Кирилл Еськов. Последний кольценосец

 

 

 

---------------------------------------------------------------

     © Copyright Кирилл Еськов

---------------------------------------------------------------

 

 

     Мы слабы, но будет знак

     Всем ордам за вашей Стеной --

     Мы их соберем в кулак,

     Чтоб рухнуть на вас войной.

     Неволя нас не смутит.

     Нам век вековать в рабах,

     Но когда вас задушит стыд,

     Мы спляшем на ваших гробах.

     *Р. Киплинг*

 

     Никогда  еще на полях войны не случалось, чтоб столь многие  были столь

сильно обязаны столь немногим.

     *У. Черчилль*

 

 

          * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРЕ ПОБЕЖДЕННЫМ *

 

 

 

     Золото -- хозяйке, серебро -- слуге,

     Медяки -- ремесленной всякой мелюзге. "Верно, -- отрубил барон,

     нахлобучив шлем,--

     Но Хладное Железо властвует над всем!"

     *Р. Киплинг*

 

 

          ГЛАВА 1

 

 

     *Мордор, пески Хутэл-Хара.

     6 апреля 3019 года Третьей Эпохи*

 

     Есть ли на свете картина прекраснее, чем закат в пустыне, когда солнце,

будто бы  устыдившись  вдруг за  свою  белесую полдневную  ярость,  начинает

задаривать  гостя пригоршнями красок немыслимой чистоты и нежности! Особенно

хороши  неисчислимые оттенки  сиреневого, в мгновение ока  обращающие  гряды

барханов  в зачарованное  море --  смотрите  не упустите эту пару минут, они

никогда уже  не повторятся... А предрассветный  миг, когда  первый  проблеск

зари  обрывает  на полутакте чопорный менуэт лунных теней на вощеном паркете

такыров --  ибо эти  балы  навечно сокрыты от непосвященных,  предпочитающих

день ночи... А неизбывная трагедия того часа, когда могущество тьмы начинает

клониться к упадку и пушистые гроздья вечерних созвездий внезапно обращаются

в  колкое  льдистое  крошево -- то самое, что  под утро  осядет изморозью на

вороненом щебне хаммадов...

     Именно  в такой  вот  полуночный  час по внутреннему  краю  серповидной

щебнистой проплешины  меж  невысоких  дюн серыми  тенями  скользили  двое, и

разделяющая их дистанция  была именно  той,  что  и  предписана для подобных

случаев  Полевым  уставом.  Правда,  большую часть  поклажи  --  в нарушение

уставных правил -- нес не задний, являвший собою "основные силы", а передний

--  "передовое  охранение",  однако  на  то  имелись особые  причины. Задний

заметно прихрамывал  и  совершенно  выбился  из  сил;  лицо его --  худое  и

горбоносое, явственно свидетельствующее об изрядной примеси умбарской крови,

-- было сплошь покрыто  липкой испариной.  Передний же  по виду был типичный

орокуэн,  приземистый  и  широкоскулый  -- одним  словом, тот  самый  "орк",

которыми  в  Закатных  странах  пугают  непослушных  детей; этот продвигался

вперед стремительным  рыскающим зигзагом, и все движения его  были бесшумны,

точны  и  экономны,  как  у  почуявшего  добычу  хищника.  Свою  накидку  из

бактрианьей шерсти, что всегда хранит  одну и ту  же температуру  -- хоть  в

полуденное  пекло,  хоть в  предутренний  колотун,  --  он  отдал  товарищу,

оставшись в трофейном эльфийском плаще -- незаменимом в  лесу, но совершенно

бесполезном здесь, в пустыне.

     Впрочем,   не  холод   сейчас  заботил  орокуэна:  по-звериному   чутко

вслушиваясь в ночное безмолвие, он кривился будто от зубной боли всякий раз,

как до  него долетал скрип щебня  под  неверной  поступью спутника. Конечно,

наткнуться на  эльфийский  патруль здесь,  посреди пустыни, --  штука  почти

невероятная, да и потом для глаз эльфов звездный свет -- это вообще не свет,

им  подавай   луну...  Однако  сержант   Цэрлэг,  командир  разведвзвода   в

Кирит-Унгольском егерском полку, в такого рода делах никогда не полагался на

авось и  неустанно  повторял новобранцам: "Помните,  парни: Полевой устав --

это такая книжка,  где каждая  запятая вписана  кровью  умников, пробовавших

делать  по-своему".  Оттого-то,  наверно,  и  ухитрился  за  три  года войны

потерять лишь двоих солдат и цифрой  этой гордился про себя куда больше, чем

орденом Ока, полученным прошлой весною из рук командующего Южной армией. Вот

и сейчас -- у себя  дома в Мордоре  -- он вел  себя  так, будто  по-прежнему

находится  в  глубоком рейде по равнинам Рохана; и то сказать  -- какой  это

теперь дом...

     Сзади  донесся новый звук -- не то стон, не то вздох. Цэрлэг обернулся,

просчитал дистанцию и, молниеносно скинув с плеч тюк с барахлом (так, что ни

единая пряжка при этом не звякнула), успел добежать  до своего спутника. Тот

медленно  оседал наземь, борясь с  подступающим беспамятством, и отключился,

едва лишь  сержант  подхватил  его  под мышки. Ругаясь про себя на чем  свет

стоит, разведчик вернулся к своей поклаже за флягой. Ну и напарничек, ядрена

вошь... хоть на хлеб намазывай, хоть под дверь подсовывай...

     -- Ну-ка хлебните, сударь. Опять похужело?

     Стоило лежащему  сделать пару глотков, как все тело его свело приступом

мучительной рвоты.

     -- Извините,  сержант, --  виновато пробормотал  он.  --  Зря  перевели

питье.

     -- Не берите в голову: до подземного водосборника уже рукой подать. Как

вы назвали тогда эту воду, господин военлекарь? Смешное слово...

     -- Адиабатическая.

     -- Век  живи -- век учись.  Ладно, с  питьем-то у нас  порядок...  Нога

опять отнимается?

     -- Боюсь,  что  так.  Знаете,  сержант...  оставьте-ка  меня  здесь   и

добирайтесь до этого вашего кочевья -- вы вроде говорили, тут недалеко, миль

пятнадцать. Потом вернетесь. Ведь  нарвемся на эльфов  -- оба пропадем ни за

понюх табаку: из меня сейчас вояка -- сами понимаете...

     Цэрлэг  некоторое  время  размышлял,   механически   чертя  пальцем  на

поверхности песка значки Ока. Потом решительно заровнял рисунок и поднялся.

     -- Встаем лагерем.  Вон под тем барханчиком -- там, похоже, грунт будет

поплотнее. Сами дойдете, или проще дотащить вас?

     -- Послушайте, сержант...

     -- Помолчите,  доктор! Вы -- уж простите -- как дите малое:  спокойней,

когда под  приглядом. Попадетесь в лапы  к эльфам, и через четверть часа вас

вывернут наизнанку: состав  группы,  направление  движения и все такое.  А я

слишком  дорожу  своей  шкурой...  Короче --  полтораста  шагов  сами пройти

сумеете?

     Он  брел куда  ему было велено,  чувствуя,  как  нога  при  каждом шаге

наливается  расплавленным  свинцом.  Под  самым  барханом  он опять  потерял

сознание и не видел уже, как разведчик, тщательно замаскировав следы рвоты и

отпечатки ног  и тел,  быстро, как  крот,  роет в  песчаном  откосе  дневное

убежище. Потом наступило  просветление: сержант бережно  ведет его  к норе с

матерчатой выстилкой. "Как вы, сударь, хоть за пару-то суток оклемаетесь?"

     Над  пустыней  между  тем   взошла  луна  --  омерзительная,  будто  бы

насосавшаяся  гноя  пополам  с кровью.  Света,  чтоб осмотреть ногу,  теперь

хватало. Сама по  себе рана была пустяковой, но никак не затягивалась и чуть

что  начинала   кровоточить:   эльфийская  стрела,  как   обычно,  оказалась

отравленной.  В  тот страшный  день он  подчистую  израсходовал  весь  запас

противоядия  на  своих  тяжелораненых,  понадеявшись --  авось  пронесет. Не

пронесло.  В  лесной  чаще  несколькими милями северо-восходнее Осгилиатской

переправы  Цэрлэг отрыл  для него  схорон  под дубовым выворотнем,  и пятеро

суток он провалялся  там, зацепившись сведенными судорогой пальцами за самый

краешек  обледенелого  карниза, имя которому -- жизнь. На шестой день он все

же  сумел  вынырнуть из багрового  водоворота  невыносимой  боли  и,  глотая

горькую, воняющую какой-то химией воду  из Имлад-Моргула (до  другой было не

добраться), слушал  рассказы сержанта. Остатки Южной  армии, блокированные в

Моргульском ущелье, капитулировали,  и эльфы с гондорцами угнали  их куда-то

за Андуин;  его полевой лазарет вместе  со  всеми  ранеными растоптал в кашу

взбесившийся  мумак  из разбитого  Харадского корпуса; ждать, похоже, больше

нечего -- надо пробираться домой, в Мордор.

     Тронулись на  девятую ночь,  едва лишь он смог передвигаться; разведчик

избрал  путь через  Кирит-Унгольский  перевал,  поскольку  предвидел  --  по

Итилиенскому тракту сейчас и мышь не проскочит. Хуже  всего было то, что ему

так  и не удалось разобраться со своим  отравлением  (тоже еще специалист по

ядам!):  судя по  симптоматике,  это было что-то  совсем новое, из последних

эльфийских  разработок;  впрочем, аптечка  так  и  так была почти  пуста. На

четвертый день болезнь вернулась  -- в самое неподходящее  время,  когда они

пробирались  мимо  свежеотстроенного  военного  лагеря Закатных союзников  у

подножия Минас-Моргула. Трое суток пришлось им прятаться в тамошних зловещих

развалинах, и на третий вечер сержант с удивлением прошептал ему на ухо: "Да

вы,  сударь, седеете!"  Впрочем, виною тому,  возможно,  была не сторожившая

руины  нежить,  а  вполне реальная  виселица, воздвигнутая  победителями  на

обочине тракта -- ярдах в двадцати от их убежища. Шесть трупов в истрепанном

мордорском   обмундировании    (большая   вывеска    извещала    посредством

каллиграфических  эльфийских рун, что  это "военные преступники") собрали на

пиршество  все  воронье  Хмурых  гор,   и  картина   эта,  наверное,   будет

преследовать его в снах до конца жизни.

     ...Нынешний приступ  был третьим по счету. Трясясь от озноба, он заполз

в  матерчатую  нору   и  вновь  подумал:  каково  же  сейчас  Цэрлэгу  --  в

эльфийской-то  тряпочке?  Немного  погодя разведчик проскользнул в  убежище;

тихонько взбулькнула вода  в одной из принесенных им фляг, потом посыпался с

"потолка" песок -- орокуэн маскировал  изнутри  входное отверстие. И  стоило

ему по-детски приникнуть к  этой надежной спине,  как  холод, боль  и  страх

начали вдруг вытекать  прочь  и неведомо откуда пришла уверенность -- кризис

миновал. "Теперь надо только выспаться, и тогда я перестану быть  обузой для

Цэрлэга... только выспаться..."

     -- Халаддин! Эй, Халаддин!

     "Кто меня зовет? И  как я оказался в Барад-Дуре? Не  понимаю...  Ладно,

пускай будет Барад-Дур".

 

 

          ГЛАВА 2

 

 

 

     В полусотне миль к восходу от вулкана Ородруин, там, где легкомысленные

болтливые ручьи,  зародившиеся  под  снежниками  Пепельных гор, обращаются в

степенные и рассудительные арыки, тихо угасающие затем в пульсирующем мареве

Мордорской  равнины, раскинулся Горгоратский оазис.  Хлопок и рис, финики  и

виноград испокон веков  давали здесь по два урожая в год,  а работа  местных

ткачей    и    оружейников   славилась   по   всему    Средиземью.   Правда,

кочевники-орокуэны   всегда  глядели  на  соплеменников,   избравших   стезю

земледельца или ремесленника, с невыразимым  презрением: кто ж не знает, что

единственное занятие, достойное мужчины, это разведение скота -- ну, если не

считать  грабежей  на караванных  тропах... Впрочем,  данное  обстоятельство

ничуть не мешало им регулярно наведываться со своими отарами на горгоратские

базары -- где их исправно  обдирали как липку сладкоголосые умбарские купцы,

быстро прибравшие  к рукам всю тамошнюю торговлю.  Эти разворотливые ребята,

всегда готовые рискнуть башкой за пригоршню серебра, водили свои караваны по

всему Восходу, не гнушаясь при этом ни работорговлей, ни контрабандой, ни --

при случае -- прямым разбоем. Главной статьей их дохода, правда, всегда  был

экспорт редких металлов,  которые  в изобилии  добывали  в  Пепельных  горах

кряжистые неулыбчивые тролли -- несравненные рудокопы и  металлурги, которые

позднее монополизировали  в Оазисе еще и каменное строительство.  Совместная

жизнь  издавна приучила сыновей всех трех  народов  поглядывать на соседских

красоток  с большим интересом, чем на собственных, подкалывать друг дружку в

анекдотах ("Приходят раз орокуэн, умбарец и тролль в баню..."), а когда надо

-- сражаться плечом к плечу против варваров Заката, обороняя перевалы Хмурых

гор и Мораннонский проход.

