно ему здесь

нравился покрытый плексигласом большущий письменный стол.

     Прежде всего он просмотрел собранные Алехиным в папку документы по делу

"Неман",  с  особым вниманием последние,  поступившие после  его  отъезда  в

Гродно. Прочитав сообщение о белорусском  отделении Дальвитцской разведшколы

(он уже слышал о нем от Алехина), Поляков не без иронии улыбнулся:

     - Чего-чего, а общих неконкретных версий более чем достаточно.

     Потом Алехин пошел  за кипятком, а подполковник набрасывал ориентировку

о  разыскиваемых -  двух  неизвестных,  пытавшихся убить  Гусева  и угнавших

"додж",  -  когда дверь распахнулась и на пороге  появился  Егоров, высокий,

здоровенный, в матерчатой фуражке с полевой звездочкой и ватной стеганке без

погон.  Вошедший следом адъютант - румяный  кареглазый лейтенант с автоматом

на спине, чистенький и подтянутый, - внес небольшой кожаный чемодан.

     - Здравия желаю, - поднялся Поляков.

     -  Живой?  -  снимая  фуражку,  проворно  принятую  адъютантом, сильным

окающим басом спросил Егоров.

     - Как видите, - усмехнулся Поляков.

     - Садись... И неплохо устроился, - оглядывая кабинет, заметил Егоров. -

А нас по дороге  обстреляли...  Еле  проскочили!  -  Он сбросил  стеганку  с

разрывами на плече, из которых торчала вата, и остался в гимнастерке с двумя

рядами орденских планок и погонами  генерал-лейтенанта. - Зашей! -  приказал

он  адъютанту и повернулся  к Полякову:  - Безопасность  родного  начальства

обеспечить не можете!

     - Так ночью спать надо.

     -  Спать?..  Вот  спасибо,  что  просветил!..  -  Егоров  уселся против

Полякова и посмотрел  на стол. - Неплохо!.. Выжил хозяина  из кабинета,  чаи

гоняешь... До начальства далеко... Как у Христа за пазухой!..

     Он шутил, но  его широкоскулое с тонкими твердыми  губами  и квадратным

подбородком с угибом  посредине лицо  сохраняло при этом  властное,  суровое

выражение.

     Поляков слишком хорошо  знал генерала,  чтобы не  почувствовать за  его

шутливостью какого-то  напряжения или недовольства и не  понять, что все это

только присказка, предисловие.

     - Вы сюда, в Лиду, проездом?

     - Нет, не проездом! Где Алехин?

     - Здесь.

     - Вы тексты перехватов по "Неману"  от седьмого августа и позавчерашний

получили?

     - Нет.

     - Странно! Я, выезжая, приказал немедля передать в Лиду.

     - Может,  и пытались.  У аппарата  никого не было. Я здесь  всего минут

пятнадцать, - пояснил Поляков.

     - А шифровальщик на месте?

     - Да. Он занят чем-то срочным. Но о перехватах он мне ничего не сказал.

Может, как раз их и расшифровывает.

     -  Что  нового?  - постукивая пальцами  по  краю  стола, быстро спросил

генерал. - С Николаевым и Сенцовым прояснили?

     -  Не  совсем...   Еще  нет  ответа  на  запрос.  У   Алехина  сомнения

относительно этой версии, и я их разделяю. Лицо Егорова сделалось еще  более

суровым.

     - Здравия желаю, - войдя с чайником в руке, поздоровался Алехин.

     Егоров обернулся и тяжелым, сумрачным взглядом посмотрел на него.

     - Что так отощал?

     - Волка ноги  кормят, - усмехаясь,  сказал Поляков;  он поднялся и взял

чайник.

     - Плохо они вас кормят, плохо!.. Что делается по Павловскому?

     - Устроена засада в месте его наиболее вероятного появления.

     - Если не ошибаюсь, там оказалось два таких места.

     -  Мы  выбрали  одно,  более  перспективное,  -  неторопливо  продолжал

Поляков, заливая  кипятком  заварку  в маленьком  фарфоровом чайничке. -  На

вторую засаду у нас нет людей.

     - Будут! Немедля организуйте! Немедля! - подчеркнул

     Егоров, барабаня пальцами по краю стола. - Есть еще зацепки?

     - Обнаружились весьма интересные  обстоятельства. Звонил вам  ночью  из

Гродно, но вас уже не было. Вы помните случай с угоном "доджа" Сто  тридцать

четвертого моторизованного батальона?

     - Это имеет отношение к делу "Неман"? - нетерпеливо спросил Егоров.

     - Непосредственное.

     Поляков  уже наполнил  термос  кипятком и,  завинтив  крышку,  принялся

кратко излагать суть разговора с Гусевым и свои соображения.

     Егоров  слушал  молча,  потирая  ладонью  прорезанный наискось  широким

багровым шрамом затылок, что он делал обычно в минуты волнения и напряженной

работы  мысли.   Потом,   развернув  вынутые  Поляковым  листки   целлофана,

внимательно осмотрел каждый, сравнил, потрогал пальцами и понюхал.

     - Все это существенно, - сказал он затем, - но практически мало что нам

дает Фактов полно,  а зацепиться не  за  что. Даже словесные портреты  этого

левши и второго составить невозможно.

     - К сожалению. Но мы все равно объявим их в розыск.

     -  Я думаю!.. Ваше  предположение о наличии  тайника в Шиловичском лесу

основательно, однако его надо отыскать!.. Что у вас есть еще?

     Поляков  рассказал вкратце  о  действиях  группы  Алехина за  прошедшие

сутки,  о  Гролинской  и Окуличе, изложил  сомнения  относительно  версии  с

Николаевым и Сенцо-вым.

     - Что ж, доводы веские... - заметил Егоров; он взял папку с документами

по  делу "Неман" и, просматривая,  листал. - Сомнения  обоснованные,  однако

крест