     Вот на этой-то закваске  и поднялся шесть веков тому назад Барад-Дур --

удивительный город алхимиков и  поэтов, механиков и звездочетов, философов и

врачей, сердце единственной на все Средиземье цивилизации,  которая  сделала

ставку на  рациональное знание и не побоялась противопоставить древней магии

свою  едва  лишь  оперившуюся  технологию.  Сверкающий  шпиль  барад-дурской

цитадели вознесся над равнинами  Мордора едва ли  не на высоту Ородруина как

монумент Человеку  -- свободному Человеку, который вежливо, но твердо отверг

родительскую опеку Небожителей и начал жить своим умом. Это был вызов тупому

агрессивному  Закату, щелкавшему  вшей  в  своих  бревенчатых  "замках"  под

заунывные  речитативы  скальдов  о  несравненных  достоинствах  никогда   не

существовавшего  Нуменора. Это был вызов изнемогшему  под грузом собственной

мудрости Восходу, где Инь и Янь давно  уже пожрали друг  друга, породив лишь

изысканную  статику Сада тринадцати камней. Это был  вызов и кое-кому еще --

ибо ироничные  интеллектуалы  из  мордорской  Академии, сами  того не ведая,

вплотную подошли  к  черте,  за  которой  рост  их могущества  обещал  стать

необратимым -- и неуправляемым.

     ...А Халаддин шагал  себе  по знакомым с  детства  улицам  --  от  трех

истертых  каменных  ступенек  родительского  дома  в   переулке   за  Старой

обсерваторией  мимо платанов Королевского  бульвара, что  упирается  дальним

концом в зиккурат с Висячими садами, -- направляясь  к  приземистому  зданию

Университета.  Именно  здесь  работа  несколько  раз  дарила  ему  мгновения

наивысшего счастья,  доступного  человеку:  когда  держишь  будто  птенца на

ладони Истину,  открывшуюся пока одному  тебе,  --  и становишься  от  этого

богаче и  щедрее  всех владык мира...  И в  разноголосом гомоне двигалась по

кругу бутыль шипучего нурнонского, пена под веселые охи сползала на скатерть

по  стенкам разнокалиберных кружек  и  стаканов, и  впереди была  еще  целая

апрельская  ночь  с  ее  нескончаемыми  спорами  --  о  науке,  о поэзии,  о

мироздании  и  опять  о  науке,  --  спорами,  рождавшими  в  них  спокойную

убежденность в том, что их жизнь -- единственно правильная... И Соня глядела

на него огромными сухими глазами -- только у троллийских девушек встречается

изредка  этот ускользающий  оттенок --  темно-серый?  прозрачно-карий? -- из

последних сил стараясь улыбнуться: "Халик,  милый, я  не хочу  быть  тебе  в

тягость", и ему хотелось заплакать от переполнившей душу нежности.

     Но крылья сна уже несли его обратно в ночную пустыню, изумляющую любого

новичка невероятным разнообразием живности, которая с первыми  лучами солнца

в  буквальном смысле  слова проваливается сквозь землю. От Цэрлэга он узнал,

что эта пустыня,  так же как и любая  другая,  от  века поделена на участки:

каждая  рощица  саксаула,   луговина  колючей  травы  или  пятно  съедобного

лишайника -- /манны/, -- имеет хозяина. Орокуэн без труда называл  ему  кланы,

владеющие  теми  урочищами,  по  которым пролегал  их  путь,  и  безошибочно

определял  границы владений,  явно ориентируясь при этом  не на сложенные из

камней пирамидки /або/, а на какие-то лишь ему понятные  приметы. Общими здесь

были только колодцы для скота -- обширные ямы в песке с горько-соленой, хотя

и пригодной для питья водой. Халаддина больше всего поразила система /цандоев

--/ накопителей  адиабатической влаги, о которых  он раньше только читал.  Он

преклонялся перед безвестным гением, открывшим некогда, что один бич пустыни

-- ночной мороз --  способен одолеть  второй -- сухость:  быстро  остывающие

камни работают как холодильник, "выжимая" воду из  вроде бы абсолютно сухого

воздуха.

     Сержант слова "адиабатический", понятное дело, не знал (он вообще читал

мало, не находя в этом занятии ни проку, ни удовольствия), но зато некоторые

из накопителей, мимо которых лежал их путь, были некогда сложены его руками.

Первый цандой Цэрлэг соорудил в пять лет и ужасно расстроился, не  обнаружив

в  нем  поутру ни капли  воды: однако  он сумел самостоятельно найти  ошибку

(куча  камней была  маловата) и именно  в тот  миг  впервые  в  жизни ощутил

гордость Мастера. Странным образом он не испытывал ни малейшей тяги  к возне

со скотом, занимаясь этим делом лишь по необходимости, а вот из какой-нибудь

шорной мастерской его  было за уши не  вытащить. Родственники неодобрительно

качали  головами --  "ну  чисто  городской", а  вот  отец,  наглядевшись  на

всегдашнюю его возню с железяками, заставил изучить  грамоту.  Так  он начал

жизнь  /манцага  --/  странствующего ремесленника, двигающегося  от кочевья  к

кочевью, и через пару лет уже умел делать /все/.  А попав на фронт (кочевников

обычно определяли либо в легкую кавалерию, либо в егеря), он стал  воевать с

той  же основательностью, с  какой  раньше  клал  цандой и ладил  бактрианью

упряжь.

     Война эта,  по  совести говоря,  давно  уже надоела  ему  хуже  горькой

редьки.  Оно  конечно,  престол-отечество  и  все  такое...  Однако  господа

генералы раз за  разом затевали  операции, дурость которых была видна даже с

его сержантской колокольни: чтобы понять это, не требовалось никаких военных

академий  -- достаточно (как  он полагал) одного  только здравого  разумения

мастерового. После Пеленнорского разгрома,  к примеру, разведроту Цэрлэга  в

числе   прочих   сохранивших   боеспособность  частей   бросили   прикрывать

отступление (вернее сказать  --  бегство) основных  сил.  Разведчикам  тогда

определили позицию посреди  чистого поля, не снабдив их длинными копьями,  и

элитное подразделение, бойцы которого имели за плечами минимум по две дюжины

результативных ходок  в тыл противника,  совершенно бессмысленно погибло под

копытами роханских конников, не  успевших даже толком разглядеть,  с кем они

имеют дело.

     Горбатого могила исправит,  решил тогда Цэрлэг; пропади  они пропадом с

такой войной...  Все,  ребята,  навоевались  -- "штыки в землю и на  печку к

бабам!".   Из   этого  треклятого   леса,   где  в  пасмурную  погоду   хрен

сориентируешься, а любая царапина  тут же начинает гноиться,  хвала Единому,

выбрались,  а  уж  дома-то,  в  пустыне,  как-нибудь  не пропадем.  В  своих

сновидениях  сержант  уже перенесся в знакомое  кочевье  Тэшгол, до которого

оставался один хороший ночной переход. Он с  полной отчетливостью представил

себе, как  не спеша разберется -- что там  нуждается в починке, тем часом их

кликнут  к столу, и хозяйка, после  того, как они  выпьют по  второй, начнет

потихоньку подводить разговор к тому, каково оно --  в доме-то без мужика, а

чумазые мальцы -- их там  четверо (или пятеро? забыл...)  -- будут вертеться

вокруг, домогаясь потрогать оружие... И  еще он  думал сквозь сон: дознаться

бы -- кому она  понадобилась,  эта  война, да повстречать его  как-нибудь на

узенькой дорожке...

     А в самом деле -- кому?

 

 

          ГЛАВА 3

 

 

     *Средиземье, аридный пояс.

     Естественно-историческая справка*

 

     В истории любого Мира, и Средиземья в том числе, имеет место регулярное

чередование  двух   типов  климатических  эпох  --  плювиальных  и  аридных:

разрастания  и сокращения ледяных шапок на полюсах и пояса пустынь подчинены

единому  ритму,  представляющему  собой  нечто  вроде  пульса  планеты.  Эти

природные  циклы   скрыты   от  глаз  летописцев   и  скальдов   причудливым

калейдоскопом народов  и культур, хотя  именно они в значительной степени  и

порождают этот самый калейдоскоп. Смена климатического режима  может сыграть

в судьбе  страны или даже целой цивилизации  роль куда большую,  чем  деяния

великих реформаторов или опустошительное  вражеское нашествие.  Так  вот,  в

Средиземье вместе с Третьей  исторической Эпохой  шла к своему  завершению и

еще  одна эпоха --  плювиальная. Пути  переносящих влагу циклонов все больше

отклонялись к полюсам планеты, и в пассатных кольцах, охватывающих тридцатые

широты обоих полушарий,  уже вовсю  шел процесс опустынивания.  Еще  недавно

Мордорскую равнину покрывала саванна, а на склонах Ородруина росли настоящие

леса из кипариса и можжевельника; теперь же пустыня неумолимо, акр за акром,

доедала  остатки сухих  степей, жмущихся к подножию горных хребтов. Снеговая

линия  в  Пепельных  горах неуклонно  отступала кверху,  и  ручьи,  питающие

Горгоратский оазис, все более походили  на  угасающего от непонятной болезни

ребенка. Будь  тамошняя цивилизация чуть попримитивнее,  а  страна победнее,

все  так и катилось бы своим  чередом;  процесс растянулся бы на  века, а за

такое время всегда что-нибудь да образуется. Но у Мордора сил было немерено,

так  что здесь  решили "не ждать  милостей от  природы"  и наладить обширную

систему поливного земледелия с использованием воды из притоков озера Нурнон.

     Здесь  необходимо   сделать  одно  пояснение.  Орошаемое  земледелие  в

пустынной  зоне весьма  продуктивно, однако требует предельной аккуратности.

Дело тут в большом количестве соли, растворенной в здешних грунтовых  водах:

главная  проблема  состоит  в  том,  чтобы,  упаси  Бог,  не извлечь  их  на

поверхность -- это приводит к засолению продуктивного слоя почвы. Именно это

и  произойдет, если  вы в  процессе орошения выльете  на поле /слишком  много/

влаги и заполните почвенные  капилляры на такую глубину,  что грунтовые воды

окажутся   напрямую  соединены   с  поверхностью.   Капиллярные  силы   плюс

поверхностное испарение тут же  начнут выкачивать эту воду из  глубины почвы

(точно  так  же,  как поднимается  горючая  жидкость  по  зажженному  фитилю

светильника), и процесс  этот  /неостановим;/ вы и глазом моргнуть не успеете,

как на месте поля у вас возникнет безжизненный солончак. Главная же печаль в

том, что, единожды промахнувшись, вы уже никакими силами не сумеете упрятать

эту соль обратно в глубину.

     Есть два способа избежать этих неприятностей. Во-первых, можно поливать

очень  понемножку   --  так,  чтобы  капиллярная   влага  с  поверхности  не

соприкоснулась  с зеркалом грунтовых вод. Во-вторых, возможен так называемый

промывной  режим:  надо периодически  создавать на  полях избыток  проточной

воды, которая просто смывала  бы постоянно просачивающуюся  из глубины почвы

соль  и уносила ее прочь -- в море или иной конечный  водоем  стока.  Но тут

есть  одна тонкость: промывной режим можно обеспечить лишь в долинах крупных

рек, имеющих ярко выраженный паводок -- он-то и вычищает накопившуюся за год

соль.  Именно  таковы  природные условия,  например, в  Кханде  -- откуда  и

скопировали  систему   орошения  неопытные  мордорские  инженеры,   искренне

полагавшие, будто качество мелиорации определяется числом кубических саженей

вынутого грунта.

     В  замкнутой  же  котловине  Мордора  промывной  режим  создать  нельзя

принципиально, поскольку протекающих сквозь нее рек нет, а конечным водоемом

стока  является Нурнон -- тот самый,  чьи притоки и  оказались разобраны  на

орошение  удаленных от озера угодий. Малый перепад высот не позволял создать

в  этих  каналах  никакого подобия паводков,  так что  смывать соль с  полей

оказалось,  во-первых,  нечем,  а  во-вторых,  некуда.  Через несколько  лет

невиданных  урожаев  произошло  неизбежное  --  началось  быстрое  засоление

громадных площадей,  а  попытки  наладить  дренаж не  удались из-за высокого

стояния  грунтовых  вод.  Итог:  колоссальные  ресурсы  пущены  на ветер,  а

экономике  страны и  ее  природе  нанесен  чудовищный ущерб.  Мордору вполне

подошла  бы  умбарская система  мелиорации  с минимальным  поливом  (кстати,

гораздо  более дешевая),  но и  эта возможность была  теперь  невосстановимо

утрачена.  Инициаторы  ирригационного  проекта  и  его  главные  исполнители

получили  по  двадцать  пять  лет  свинцовых  рудников,  но  это,  как легко

догадаться, делу не помогло.

     Случившееся было, конечно, очень крупной неприятностью, но  все-таки не

катастрофой.  Мордор  к тому времени вполне  заслуженно величали  Мастерской

мира, и он мог в обмен на свои промышленные товары получить любое количество

продовольствия из Кханда и Умбара. День и ночь через итилиенский Перекресток

спешили друг  навстречу другу торговые караваны,  и  в Барад-Дуре все громче

раздавались  голоса,  что,  дескать,  вместо того чтобы  ковыряться  с  этим

сельским  хозяйством, от  которого все равно одни убытки, надо развивать то,

чего никто в мире, кроме нас, не умеет, -- металлургию  и химию... В  стране

действительно уже вовсю шла промышленная революция: паровые  машины исправно

трудились на шахтах и мануфактурах, а успехи воздухоплавания и электрические

опыты сделались излюбленной темой  для застольных бесед в образованных слоях

общества.  Только что был принят  закон о всеобщем обучении  грамоте,  и Его

Величество  Саурон  VIII  со свойственным ему несколько  тяжеловесным юмором

заявил на заседании парламента, что собирается  приравнять непосещение школы

к  государственной  измене. Отличная работа  многоопытного  дипломатического

корпуса и  мощной разведывательной  службы позволила свести размеры кадровой

армии до минимума, так что та почти не обременяла собой экономику.

     Однако  именно в это время прозвучали  некие слова, коим  суждено  было

изменить  всю  историю Средиземья; странным образом  они  почти  в  точности

повторяли  пророческое высказывание,  сделанное  в  ином  Мире  относительно

совсем другой державы и звучащее так: "Страна, не способная  себя прокормить

и зависимая  от импорта продовольствия, не может считаться серьезным военным

противником".

 

 

          ГЛАВА 4

 

 

     *Арнор, башня Амон-Сул.

     Ноябрь 3010 года Третьей Эпохи*

 

     Слова эти  произнес высокий седобородый старик в серебристо-сером плаще

с  откинутым капюшоном: он стоял, опершись пальцами о край овального черного

стола,  вокруг  которого расположились в  высоких креслах четыре полускрытые

тенью  фигуры.  По некоторым признакам было ясно, что речь удалась: Совет на

его стороне, и теперь  пронзительные темно-голубые глаза  стоящего, являющие

разительный  контраст  с  его  пергаментным  лицом,  безотрывно  следили  за

единственным  из  четверых  -- за  тем,  с  которым  ему  сейчас  предстояло

сразиться. Тот сидел  чуть поодаль, как бы заранее отделив себя от остальных

членов Совета, и плотно кутался  в ослепительно белый плащ: похоже было, что

его сильно знобит. Но  вот он выпрямился, сжав  подлокотники кресла,  и  под

темными сводами прозвучал его голос, глубокий и мягкий:

     -- Скажи, а тебе их не жалко?

     -- Кого -- их?

     -- Людей,  людей.  Гэндальф!  Я  понял -- ты тут  из соображений высшей

пользы приговорил к смерти  Мордорскую  цивилизацию. Но ведь цивилизация  --

это  прежде всего ее носители. Следовательно, их тоже следует уничтожить  --

да так, чтобы на развод не осталось. Или нет?

     -- Жалость --  плохой советчик,  Саруман. Ты ведь вместе со всеми  нами

глядел  в Зеркало.  -- С этими словами  Гэндальф указал  на  стоящий посреди

стола предмет,  более всего напоминающий огромное блюдо, наполненное ртутью.

-- В Будущее ведет много дорог, но по какой бы из них ни пошел Мордор, он не

позднее чем через три века прикоснется к силам природы, обуздать  которые не

сможет уже  никто. Не хочешь ли еще разок поглядеть, как они в мгновение ока

обращают в пепел все Средиземье вкупе с Заокраинным Западом?

     -- Ты прав, Гэндальф, и отрицать такую возможность было бы нечестно. Но

тогда тебе следует заодно уничтожить еще и гномов: они уже однажды разбудили

Ужас Глубин, и тогда всей нашей магии едва хватило на то, чтобы не дать  ему

вырваться на поверхность. А ведь эти бородатые скопидомы, как тебе известно,

обладают  ослиным  упрямством  и  совершенно не  склонны  учиться  на  своих

ошибках...

     -- Хорошо,  оставим  то,  что  лишь возможно, и поговорим  о  том,  что

неизбежно. Если  не хочешь заглядывать в  Зеркало, посмотри вместо этого  на

столбы дыма  от  их  угольных  печей и  медеплавильных заводов. Пройдись  по

солончаку, в который они превратили земли к закату от Нурнона, и попробуй-ка

сыскать  на этой  полутысяче квадратных миль хоть одну живую былинку. Только

смотри не  попади  туда в  ветреный  день,  когда пересоленная  пыль несется

сплошной стеной по Мордорской равнине, удушая на своем пути все живое... Все

это  они -- заметь! --  успели  натворить едва  вылезши из колыбели;  как ты

полагаешь, что они начнут выделывать дальше?

     -- Так  ведь  ребенок  в доме,  Гэндальф, это  всегда  сплошной  разор:

сначала  испачканные пеленки,  потом поломанные игрушки,  дальше разобранные

отцовские часы, а  уж что начинается,  когда он  подрастет... То ли дело дом

без детей  --  чистота и порядок,  глаз  не отведешь; только вот хозяев  это

обычно не слишком радует, и чем ближе к старости -- тем меньше.

     -- Меня  всегда  изумляло, Саруман,  как ловко ты  умеешь  выворачивать

чужие слова наизнанку и  хитрой  казуистикой опровергать  очевидные  истины.

Только на сей раз, клянусь Чертогами Валинора,  номер не пройдет! Средиземье

--  это  множество народов,  живущих сейчас  в ладу с природой и  с заветами

предков. Этим народам, всему укладу  их жизни, грозит смертельная опасность,

и  я  вижу свой долг в том,  чтобы опасность эту предотвратить любой  ценой.

Волк, таскающий овец из моего стада, имеет свои резоны поступать именно так,

а не иначе, но я входить в его положение совершенно не намерен!

     -- Я, между прочим, озабочен судьбой  гондорцев и рохирримов не  меньше

твоего  --  просто  вперед заглядываю чуть  дальше,  чем  ты. Тебе ли, члену

Белого Совета,  не знать, что совокупное  магическое знание    принципе/  не

может прирастать относительно того, что было некогда получено  из рук Ауле и

Оромэ:  ты можешь  утрачивать его быстрее  или медленнее, но  повернуть этот

процесс  вспять не в  силах никто.  Каждое  следующее поколение  магов будет

слабее предыдущего,  и  рано или поздно люди  останутся с  Природой  один на

один.  Вот тогда-то им и понадобятся Наука и Технология -- если, конечно, ты

к тому времени не изведешь все это под корень.

     -- Им вовсе не  нужна твоя  наука, ибо  она разрушает  гармонию Мира  и

иссушает души людей!

     -- Должен тебе заметить, что в устах человека,  собирающегося развязать

войну, разговоры о Душе  и Гармонии звучат несколько двусмысленно. Что же до

науки, то она  опасна  вовсе  не  им,  а  тебе,  точнее  --  твоему больному

самолюбию.  Ведь  мы, маги,  в  конечном  счете лишь /потребители/  созданного

предшественниками,  а  они  -- /творцы/  нового  знания; мы  обращены лицом  к

прошлому, они -- к будущему. Ты некогда избрал магию -- и потому  /никогда/ не

переступишь границы,  предначертанной  Валарами, тогда  как у них, в  науке,

рост знания -- а потому и могущества  --  поистине  беспределен. Тебя гложет

самый страшный сорт зависти -- зависть ремесленника к художнику... Ну что ж,

это и вправду веская причина для убийства; не ты первый, не ты последний.

     -- Ты ведь и сам в это не веришь. -- спокойно пожал плечами Гэндальф.

     -- Да, пожалуй  что не  верю... -- печально покачал головой Саруман. --

Знаешь, те, кем движет  алчность, жажда власти, ущемленное самолюбие, -- это

еще  полбеды,  у  них  по крайней мере случаются угрызения  совести.  Но нет

ничего  страшнее   ясноглазого  идеалиста,  решившего   облагодетельствовать

человечество:  такой весь мир зальет кровью  по  колено  и  не поморщится. А

больше  всего на свете эти ребята обожают присказку "Есть вещи поважнее мира

и пострашнее войны". Тебе ведь она тоже знакома, а?

     -- Я беру на себя эту ответственность, Саруман; История меня оправдает.

     -- О,  в этом-то я  как  раз не сомневаюсь -- ведь  историю  эту  будут

писать те, кто победит  под твоими знаменами. Тут  есть испытанные  рецепты:

Мордор  надо  будет  превратить  в  Империю  Зла,  желавшую  поработить  все

Средиземье,  а  тамошние  народы   --   в  нежить,  разъезжавшую  верхом  на

волках-оборотнях и питавшуюся человечиной... Только я сейчас не  об истории,

а о тебе самом. Позволь-ка мне повторить свой  бестактный вопрос  о людях --

хранителях знаний мордорской  цивилизации. То, что  их надо будет убивать --

не фигурально, а вполне натурально,  -- сомнений не вызывает: "сорняк должен

быть  выполот до  конца", иначе эта затея вообще  бессмысленна. Так вот, мне

интересно --  хватит ли у тебя духу  поучаствовать в этой "прополке"  лично;

да-да,  именно  так --  будешь ли ты  своими  руками  отрубать  им головы?..

Молчишь... Вот всегда с вами  так,  с  радетелями  за Человечество! Сочинять

прожекты  об  "Окончательном  решении мордорского  вопроса"  --  это  всегда

пожалуйста, а как доходит до  дела -- сразу в кусты: вам подай /исполнителей/,

чтоб было потом на кого кивать, скрививши морду, -- это все,  дескать, ихние

"эксцессы"...

     -- Кончай  эту демагогию,  Саруман, -- с  раздражением  бросил один  из

сидящих, в синем плаще, -- и погляди-ка  лучше в Зеркало. Опасность очевидна

даже слепому. Если не остановить Мордор сейчас, мы  не сможем  этого сделать

никогда:  через  полета  лет  они завершат  свою  "промышленную  революцию",

додумаются, что смеси селитры  можно использовать не только для фейерверков,

--  и  тогда  пиши пропало.  Их  армии станут  непобедимы,  а  прочие страны

наперегонки   кинутся  заимствовать   их  "достижения"   со   всеми   отсюда

вытекающими... Если тебе есть чего сказать по делу -- давай говори.

     -- До  тех пор,  пока  белый  плащ  Главы Совета ношу  я,  вам придется

выслушивать все, что я сочту нужным, -- отрезал тот. -- Впрочем, я не  стану

касаться  того, что,  вознамерившись вершить судьбу Мира, вы  -- четверо  --

узурпируете право,  которое  магам никогда  не  принадлежало: вижу,  что это

бесполезно. Будем говорить на доступном для вас уровне...

     Позы   его  оппонентов  составили   выразительную  групповую  пантомиму

"Возмущение", но Саруман уже послал куда подальше всякую дипломатичность.

     -- С чисто технической точки зрения план Гэндальфа по удушению  Мордора

посредством  затяжной  войны и продовольственной блокады вроде бы неплох, но

имеет один уязвимый пункт. Чтобы победить  в  такой войне (а она будет очень

тяжелой), антимордорской коалиции не обойтись без мощного союзника, для чего

предлагается разбудить силы, дремлющие  с  предыдущей, дочеловеческой Эпохи,

--  обитателей Зачарованных лесов.  Это уже  само  по себе безумие,  ибо они

/никогда/ не служили  /никому/,  кроме  самих себя. Вам,  однако, и этого  мало.

Чтобы сделать победу гарантированной, вы решили на время войны передать в их

руки Зеркало: ведь прогнозировать с его помощью военные операции вправе лишь

тот, кто сам будет в них участвовать.  Это -- безумие в квадрате, но я готов

рассмотреть  и  этот  вариант,  если  коллега  Гэндальф  внятно  ответит  на

единственный  вопрос:  каким  способом он собирается  потом вернуть  Зеркало

обратно?

     -- Я  полагаю,  -- небрежно взмахнул рукою  Гэндальф,  -- что  проблемы

следует решать по мере их возникновения. Почему вообще мы должны исходить из

того,  что  они  /не/  пожелают возвращать Зеркало?  За каким  чертом  оно  им

сдалось?

     Наступило  молчание;  то  есть  такой беспредельной глупости  Саруман и

вправду не  ожидал.  А  эти все,  значит, считают,  что  так  и надо...  Ему

показалось, будто он барахтается  в ледяной каше мартовской полыньи; еще миг

-- и его утащит течением под ее кромку.

     -- Радагаст! Может, ты хочешь чего-нибудь  сказать?  -- Это  прозвучало

как призыв о помощи.

     Коричневая фигура вздрогнула, будто ученик, застигнутый воспитателем за

списыванием домашнего задания, и неловко  попыталась  прикрыть рукавом плаща

что-то  на столе перед собой. Послышалось возмущенное стрекотание, и по руке

Радагаста стремительно взбежал бельчонок, с которым тот, как видно, играл на

протяжении всего совета.  Он  уселся было на плече у  мага-лесовика, но тот,

смущенный  донельзя, прошептал ему что-то, нахмуря седую  кустистую бровь, и

зверек беспрекословно юркнул куда-то в складки одеяния.

     -- Саруман, голубчик... Ты уж прости меня, старого, я того... не очень,

одним  словом, вникал... Вы только не ссорьтесь, ладно?.. Ведь ежели еще  мы

начнем промеж  собой собачиться,  что  ж в мире-то начнется,  а? То-то...  А

насчет этих,  ну, из  Зачарованных  лесов,  ты  уж, не обижайся,  слишком...

того... Я, помню, в молодости-то видал их, вестимо, издали --  так  по моему

разумению они вполне даже ничего; конешно, со своей заумью -- а кто без нее?

Ну и с птахами да зверушками они завсегда душа в душу... не то что эти твои,

мордорские... Я так себе мыслю, что оно вроде как и... того...

     Вот так, резюмировал про себя Саруман и медленно провел ладонью по лицу

--  как   будто  пытался   снять  налипшую  паутинку  безмерной   усталости.

Единственный, на чью поддержку можно было рассчитывать. Бороться уже не было

сил; все кончено -- он подо льдом.

     -- Ты  остался  не  в меньшинстве,  а  в полном  одиночестве,  Саруман.

Конечно,  все  твои  соображения  крайне  ценны  для  нас. --  Теперь  голос

Гэндальфа  был преисполнен фальшивого  почтения, просто-таки сочился им.  --

Давайте сейчас же обсудим, как быть с  Зеркалом, --  это и  впрямь непростой

вопрос...

     -- Теперь  это  твои проблемы,  Гэндальф, -- тихо,  но  твердо  ответил

Саруман, расстегивая /мифриловую/ пряжку у ворота. -- Ты давно уже домогаешься

Белого плаща -- ну так возьми  его. Делайте  все,  что  находите нужным, а я

выхожу из вашего Совета.

     -- Тогда твой посох  утратит  силу, слышишь!  -- прокричал ему  в спину

Гэндальф:  видно было,  что он  по-настоящему  ошарашен и перестал  понимать

своего вечного соперника.

     Саруман,  обернувшись, оглядел напоследок  сумрачный зал Белого Совета.

Край белоснежного  плаща стекал с кресла на пол как посеребренная луною вода

в фонтане; /мифрил/ застежки послал ему свой прощальный блик и погас. И застыл

на полпути  устремившийся за  ним Радагаст с нелепо растопыренными руками --

маг сделался вдруг маленьким и несчастным, как ребенок, оказавшийся втянутым

в  ссору родителей.  Вот тогда-то с  его  уст и  слетела  фраза,  опять-таки

удивительным образом совпавшая с той, что была сказана по сходному  поводу в

другом Мире:

     -- То, что  вы  собрались  совершить, --  хуже  чем  преступление.  Это

ошибка.

     А по прошествии нескольких недель разведслужба Мордора доложила, что на

окраинах  Северных  лесов  неведомо  откуда  появились "эльфы"  --  стройные

золотоволосые существа с мелодичным голосом и промороженными до дна глазами.

 

 

          ГЛАВА 5

 

 

     *Средиземье, Война Кольца.

     Историческая справка*

 

     Если читатель, минимально привычный к анализу крупных военных кампаний,

обратится к карте Средиземья, он без  труда убедится в том, что /все/ действия

/обеих/ возникших коалиций (Мордорско-Изенгардской и Гондорско-Роханской) были

в действительности  подчинены  неумолимой  стратегической  логике, в  основе

которой   лежал   страх   Мордора   оказаться   отрезанным   от   источников

продовольственного снабжения.  Усилиями Гэндальфа в центре Средиземья возник

предельно неустойчивый геополитический "сандвич", в коем роль "хлеба" играли

Мордор  и  Изенгард,  а "ветчины"  --  Гондор с  Роханом. Ирония  же  судьбы

заключалась в том, что  Мордорская коалиция, не  помышлявшая ни о чем, кроме

сохранения статус-кво,  имела идеальную позицию для агрессивной войны (когда

можно  сразу  заставить  противника сражаться  на  два  фронта),  но  крайне

невыгодную --  для  войны оборонительной (когда объединенные силы противника

могут осуществить блицкриг, сокрушая партнеров по очереди).

     Саруман, однако, тоже не терял даром времени.  Он лично посетил Теодена

и Денетора -- королей Рохана  и Гондора  --  и  благодаря своему  обаянию  и

красноречию  сумел  убедить их в  том, что  Изенгард  и Барад-Дур  не желают

ничего, кроме мира. Кроме того, он частично открыл Денетору и Саурону секрет

двух /палантиров/,  что хранились с незапамятных времен в  обеих  столицах,  и

обучил тех  пользоваться этими древними магическими кристаллами как системой

прямой  связи; этот  простенький  ход  существенно  снизил  недоверие  между

владыками-соседями.  В  Эдорасе,   при   дворе   Теодена,   начало  работать

изенгардское  консульство  во  главе  с  Гримой -- великолепным  дипломатом,

опытным  разведчиком и мастером придворной  интриги.  Довольно  долгое время

между Саруманом и Гэндальфом шла осторожная позиционная борьба, ограниченная

сферой династических отношений.

     Так, сын Теодена Теодред, известный своим здравомыслием и умеренностью,

при неясных обстоятельствах погиб на севере -- якобы  при нападении орков; в

итоге  наследником престола  был  объявлен  королевский  племянник Йомер  --

блестящий полководец, кумир молодых офицеров и, что вполне естественно, один

из  лидеров "партии войны". К несчастью для Гэндальфа, тот  в  разговорах со

своими приятелями  начал слишком уж откровенно примерять  роханскую  корону.

Гриме, располагавшему  превосходной агентурой,  не  составило особого  труда

собрать всю эту пьяную болтовню в папочку и -- через вторые руки -- положить

ее на стол Теодену. В итоге Йомер был выключен из активной политики до такой

степени, что Грима вообще перестал уделять ему внимание (что, как стало ясно

позднее,  было  крупной  ошибкой). В  Гондоре  удалось  полностью  подорвать

позиции принца Боромира, тоже  известного любителя помахать мечом, и удалить

его  от  двора; тот, разобидевшись, отбыл  на поиски приключений  в северные

земли (что имело довольно неприятные последствия --  но опять-таки позднее).

В общем и целом этот раунд остался за Саруманом.

     И тем не менее, хотя все три короля  отчетливо понимали, что "худой мир

лучше   доброй   ссоры",   положение   оставалось  предельно   неустойчивым.

Продовольственная ситуация в Мордоре медленно, но верно ухудшалась,  так что

безопасность проходящих через  Итилиен торговых путей на  Юг стала здесь тем

самым,  что называют  "национальной паранойей". Тут любая  провокация  может

вызвать лавинообразный  процесс, а уж  за этим-то  дело не стало.  И когда в

районе  итилиенского Перекрестка  несколько караванов кряду  было уничтожено

невесть  откуда взявшимися  людьми, которые были одеты в  зеленые гондорские

плащи (хотя говорили они  с отчетливым северным  акцентом), ответ последовал

"по полной программе".

     Саруман,  немедленно   связавшийся  с  Сауроном  через  свой  /палантир/,

заклинал, умолял,  угрожал --  все  было  тщетно:  доводы  разума  перестали

действовать,  и   король  (власть  которого   в  Мордоре  была  в   общем-то

номинальной)   ничего  уже  не  мог  поделать  с  ополоумевшими  от   страха

лавочниками из тамошнего парламента. И  вот на рассвете 14 апреля 3016  года

Третьей Эпохи  мордорские  войска силами в двести легковооруженных  конников

вступили  в  демилитаризованный,  согласно  недавнему договору  с  Гондором,

Итилиен, "дабы  обезопасить караванные пути  от разбойников". Гондор в ответ

объявил  мобилизацию  и взял под контроль Осгилиатскую переправу.  Мышеловка

захлопнулась.

     И тогда Мордор совершил вторую ошибку... Впрочем,  как и всегда в таких

случаях,   ошибочность   стратегического  решения   можно  установить   лишь

постфактум; приведи этот  ход  к  успеху (а  это было  вполне  реально),  он

наверняка остался  бы в  анналах как "гениальный". Короче,  была предпринята

попытка  расколоть  коалицию противника,  выведя  из  игры  Рохан, которого,

вообще-то говоря, итилиенская ситуация  впрямую не касалась. С этой целью за

Андуин был переброшен экспедиционный корпус в составе четырех  лучших полков

мордорской  армии.  Корпус  должен  был  скрытно пройти  по  северному  краю

роханских  равнин,   где,   по  данным  разведки,  не  было  регулярных  сил

противника, и соединиться с армией  Изенгарда; риск был велик, но этим путем

уже  неоднократно проходили более мелкие подразделения. И  если бы в тылу  у

рохирримов  действительно  возникла ударная  группировка,  способная за пять

дневных переходов достичь  Эдораса,  те, без сомнения, и думать  забыли бы о

походах на Юг --  день и ночь карауля  выход из Хельмовой пади. С оставшимся

же В одиночестве Гондором можно было бы начать поиск  компромиссного решения

по Итилиену.

     Вот тут-то  и сказало  свое слово  Зеркало; представьте-ка себе,  что в

ходе  современной  маневренной  войны  одна  из сторон  располагает  данными

космической разведки, а другая -- нет.  Находившийся фактически под домашним

арестом  Йомер  получил через Гэндальфа исчерпывающую информацию о  движении

мордорцев и понял, что такой  шанс полководец  получает  единожды  в  жизни.

Воспользовавшись  болезнью Теодена и своей огромной популярностью в войсках,

он  поднял  по тревоге отборные роханские части и повел их  на север; терять

Йомеру  теперь было  нечего -- в случае  неудачи его,  без сомнения, ожидала

казнь за государственную измену.

     Зеркало, однако, не подвело. Пятью днями  спустя застигнутый на марше и

не  успевший  даже  толком  перестроиться  из  походных   колонн  мордорский

экспедиционный  корпус  был   стремительно  атакован   скрытой   до  поры  в

Фангорнском   лесу  панцирной   конницей  рохирримов.  Внезапный  удар   был

сокрушителен; тем не менее значительная часть тяжелой пехоты (формируемой  в

основном из троллей) успела построиться в свои знаменитые "гранитные каре" и

отбивалась несколько часов кряду, причем  с большим уроном для  атакующих. С

наступлением  сумерек они  попытались уйти в глубь  Фангорна, надеясь в чаще

оторваться  от  конных  преследователей, однако  все до единого  полегли под

отравленными стрелами эльфийских лучников, методично бивших из своих засидок

в древесных кронах.

     Победа  обошлась рохирримам  недешево,  но зато элита мордорской армии,

собранная в  экспедиционном корпусе,  перестала существовать;  уйти  удалось

лишь орокуэнской легкой кавалерии. Йомер вернулся в Эдорас  триумфатором,  и

Теоден принужден был сделать вид, будто  все идет по заранее  согласованному

плану.  Одновременно королю были публично вручены  доказательства того,  что

изенгардский  консул  ведет в  столице Рохана разведывательную деятельность;

этим, как известно, занимаются едва ли не все дипломаты от сотворения  мира,

однако  Теодену,  вынужденному  теперь  плыть  в кильватере  "партии войны",

ничего не оставалось, кроме как объявить Гриму персоной нон грата.

     А  тем временем  роханское войско, у коего еще  не выветрился из головы

хмель фангорнской победы,  запрудило площадь перед дворцом и, грохоча мечами

о щиты, требовало от своего любимца Йомера вести их вперед -- не важно куда.

И когда тот вскинул  над собою  клинок, будто  пронзая  клонящееся к  закату

солнце --  "На Изенгард!!!"  --  стоявший чуть  в отдалении, в тени стенного

контрфорса,  Гэндальф  понял,  что  заслужил  наконец  толику  отдыха:  дело

сделано.

 

 

          ГЛАВА 6

 

 

 

      На юге тем временем шла "странная  война". Хотя Осгилиатская переправа

трижды за  эти два  года переходила из рук  в  руки, ни  одна  из сторон  не

сделала никаких  попыток развить успех и перенести боевые действия на другой

берег  Андуина.  Да  и  сами  эти  боевые  действия   являли  собою   череду

"благородных"  поединков  --  не  то рыцарский турнир,  не  то гладиаторское

сражение:  лучшие  бойцы  были поименно известны  по обе стороны  фронта,  и

ставки на них делались вне  зависимости от патриотических чувств бьющихся об

заклад;  офицеры соревновались  в  учтивости  и,  перед  тем  как  проткнуть

противника мечом, не забывали поздравить того с тезоименитством его  монарха

или  иным  престольным праздником.  Диссонанс  в  эту  возвышенную  симфонию

куртуазного  человекоубийства вносили лишь отряды дунаданских  "следопытов",

слетевшихся сюда  как  осы на варенье; эти занимались в основном "диверсиями

на  коммуникациях  противника", а  попросту  говоря  -- грабежом  караванов.

Мордорцы считали эту публику не вражескими воинами, а просто разбойниками, с

коими в военное время разговор короткий, так что немалое число их повисло на

раскидистых  дубах вдоль  Итилиенского  тракта: северяне  при случае платили

мордорцам той же монетой. Легко догадаться, что в  глазах попавших на  фронт

работяг вроде Цэрлэга вся эта "война" выглядела полным дурдомом.

     Фангорнское сражение круто изменило ситуацию. Армии Мордора и Изенгарда

и  без  того-то  почти  втрое  уступали  в  численности  объединенным  силам

Гондорско-Роханской   коалиции.   После   гибели   экспедиционного   корпуса

возможности  оборонительной   стратегии  оказались  для  Мордора   полностью

исчерпанными:  удержать  Итилиен  имеющимися  у  него   силами  было  теперь

невозможно.  Их,  конечно,  с  лихвой  хватило  бы  на  оборону   крепостей,

запирающих проходы в Хмурых  и  Пепельных  горах,  однако  что  в том проку?

Гондорцам и рохирримам  не было бы никакой нужды штурмовать их -- достаточно

просто поддерживать блокаду и  ждать, пока Мордор капитулирует -- или  умрет

от  голода.  Трезво  просчитав  комбинацию,  в  Барад-Дуре поняли, что  есть

один-единственный шанс разорвать этот удушающий захват.

     До тех пор, пока  в тылу  у рохирримов остается не взятый  Изенгард, те

наверняка  не  решатся  перебросить войска на юго-восход, за  Анориен.  Хотя

армия  Изенгарда невелика, взять его  очень непросто,  ибо отсталый Рохан не

располагает  серьезной  осадной  техникой.   Следовательно,  в  распоряжении

Мордора имеется запас времени  --  минимум полгода.  За этот срок необходимо

под прикрытием вялотекущей войны в Итилиене собрать в кулак /все/ силы, какими

только   располагает  держава:   провести  всеобщую  мобилизацию,  прикупить

наемников, получить  войска от союзников -- вастаков и особенно  харадримов.

Затем следует внезапно обрушить всю эту мощь на временно  лишенный роханской

помощи  Гондор и  сокрушить его армию в режиме блицкрига -- после чего выйти

из  войны по  известной  схеме  "мир  в обмен на земли"  (сохранив  за собой

итилиенский Перекресток). Риск огромен, но выбирать-то не из чего!

     Зеркало оценило этот план как имеющий  весьма приличные шансы на успех.

Гэндальф кусал локти -- война на северо-закате тем временем шла вовсе не так

успешно, как он ожидал. Правда,  Йомеру,  совершившему стремительный марш на

Закат,  удалось  овладеть  стратегически  важной  Хельмовой  падью,  выиграв

кровопролитное   сражение   при  Хорне,  и  прорваться  в  долину  Изена.  В

действительности,  однако,  эта  победа  рохирримов  была  пирровой:  потери

наступавших оказались столь велики,  что о штурме  самого  Изенгарда  теперь

нечего  было и  думать; оставалась  лишь  осада -- именно то,  к чему сейчас

подталкивал их Мордор.

     Выход нашли эльфы. Подойдя к Изенгарду рохирримы с изумлением узрели на

его  месте  сверкающее  под  закатными лучами водное  зеркало,  из  которого

нелепо, будто коряга из болота, торчала изенгардская цитадель Ортханк. Эльфы

решили  проблему  радикально -- разрушили ночью плотины  на  Изене и утопили

спящий  город  вместе  со  всеми его  защитниками.  Ужаснувшийся  Гэндальф с

кипящим  от  ярости  Йомером  (на  дне  искусственного  озера оказались  все

богатства   Изенгарда,   которые,  собственно,  и   составляли  цель  похода

рохирримов) поехали к эльфам -- разбираться.

     ...Назад они вернулись  затемно,  в высшей  степени  немногословными  и

избегающими глядеть друг на  дружку. Йомер,  в ответ  на недоуменные вопросы

своих офицеров -- следует ли праздновать победу?  -- бросил: "Как хотите", и

удалился в свою  палатку, где в полном одиночестве напился до  остекленения,

чего за ним  раньше  не  водилось. Гэндальф зачем-то  поспешил  к Ортханку и

пытался переговорить с затворившимся там Саруманом, подучил ледяной  отказ и

теперь, обессиленно сгорбившись, сидел у воды, наблюдая за переливами лунной

дорожки...  В  конечном  счете  эльфы,  наверное,  правы  -- главное  сейчас

развязать  себе  руки  на севере и  вести рохирримов  на  юг...  Только  вот

Зеркало... Неужели  этот чистоплюй Саруман  был тогда  прав?.. Нет, об  этом

лучше  не  думать...  В   любом  случае  пути   назад  уже  нет...   И  этот

следопыт-дунадан, как бишь его -- Арагорн? Арахорн? Зачем это, интересно, он

вдруг понадобился эльфам?..

     А  война  на  юге  тем  временем   набирала  ход.  Конечно,   войсковые

перемещения такого масштаба,  как затеянные Мордором, не скроешь от разведки

противника  -- даже если бы тот  не располагал  Зеркалом.  Гондор тоже начал

было  стягивать к  Минас-Тириту войска своих  союзников из  Анфаласа, Этира,

Дол-Амрота, однако Мордор  осуществил развертывание раньше. Успешно  проведя

отвлекающий  удар на  севере --  общим  направлением на  Лориен и  далее  на

Эсгарот --  и сковав там основные силы эльфов,  мордорская армия  всей мощью

обрушилась  на Гондор.  Осгилиат был  захвачен с ходу:  шестью днями  спустя

победоносная  Южная  армия,  опрокинув и  рассеяв превосходящие  ее по общей

численности,  но бестолково расположенные гондорские  части, стояла  со всей

своею осадной техникой под стенами так и не успевшего изготовиться к обороне

Минас-Тирита: мощные  Пеленнорские укрепления были перед  этим взяты штурмом

буквально за пару часов. И когда  в  покоях  Денетора вдруг  ожил /палантир/ и

Саурон предложил немедленный  мир в обмен на признание за  Мордором права на

ограниченное  военное  присутствие   в  Итилиене,   король  Гондора  тут  же

согласился  --  вполне резонно  полагая,  что  ухитрился  выменять  телку на

цыпленка. А вот дальше началось нечто непонятное.

     На следующий день в Сауроновом /палантupe/ возник человек  в белом плаще,

представившийся Митрандиром,  военным  комендантом Минас-Тирита.  Подписание

мира, к  сожалению,  придется отложить  на несколько  дней, поскольку король

Гондора  внезапно  занемог.  Почему переговоры  ведет не Фарамир?  О,  принц

находится  буквально  между  жизнью и смертью --  ранен  в  бою  отравленной

стрелой...  То  есть как это --  чьей?!  У мордорской  армии  /вообще/ нет  на

вооружении отравленных стрел?  Гм... Честно говоря, он не в курсе... А принц

Боромир, увы, вот  уже  несколько месяцев  как  считается погибшим где-то на

севере.  Одним словом, следует обождать  с недельку, пока король не  одолеет

свой недуг; да-да, пустая формальность...

     И мордорцы стали ждать. Война выиграна, скоро  по  домам: оно  конечно,

дисциплина -- дело святое, но уж по случаю победы-то?.. А?.. В конце концов,

если Изенгард падет, а рохирримы повернут на юг, Саруман даст знать, так что

даже в  самом  пиковом варианте  времени  на подготовку  к  встрече --  выше

крыши...  Знать  бы  им,  что  /палантир/ Сарумана  молчит  оттого  лишь,  что

давным-давно перебежавший  к  победителям  Грима  прихватил  его  с  собою в

качестве приданого, а армия Рохана находится уже в трех дневных переходах.

 

 

          ГЛАВА 7

 

 

     *Гондор, Пеленнорские поля.

     15 нарта 3019 года*

 

     Мордорцы  поняли, что их обвели вокруг пальца,  лишь  когда на северном

обрезе белоснежного  туманного  пледа,  укрывшего  Пеленнорские  поля, стала

расплываться  бурая  клякса  роханского  войска,  а  из  отверзшихся   ворот

Минас-Тирита хлынул поток гондорских  воинов, тут  же застывающий  в  боевых

порядках. Ярость  утроила  силы  обманутых "победителей"; они  обрушились на

гондорцев так, что обратили тех в бегство, прежде чем подоспели рохирримы, и

едва  не ворвались  на  их  плечах  в  город.  Утомленная  долгим  переходом

панцирная конница Рохана не оправдала надежд: она оказалась малоподвижной, и

легкие  конники-орокуэны спокойно засыпали  ее тучами стрел, легко уклоняясь

от  ближнего  боя.  И  хотя  Южная  армия Мордора  почти двукратно  уступала

противнику в численности и  была к  тому же  захвачена  врасплох, чаша весов

начала отчетливо клониться на ее сторону.

     Вот тут-то в  тылу мордорцев, на юго-восходном краю Пеленнорских полей,

и  появились свежие части  врага -- только что  высадившиеся с  прошедших по

Андуину  кораблей:  десант  был  не  слишком  многочисленным,  и  мордорский

главнокомандующий не придал  значения  первым паническим  рапортам  -- "/этих/

невозможно убить!". Бой между  тем  закипел с новой силой. На  северном краю

поля лучники-умбарцы и искусно маневрирующая орокуэнская  конница совершенно

сковали действия роханских латников:  на закатном направлении  боевые мумаки

харадримов вновь опрокинули и рассеяли гондорскую пехоту, а инженерные части

за  десять  минут  разбили  вдребезги  хваленые  --  якобы  "мифриловые"  --

городские ворота и  начали катапультную бомбардировку внутренних укреплений.

И  лишь  на юго-восходе творилось  что-то неладное:  высадившиеся с кораблей

части двигались вперед  как нагретый  нож  сквозь  масло;  когда командующий

Южной армией появился на участке прорыва, глазам его представилась вот какая

картина.

     По  полю в полном молчании неспешно двигалась  фаланга глубиною в шесть

рядов,  примерно по  сто  человек  в  ряд.  Воины, одетые  в серые  плащи  с

опущенными  на  лицо  капюшонами,   были  вооружены   лишь  длинными  узкими

эльфийскими мечами; ни лат, ни шлемов, ни даже щитов у них не было. В облике

бойцов  из  первых  рядов  было  нечто  совершенно несуразное,  и командарму

понадобилось несколько секунд, прежде чем он сообразил, в чем дело: они были

буквально  утыканы трехфутовыми умбарскими стрелами, но шагали себе как ни в

чем не бывало... Командовал серыми держащийся  позади них  всадник в шлеме с

глухим  забралом,  одетый  в  поношенный  маскировочный   плащ  дунаданского

следопыта. Солнце стояло почти в  зените, однако всадник отбрасывал  длинную

угольно-черную тень; у фаланги тени не было вовсе.

     Командарму-Юг  тем  временем доложили,  что строй  этих  воинов  нельзя

прорвать ни конницей, ни боевыми мумаками -- животные при виде их приходят в

такой  ужас, что управлять ими становится невозможно. Неуязвимая фаланга тем

временем продолжала пробиваться  на северо-закат  --  по счастью, не слишком

быстро  и  крайне  прямолинейно. Троллийским  панцирным  пехотинцам  удалось

несколько  затормозить  ее  продвижение,  а  тем  временем  инженеры  успели

перетащить сюда  от стен две батареи полевых  катапульт. Расчет командующего

был  точен: в предугаданный им момент фаланга оказалась  в  обширной отлогой

западине, и  тогда установленные  на  ее гребне катапульты открыли ураганную

стрельбу  с загодя  просчитанных дистанций и углов.  Трехведерные кувшины  с

/нафтой/ в мгновение ока обратили западину в извергающийся вулкан, и  победный

клич мордорцев взлетел под самый купол холодного мартовского неба.

     Взлетел  -- и  тут же оборвался, ибо  из  полопавшихся  черно-оранжевых

пузырей нафтового пламени вновь возникли надвигающиеся шеренги серых воинов.

Плащи  их тлели и дымились, а у  некоторых  горели ярким пламенем:  горели и

древки  застрявших в  их телах стрел. Вот  один из  этих  живых  факелов  --

четвертый  справа в первой шеренге -- вдруг замер и  начал разваливаться  на

куски, подняв  целый сноп искр: соседи упавшего  тотчас  же сомкнули  строй.

Стало  видно,  что бомбардировка  не прошла для  серых  даром: в центральной

части  западины,  куда  пришелся  основной  удар,  было  раскидано не меньше

полусотни  таких дымящихся головешек: некоторые из них, однако, не оставляли

попыток встать и двинуться вперед.

     Командующий резко ударил кулаком  по  луке седла -- сейчас боль  вернет

его  в реальный мир и  в просыпающемся  мозгу  за  считанные  минуты  истают

бледнеющие ошметья  этого ночного кошмара... Хрена!.. Он по-прежнему стоит у

края выжженной  западины на Пеленнорских полях, а его воины, готовые идти за

ним  в  огонь  и  воду,  сейчас  обратятся  в беспорядочное  бегство  -- ибо

происходящее просто /не по их части/. И тогда он, не раздумывая более, вскинул

над головою  ятаган  и  с  громовым криком:  "Мордор и Око!!!" бросил своего

аргамака  в карьер,  огибая серый  строй с правого его фланга --  ибо именно

сюда сместился  по каким-то  своим  соображениям  дунадан  в  шлеме с глухим

забралом.

     Когда командарм-Юг сблизился  с фалангой, конь  вдруг захрапел и, встав

на  дыбы, едва не выбросил его из седла. Только тут он разглядел как следует

вражеских  воинов и  понял,  что  многочисленные сегодняшние  "паникеры"  не

врали. Это и вправду были ожившие мертвецы: благообразные пергаментные мумии

с  тщательно  зашитыми  глазами  и   ртом;  чудовищно   раздутые,  сочащиеся

зеленоватой  слизью  утопленники;  скелеты  в  лохмотьях  почерневшей  кожи,

причину  смерти  которых  не  взялся  бы определять ни один  патологоанатом.

Мертвецы уставились  на него,  и молчание  нарушил негромкий леденящий  душу

звук: так хрипит овчарка, перед тем как кинуться  на врага и вцепиться ему в

горло. Командующему однако, просто некогда было ужасаться  -- ибо от правого

заднего  угла фаланги  уже  отделился  десяток  серых,  с  явным  намерением

перекрыть ему путь к замершему в нерешительности дунадану, так что он  вновь

пришпорил аргамака.

     Цепочку  мертвяков он преодолел  с удивившей его легкостью:  оказалось,

они не слишком проворны и в схватке один на один особой  опасности для бойца

его  уровня  не  представляют,  удавленник  с  торчащим   наружу   языком  и

выпученными полувытекшими глазами едва  успел  поднять меч, как командарм-Юг

одним молниеносным проворотом кисти в горизонтальной плоскости перерубил ему

запястье держащей  оружие руки, после чего аккуратно  развалил  серого почти

напополам -- от правого плеча наискось вниз. Остальные почему-то подались  в

стороны,  не  делая  более  попыток  задержать  его. Дунадан между  тем явно

прикидывал -- драться или бежать, но,  сообразив,  что в таком гандикапе ему

не светит,  решительно  спешился, обнажив эльфийский меч.  Вот,  значит,  ты

как...  Ну   что  ж,  не   хочешь  верхами   --  будь  по-твоему.  Прокричав

традиционное: "Защищайтесь, прекрасный сэр!", командующий Южной армией легко

спрыгнул с коня,  подумав мельком, что  навряд  ли  этот  северный разбойник

заслуживает обращения "сэр". Фаланга  тем временем отошла уже ярдов на сто и

продолжала удаляться; семеро мертвяков замерли  в отдалении, не сводя  своих

незрячих глаз с поединщиков; настала звенящая тишина.

     Вот в  этот  самый  миг  он  с  внезапной,  удивившей его отчетливостью

осознал, что поединок этот решит  судьбу не только нынешнего сражения, но  и

всего  Средиземья  на  много-много  лет  вперед. И еще  внутренний  голос  с

какой-то странной умоляющей интонацией произнес:

     "Пока  не поздно, просчитай ситуацию! Ну пожалуйста, просчитай!" -- как

будто  пытался его предостеречь  и не знал -- как.  Но ведь он и так уже все

прикинул!..  Доспехи у  них у  обоих  легкие, а по такому раскладу изогнутый

ятаган всегда даст  сто очков вперед прямому закатному мечу; парень вроде не

левша  -- тут  особых  сюрпризов не  предвидится:  конечно, верхом  было  бы

сподручнее, ну  да не будем крохоборами... Чего тут  еще просчитывать -- как

говорится, наливай да пей!

     Дунадан  ожидал  стоя  на месте,  почему-то  не пытаясь  маневрировать:

колени чуть согнуты, вертикально поднятый меч держит обеими руками, эфес  на

уровне пояса:  всю давешнюю его  неуверенность как  рукой  сняло.  Командарм

быстро  сократил дистанцию шагов  до  семи,  приблизившись  почти вплотную к

радиусу полного выпада северянина, и  начал обманные движения: корпус вправо

-- корпус  влево, затем применил  свой  излюбленный  отвлекающий  маневр  --

молниеносно  перебросил  ятаган по воздуху из  правой  руки  в  левую  --  и

обратно...

     Страшный удар в спину швырнул его наземь.  Он все  же сумел извернуться

набок ("Так,  позвоночник  цел..."),  приподнял голову  и как-то  совсем уже

отстранение подумал: "Да, недооценил я их... оказывается, эти мертвяки могут

двигаться  очень быстро,  а  главное  --  бесшумно...  Северный  подонок..."

Удивительньно, но  он  все же сумел  привстать  на одно  колено, опершись на

ятаган  как  на  костыль;  мертвецы, успевшие окружить  его со всех  сторон,

застыли  с поднятыми мечами в  ожидании  команды следопыта. Тот,  однако, не

спешил: сдвинув шлем на затылок и жуя  соломинку, он с интересом разглядывал

поверженного врага. Затем в тишине прозвучал его негромкий спокойный голос:

     -- Добро пожаловать,  командарм-Юг!  Я знал,  что ты придешь  сразиться

один на один, как это принято у  вас,  у  благородных,  -- губы его скривила

усмешка, --  и опасался  лишь  одного:  что  ты не спешишься вслед  за мною.

Останься ты в седле,  все могло бы пойти  иначе...  Рад, что  я не ошибся  в

тебе, "прекрасный сэр".

     -- Ты победил обманом.

     -- Глупец! Я пришел сюда, чтобы выиграть эту войну и гондорскую корону,

а не какой-то дурацкий поединок. Тулкас свидетель -- я множество раз играл в

орлянку со смертью, но всегда ради результата, а не ради процесса.

     -- Ты победил обманом,  -- повторил командарм, стараясь  не закашляться

-- кровь из пробитых легких  медленно заполняла его рот. -- Рыцари Заката --

и те больше не подадут тебе руки.

     -- Конечно, не  подадут,  -- рассмеялся дунадан,  -- потому  что  будут

стоять  преклонив  колено  перед  новым  королем  Гондора.  Я победил тебя в

честном бою,  один на один  -- так, во всяком случае, будет записано во всех

летописях.  А  вот  от тебя  не  останется даже  имени  --  об  этом я  тоже

позабочусь. Или, знаешь, -- он замер в полуобороте,  ловя  стремя,  -- можно

сделать  еще  интереснее:   пускай  тебя  убьет  карлик;  во-от  такусенький

заморыш...  с мохнатыми лапками.  Или баба... Да, пожалуй,  именно  так мы и

сделаем.

     С этими словами он взлетел  в  седло и, коротко махнув своим мертвецам,

тронул коня вслед  за  ушедшей далеко вперед  фалангой. Один  только раз  он

недовольно  оглянулся  --  догоняют?  нет?  Те,  однако,  все   еще  стояли,

столпившись  в  кружок, и  мечи  их взлетали  и опускались, как крестьянские

цепы.

 

 

          ГЛАВА 8

 

 

 

      А сражение меж  тем  шло своим  чередом. Мордорские  части  и  вправду

дрогнули и расступались теперь  перед строем  мертвецов  без  боя, однако  в

юго-восходной  части поля  не  оказалось  других  частей  Закатной коалиции,

способных  ворваться в  проделанную  Арагорном  брешь. К тому же  схватка  у

западины  показала, что серых нельзя считать "неуязвимыми": убить  их крайне

трудно,  но  все-таки  можно.  А  временно   оказавшаяся  без  командирского

присмотра  фаланга  все  шла и шла  себе вперед --  пока  не забрела  чистым

случаем   в   зону   досягаемости   стационарных   дальнобойных   катапульт,

предназначавшихся для обстрела Минас-Тиритской цитадели. Мордорские инженеры

не растерялись и тут же открыли огонь зажигательными  нафтовыми снарядами --

только уже не трехведерными кувшинами, а сорокаведерными бочками. Поражаемая

чудовищными  огненными смерчами, не видя  противника --  тот бил с  закрытой

позиции, -- фаланга тупо лезла вперед, с каждым шагом  углубляясь  в  сектор

эффективного  поражения, так  что,  когда  подскакавший  на взмыленном  коне

Арагорн  скомандовал  немедленный  отход, ей пришлось  проделать  весь  этот

убийственный путь по второму разу.

     На сей раз потери были столь велики, что дунадан решил, пока не поздно,

пробиваться  к основным  силам,  на  закат; это,  впрочем, тоже оказалось не

так-то просто. Орокуэнские конники теперь вились вокруг изрядно растрепанной

фаланги точно пираньи,  мастерски выдергивая арканами мертвецов из шеренг --

особенно  из задних, -- отволакивали их в сторонку и там методично рубили на

мелкие  куски. Пытаясь  отбить  захваченных  товарищей, серые вынуждены были

ломать ряды, что еще ухудшало их и без того незавидное положение. И тут надо

воздать должное Арагорну: он сумел восстановить сомкнутый строй и, огрызаясь

короткими  контратаками,  провел-таки  своих  бойцов  до  гондорских  боевых

порядков, лично срубив по пути  двух мордорских  офицеров. Правда, последние

полтораста ярдов им опять пришлось преодолевать под огнем полевых катапульт,

так что в итоге к гондорцам пробились  (едва не обратив  в бегство их самих)

лишь несколько десятков оживших мертвецов.

     Итак,  серая фаланга Арагорна практически  погибла,  однако  дело  свое

сделала.  Во-первых, она  оттянула  на себя  значительные силы  мордорцев  и

прежде   всего  катапульты,   без   которых   взять  внутренние   укрепления

Минас-Тирита  так и не удалось. Важнее, однако, оказалось иное: после гибели

командарма-Юг лишенная  общего руководства  Южная армия дала втянуть себя  в

схватку "лоб  в лоб",  на  взаимное истребление --  вариант,  являющийся при

численном  перевесе  противника  заведомо проигрышным. Тем не менее мордорцы

продолжали биться умело и отчаянно: мартовский день уже склонился к  закату,

а Коалиция  так и не сумела реализовать свое почти двукратное  преимущество.

Основные  события  разыгрывались  на северном направлении,  где  троллийские

латники  и умбарские лучники, несмотря на  большие потери,  так  и  не  дали

рохирримам взломать свои оборонительные порядки.

     ...Йомер медленно ехал вдоль  строя  роханской  и доламротской конницы,

только что откатившейся  назад после очередной -- вот уже четвертой  за этот

день -- безрезультатной атаки. Впрочем, назвать "строем" это угрюмое скопище

частью  раненых  и поголовно  --  измученных до  последнего предела людей  и

лошадей  было весьма затруднительно.  Он как  раз пытался выправить  забрало

своего шлема, вмятое ударом харадримской булавы,  когда ему доложили,  что в

последней  схватке  в  числе  прочих  пал   и  Теоден.  После  победоносного

Изенгардского похода  старик  вбил себе  в  голову,  будто  Йомер непременно

воспользуется грядущей  славой  победителя  Мордора  и  лишит его  короны, а

потому следует  держать племянника под неусыпным присмотром. По этой причине

он  лично возглавил роханский поход на юго-восход, а перед самым сражением и

вовсе отстранил  популярного  военачальника от руководства войсками.  Король

твердо  решил  победить  в  этой битве лично, "без  сопливых", и, не  слушая

ничьих советов по  поводу  тактики, угробил в  бессмысленных лобовых  атаках

цвет роханского войска, а теперь вот погиб и сам.

     Принявший командование Йомер озирал угрюмые ряды рохирримов, коченеющих

под  пронзительным мартовским  ветром:  он чувствовал себя врачом,  которому

милостиво дозволили  приняться  за лечение, когда больной  уже впал в  кому.

Самое обидное  -- мордорская  армия  пребывает в точно таком же,  если  не в

худшем состоянии; опыт и безошибочное чутье полководца подсказывали ему, что

сейчас  один-единственный стремительный натиск  решил бы  исход сражения. Он

ясно  видел  слабые  места в  оборонительных  порядках  противника,  отлично

представлял себе, куда следует нанести  удар  и как затем развивать успех --

но знал при этом  и  другое: он сейчас  /не посмеет/ дать  своим людям команду

"Вперед!". Ибо есть железный закон: приказ можно отдавать лишь в том случае,

когда ты  /уверен, что  его станут исполнять/,  иначе  -- конец всему,  на чем

стоит армия.  А этих -- он ощутил с  полной отчетливостью -- сегодня в атаку

больше не поднимешь; бесполезняк.

     И  тогда он  остановил  коня,  велел всем спешиться -- чтобы его видело

побольше народу -- и завел такую вот, странноватую для воина, речь:

     -- Все  мы смертны,  парни:  чуть  раньше, чуть  позже -- какая,  хрен,

разница? По мне, так  интереснее -- чего с нами приключится потом. Вы небось

решили  -- командир ваш  совсем  схренел,  нашел время, чтоб  порассуждать о

загробной жизни; а вот по мне -- так самое время и есть. Когда ж еще-то?  Мы

ведь с вами ребята  простые -- живем в  лесу,  молимся колесу; пронесло -- и

думать забыл до следующего раза... А мнения тут, парни, бытуют шибко разные,

но  насчет одного вроде  бы согласны все: там каждому воздается по его вере.

Одним словом, ежели кто думает, что вот сгнил его труп -- и ничего в Мире не

осталось,  окромя пригоршни праха, то именно так с ним и будет. В иных верах

и  еще того краше: будешь, к примеру, до посинения  слоняться в виде тени по

подземному  царству  --  чем такая жизнь,  лучше уж и  вправду сгнить нахрен

вместе  со своей  телесной оболочкой.  Кое-кто собирается до скончания веков

возлежать  на  зеленой травке в чудесном  саду, пить  божественный  нектар и

играть на лютне; неплохо, только, на мой вкус, скучновато. Но есть, парни, в

Восходных  странах замечательная вера -- мне тут на днях поведал о  ней один

бродячий проповедник; то есть она вообще очень неплоха -- без дураков! -- но

уж тамошний рай -- это в аккурат по мне.

     Огляделся -- вроде слушают -- и продолжил:

     -- Небесные чертоги, в них пир -- куда там королевской свадьбе, вино --

как из  кладезя, но гвоздь  программы, парни, -- это  такие /гурании/.  Девки,

которым вечно восемнадцать,  красоты неописуемой... Про ихние достоинства --

тут всякий  сможет убедиться от и  до,  поскольку  всей  одежи на них --  по

золотому браслету.  Ну а уж насчет  потрахаться -- на земле таких искусниц и

близко не бывало!.. Но есть  одна загвоздка: путь в этот чертог  наслаждений

открыт только людям праведной и безгрешной  жизни; нас с вами, -- он  развел

руками, -- туда и на порог не пустят...

     По рядам прошла слабая, но отчетливая рябь, возник и замер  недовольный

гул, кто-то в сердцах сплюнул --  и тут надули! Но  Йомер  вскинул руку -- и

вновь настала  тишина,  нарушаемая  лишь безжизненным шелестом  прошлогодней

травы.

     -- Вернее  сказать  --  не  пустили  бы,  но  одна  лазейка  для  таких

раздолбаев, как мы с вами, все ж таки оставлена.  В  этой замечательной вере

всякому, кто с честью  пал в битве за правое дело --  а кто посмеет сказать,

что  наше  дело не  правое?  --  все  грехи  списываются,  и  его  автоматом

причисляют  к  праведникам.  Так  что  ежели  кто  решил  войти  в  тот  рай

посредством будущей безгрешной жизни -- флаг вам в руки, ребята! Я  лично на

такое  не надеюсь, а  потому собираюсь свести знакомство с /гураниями/ здесь и

теперь  в  качестве доблестно павшего -- это когда  ж еще представится такой

случай?  Так что  приглашаю  с  собою  всех, кто  хочет и /может/, а прочим --

счастливо оставаться!

     Тут он  привстал в стременах и громовым голосом  воззвал куда-то ввысь,

приложивши ко рту рупором латную рукавицу:

     -- Э-ге-гей, девки!!! А ну отворяйте ваш небесный бордель, хоть время и

неурочное! Готовьтесь принять три лучших полка роханской кавалерии -- ставлю

голову  против  поломанной  стрелы,  что этих  клиентов вы  не  забудете  до

старости! Нам пора в атаку,  так  что будем  у  вас на  небесах  минут через

десять -- как раз чтоб вам подмыться!

     И случилось чудо -- люди вдруг начали оживать! В рядах послышались смех

и  замысловатая брань:  с  правого фланга поинтересовались --  можно  ли  на

/гурании/ словить триппер и если  да, то долго ли его  лечат в  тамошнем  раю?

Подъехавший тем  временем поближе к Йомеру  дол-амротский князь Имрахиль  --

черноусый красавец, известный своими амурными похождениями, -- адресовался к

молоденькому левофланговому, зардевшемуся как маков цвет:

     -- Не  тушуйся, корнет!  Знающие люди  говорят,  будто в том  заведении

можно сыскать красотку на  любой  вкус. Для тебя там  небось  припасен целый

табун романтических  барышень -- ждут не дождутся, чтобы ты почитал им стихи

при луне!

     Юноша под общий хохот покраснел  еще сильнее и сердито сверкнул глазами

из-под пушистых, совершенно девичьих ресниц. Йомер  же тем временем крутанул

коня  так, что  из-под копыт  веером разлетелись земляные комья,  и взмахнул

рукой:

     -- По коням, ребята!! Тамошняя мадам уже небось послала за лучшим вином

для новых клиентов.  Клянусь хохотом  Тулкаса, каждый из вас сегодня получит

столько нурнонского, что сможет в нем утопиться -- кто на  небесах,  кто  на

земле! Павших угостят Валары, живых -- король Рохана. За мно-о-ой!!!

     С этими словами  он отшвырнул куда-то за спину изуродованный шлем и, не

оглядываясь  более,  погнал  коня  вперед,  к тому  самому  месту,  где  его

наметанный  глаз приметил  в  несокрушимом  частоколе троллийской  панцирной

пехоты  крохотную  чужеродную  заплатку  -- округлые темные  щиты вастакских

копейщиков. Встречный  ветер свистел в ушах  и трепал  его слипшиеся от пота

соломенные  волосы;  рядом,  почти стремя в  стремя,  мчался Имрахиль.

     -- Черт побери, князь, наденьте шлем -- справа лучники!!

     -- После вас, прекрасный сэр! -- оскалился в усмешке  тот  и,  крутанув

меч над головою, прокричал сорванным от команд голосом:

     -- Дол-Амрот и Лебедь!

     -- Рохан и Белый конь!  --  откликнулся  Йомер,  а  за  их  спиною  уже

разросся в величественное стаккато слитный грохот тысяч копыт:  роханские  и

дол-амротские всадники двинулись в последнюю атаку -- победить или умереть.

 

 

          ГЛАВА 9

 

 

 

      Всем известно, что вастакские пехотинцы -- не чета троллийским; эти от

удара Йомера поразлетались  как кегли, и  сверкающий клин  конницы  Заката с

хрустом  проломил панцирь мордорских оборонительных  порядков. Чуть погодя в

тыл мордорцам ударил второй клин -- режущее острие из остатков серой фаланги

Арагорна,  заключенное в оправу  из гондорских латников. Около  шести вечера

эти клыки  сомкнулись  в теле Южной армии, близ ее лагеря.  На этом сражение

как таковое закончилось, и начался разгром: исполинский костер, возникший на

месте парка осадной техники, выхватывал из сгущающихся сумерек то застрявшую

в  грязи  орокуэнскую  повозку с  ранеными,  то сплошь  утыканного  стрелами

мумака, мечущегося по полю,  давя своих и чужих. Йомер, наткнувшийся посреди

всей этой  победной неразберихи  на Арагорна,  как раз церемонно обнимал под

всеобщие победные клики собрата-полководца,  когда заметил летящего к ним во

весь опор всадника -- давешнего  застенчивого  корнета. Парнишка, по совести

говоря, показал себя молодцом -- хоть к награде представляй. Когда рохирримы

повстречались близ мордорского лагеря с остатками конницы южан, он  съехался

один  на один  с лейтенантом харадримов и, ко всеобщему изумлению,  вышиб из

седла чернокожего  гиганта и  сорвал  с него багровый плащ со Змеем  --  тот

самый,  которым сейчас победно размахивал над  головой. Спешившись в десятке

шагов перед отечески оглядывающими его вождями, корнет сдернул шлем, тряхнул

головою,  будто  норовистая  лошадка, и  по плечам его внезапно  рассыпалась

копна  волос  --  вызолоченный  вечерним  солнцем ковыль  роханских  степей.

     -- Йовин! -- только и сумел вымолвить Йомер. -- Какого  черта...

     Юная  воительница  в  ответ  показала  язык  и,  небрежно  кинув  брату

харадримский плащ -- тот так и остался  сидеть  в  ошеломлении,  прижимая  к

груди сестрин трофей, -- остановилась перед Арагорном.

     -- Здравствуй, Ари, -- спокойно сказала она,  но лишь Ниэнна  смогла бы

назвать  цену этого спокойствия. -- Поздравляю  тебя с победой.  Теперь  все

отговорки насчет "воинского служения", как  я понимаю, утратили силу. И если

я больше не  нужна тебе -- скажи это прямо сейчас: клянусь звездами Варды, я

тотчас перестану отравлять тебе жизнь.

     "Как ты могла такое  подумать, моя прекрасная  амазонка!"  -- и вот она

уже сидит у него поперек седла, смотрит  сияющими глазами, лепечет чепуху, а

потом преспокойно  целует  при всем честном  народе -- ибо роханские девушки

вообще  не  слишком  считаются  с  южными  условностями,   а  уж  героиня-то

Пеленнорского сражения  и вовсе плевать на  них хотела...  А Йомер глядел на

всю эту идиллию, темнея лицом, и думал про себя: "Дуреха, разуй же ты глаза,

ведь у него ж на роже  все написано -- кто ты  ему и кто он тебе! Ну почему,

почему  эти дуры вечно падают на таких  проходимцев -- добро б еще был какой

красавец..." -- впрочем, не он первый  и не он последний в этом Мире, да и в

других мирах тоже...

     Вслух  же  он,  разумеется,  ничего такого  говорить не стал и попросил

лишь:  "Ну-ка  покажи,  что  с  рукой"; когда же та  принялась  /выступать --/

дескать, во-первых, она совершеннолетняя и сама разберется, а во-вторых, это

даже и не  царапина, а так просто...  -- вот тут уж он рявкнул от души,  так

что уши в трубочку свернулись, и в выражениях простых  и энергичных расписал

пеленнорской героине, что он  с ней сотворит, ежели та  при счете "три!"  не

очутится  на   перевязочном  пункте.  Йовин,  рассмеявшись,   откозыряла  --

"Слушаюсь,   мой  капитан!"  --  и  только  по  тому,  с  какой  непривычной

осторожностью  она поднималась  в  седло,  он понял:  ох,  не  царапиной там

пахнет.. Девушка, однако, уже успела прильнуть к плечу брата --  "Ну Йом, ну

не  дуйся,  пожалуйста, если хочешь --  отлупи меня  как следует, только  не

ябедничай тетушке", -- потерлась носом об его щеку, как в детстве... Арагорн

с  улыбкой наблюдал за ними, и  Йомер вздрогнул от неожиданности, перехватив

взгляд следопыта: именно такие глаза бывают у лучника за миг до того, как он

спустит тетиву.

     Значение  этого  взгляда  он  понял  лишь  назавтра, когда,  откровенно

говоря, было  уже поздно.  В  тот  день в палатке Арагорна собрался  военный

совет  с  участием  Имрахиля, Гэндальфа-Митрандира  и нескольких  эльфийских

вождей (их армия подошла  ночью  -- в аккурат к шапочному  разбору). На  нем

дунадан  без обиняков  разъяснил наследнику роханского престола -- а  теперь

уже, считай, королю, -- что отныне тот является не союзником, а подчиненным,

и  жизнь  Йовин,  находящейся  под  специальной  охраной  в  Минас-Тиритском

госпитале, всецело зависит от благоразумия брата.

     -- О,  дражайший Йомер,  без  сомнения, может  не сходя  с этого  места

проткнуть  меня мечом  --  а потом  полюбоваться  вот в этом полонтире,  что

произойдет с его сестрой; зрелище будет не для  слабонервных. Нет, сама она,

разумеется,  ни  о  чем  таком  не  подозревает; извольте  убедиться,  сколь

трогательно она  помогает ухаживать за тяжелораненым принцем Фарамиром. Что?

Гарантии?  Гарантия  --  здравый смысл: с  той  поры,  как я  займу  престол

Воссоединенного Королевства Гондора и Арнора, мне просто никто  уже не будет

опасен...

     Каким образом?  Да  очень просто.  Король  Гондора,  как вам  известно,

погиб: да-да,  ужасная трагедия -- повредился рассудком и  сам сжег себя  на

погребальном  костре,  представьте себе...  Принц Фарамир ранен  отравленной

стрелой и выздоровеет  не скоро --  если вообще выздоровеет, это  зависит...

гм... от многих обстоятельств. Принц Боромир? Увы. Такой надежды нет: он пал

в бою с орками на Андуине, за водопадами Рэроса,  и я своими руками погрузил

его тело в  погребальную  ладью.  А поскольку  идет война,  я как  наследник

Исилдура  не  вправе  оставить   страну  в  безвластии.  Итак,   я  принимаю

командование гондорской армией и вообще  всеми вооруженными  силами Закатной

коалиции... Вы что-то хотели сказать, Йомер?.. Нет?..

     Итак,  мы  тотчас же  начинаем поход  на Мордор;  гондорскую корону  я,

понятное  дело,  смогу принять, лишь вернувшись  оттуда  с победой.  Что  до

Фарамира, то я склонен отдать ему в княжение одну из гондорских земель -- да

хоть  тот  же Итилиен; по  совести говоря,  он  всегда  больше интересовался

поэзией и философией, нежели делами государственного управления. Впрочем, не

стоит загадывать так далеко: сейчас положение принца критическое, и он может

просто не дожить до нашего возвращения. Так что беспрестанно молитесь о  его

выздоровлении все  то  время, что  мы с вами пробудем  в  походе,  дражайший

Имрахиль, -- говорят, будто молитвы лучшего друга  имеют  в  глазах  Валаров

особую ценность...

     Когда  выступаем? Немедленно, как  только додавим у  Осгилиата  остатки

Южной армии. Вопросы есть? Вопросов нет.

     А  едва лишь  палатка опустела, человек  в сером плаще, стоящий  оплечь

Арагорна, произнес с почтительной укоризной:

     -- Вы неоправданно рисковали, Ваше Величество.  Ведь  этот  Йомер  был,

считай, не в себе -- вполне мог наплевать на все и нанести удар...

     Следопыт чуть повернул голову и процедил сквозь зубы:

     -- Для  сотрудника тайной стражи ты кажешься мне, во-первых, болтливым,

а во-вторых, не слишком наблюдательным.

     -- Виноват, Ваше Величество... /Мифриловая/ кольчуга под одеждой?

     Насмешливый   взгляд  Арагорна   скользнул  по  сухому  смуглому   лицу

говорившего,  чуть  задержавшись  на рядах дырочек, обметавших его  губы.  С

полминуты длилось молчание.

     -- А я уж решил было, что ты совсем отлежал мозги в  своем склепе и еще

примешься расспрашивать -- откуда она у меня... Кстати, все забываю спросить

-- зачем вам зашивают рты?

     -- Не только рты. Ваше Величество. Считается, что все отверстия на теле

мумии должны быть наглухо  закрыты -- иначе отлетевший дух на сороковой день

вернется обратно в тело и оно примется мстить живым.

     -- Весьма наивный способ... э-э-э... контрацепции...

     -- Так точно, Ваше Величество,  --  позволил себе  улыбнуться серый. --

Благо я -- живое тому подтверждение.

     -- Гм, /живое/... А как, кстати, насчет "мести живым"?

     -- Мы лишь выполняем приказы. Наша тень -- это Ваша тень.

     -- То  есть тебе безразлично, что я прикажу --  убить ребенка или стать

ему вместо отца?

     -- Абсолютно. И то, и другое  я  выполню  настолько  хорошо,  насколько

смогу.

     -- Ну что ж, это мне подойдет... Займись-ка пока вот чем. Намедни  один

из  моих  соратников  по службе  на  Севере,  некий  Анакит,  в пьяном  виде

похвалялся  приятелям, будто скоро станет богат, как Тингол; он, видишь  ли,

располагает  сведениями  о неком легендарном мече,  за  которые  кое-кто  не

пожалеет никаких денег. Эти разговоры должны прекратиться немедленно.

     -- Так точно, Ваше Величество. Слушателей этой болтовни...

     -- Зачем?..

     -- Вы полагаете?..

     -- Заруби-ка себе на носу вот что, милейший. Я убиваю без колебаний, но

никогда --  повторяю по складам: ни-ко-гда! --  не убиваю без крайней нужды.

Ясно?

     -- Это по-настоящему мудро, Ваше Величество.

     -- Много себе позволяешь,  лейтенант, -- произнес  следопыт  тоном,  от

которого иной собеседник покрылся бы ледяной корочкой.

     -- Наша тень -- это  Ваша тень, -- спокойно повторил тот. -- Так что мы

с вами теперь в некотором смысле одно целое. Разрешите выполнять?

 

     Добавить остается немногое. Армия Закатной  коалиции (в  которую теперь

вошли  и  переметнувшиеся  к победителям  -- и  "прощенные" ими --  вастаки)

выступила в  поход, самым ярким событием которого стал случившийся  23 марта

мятеж вестфолдских  рохирримов  и  лоссарнахских  ополченцев, решительно  не

понимавших,  с какой стати  они-то  должны класть свои  головы на чужбине за

Арагорнову корону? Беспощадно подавив волнения в войске, дунадан привел  его

на Кормалленское поле,  что в устье  Мораннонского прохода, где и повстречал

то последнее, что  смог наскрести по сусекам Мордор; тот  ведь уже полностью

исчерпал резервы,  вложив  все,  что  имел,  в  удар Южной  армии.  Коалиция

победила,  вернее  сказать -- гондорцы, рохирримы и вастаки  просто завалили

мораннонские  укрепления  своими  трупами;  эльфы,  как обычно,  вступили  в

сражение,  когда  дело уже  было сделано.  Потери победителей  в  той  битве

оказались  столь  велики, что  пришлось  спешно  сочинить  легенду  о  якобы

противостоявшей им колоссальной  армии  Восхода.  Мордорцы полегли там  все,

включая  короля Саурона;  тот бился  в  конном  строю своей  лейб-гвардии  в

простом  капитанском  плаще,  так  что его  труп  даже  не  был  опознан.  О

дальнейших действиях Коалиции летописи Закатных  стран повествуют более  чем

лаконично, ибо резня, учиненная победителями внутри Мордора, была чудовищной

даже по меркам того, не слишком гуманного, времени.

     Как бы то ни было, план Гэндальфа увенчался успехом (ну,  не считая той

мелочи, что эльфам, разумеется, и в голову не пришло возвращать  Зеркало), и

мордорская  цивилизация прекратила  свое существование. Однако  маги  Белого

Совета  как-то  упустили из  виду  одно  обстоятельство,  а именно:  в  Мире

существует   /Некто/,  ужасно   не  любящий  полных   побед   и  всякого  рода

"окончательных решений",  и выказать  эту  свою  неприязнь он  может  самыми

невероятными способами. Вот  и сейчас,  равнодушно  оглядывая побежденных --

весь этот мусор, выброшенный на берег отгремевшей бурей, -- означенный /Некто/

вдруг  задержал свой взор на  паре бойцов не существующей более Южной армии,

затерявшихся среди барханов Мордорской пустыни.

 

 

          ГЛАВА 10

 

 

     *Мордор, урочище Тэшгол.

     9 апреля 3019 года*

 

     -- А почему бы нам не дождаться ночи? -- прошептал Халаддин.

     -- Потому  что, если там и вправду  засада и если ребята эти  не полные

лопухи,  они будут ждать  гостей именно по темноте. А Полевой устав чему нас

учит,  доктор? -- приподнял палец  Цэрлэг.  -- Правильно  -- "делай обратное

тому,  что  ожидает  противник". Короче говоря, до моего сигнала  с места ни

ногой, а ежели я, упаси Единый, засыплюсь, то в особенности. Ясно?

     Тут он еще раз окинул взглядом кочевье и пробормотал:

     -- Ох, не нравится мне вся эта картинка...

     Урочище Тэшгол представляло собой закрепленные пески с довольно густыми

рощицами  белого  саксаула  по  отлогим  ложбинам  меж  невысоких  взлобков,

заросших  песчаной  осочкой и кандымом. Кочевье --  три  юрты,  поставленных

треугольником  входами к его  центру,  -- располагалось в  укрытой от  ветра

овальной котловинке  приблизительно в  полутора сотнях ярдов от их  укрытия,

так  что видно все было как на  ладони. За час наблюдения Цэрлэг не  отметил

вокруг  ни малейшего  подозрительного движения;  впрочем,  /не/-подозрительных

движений  не было тоже -- кочевье  казалось вымершим.  Все  это  было  очень

странно, однако надо было на что-то решаться.

     Несколькими минутами спустя  затаивший дыхание Халаддин  уже  наблюдал,

как разведчик в своей бурой накидке буквально /потек/ вдоль почти неразличимых

складок рельефа. Вообще-то, конечно, тот был прав: единственное, чем тут мог

помочь  военлекарь, -- это просто не путаться  под ногами у профессионала...

Так-то оно так, но отсиживаться  в  укрытии, когда товарищ в  двух  шагах от

тебя рискует  головой, не слишком приятно.  Он еще  раз  обвел  взором линию

горизонта  и с  изумлением  обнаружил,  что сержант тем  временем  бесследно

исчез. Мистика; в пору поверить, будто тот обернулся ящерицей-круглоголовкой

и провалился сквозь песок, как она умеет, а может (и это вернее), заскользил

вперед  крохотной  смертоносной змейкой  --  песчаной эфой.  Более  получаса

доктор  до  рези в глазах  вглядывался в окружающие  кочевье  холмы, пока не

увидал вдруг Цэрлэга стоящим в полный рост прямо между юртами.

     Значит, все  нормально... Чувство  миновавшей  опасности рождало  почти

физическое наслаждение: каждая его жилка, находившаяся до того в напряжении,

теперь блаженно  отмякала, а  мир, обесцвеченный адреналином, вновь  обретал

свои  краски. Выбравшись из ямки под накренившимся почти до земли саксаулом,

Халаддин легко вскинул на плечо тюк с барахлом и зашагал вперед, внимательно

глядя себе под ноги --  склон был  сплошь изрыт норами песчанок. Спустившись

почти до подножия, он поднял наконец глаза -- и тут только сообразил: что-то

неладно, и здорово  неладно. Уж  больно  странно  вел  себя орокуэн: постоял

некоторое  время  на  пороге  левой юрты  и,  не  заходя  внутрь,  побрел  к

следующей;  именно  побрел -- походка сержанта отчего-то утратила всегдашнюю

упругость.   Противоестественную   тишину,  затопившую   котловину,  нарушал

какой-то едва  слышный  пульсирующий гул -- будто  бы мелкая кольцевая  рябь

дрожит  на маслянистой поверхности  болотной воды... И тогда  он вдруг разом

понял /все/, ибо узнал в этом звуке слитное гудение мириадов мясных мух.

     ...Даже  в  песчаном грунте  могилу  для  десяти  человек  --  четверых

взрослых и  шести  детей  -- за минуту  не выкопаешь; надо  было  спешить, а

заступ  они  нашли  всего  один,  так  что  работать  приходилось  посменно.

Халаддин,  углубившийся  примерно  по  пояс, поднял  взгляд  на  подошедшего

Цэрлэга.

     -- Ты вот что... копай дальше, а я, пожалуй, еще разок пройдусь вокруг.

Хочу кое-что проверить.

     -- Думаешь, кто-нибудь мог уцелеть и спрятаться в песках?

     -- Это вряд ли -- они, похоже, тут все. Просто во-он там  на песке есть

следы крови.

     -- Но ведь их же всех убили прямо в юртах...

     -- Вот в том-то и дело. В общем, работай, только не забывай по сторонам

поглядывать. Сигнал -- свистом, длинный и два коротких.

     "Длинный и два коротких" он услыхал буквально минут через пять. Сержант

призывно махнул рукой с маленькой дюны, рядом с которой начиналась ведущая в

сторону тракта тропка, и скрылся за ее  гребнем. Последовав за ним, Халаддин

нашел  разведчика  присевшим  на  корточки перед  каким-то  округлым  темным

предметом; лишь  подойдя  почти  вплотную,  он  сообразил,  что  это  голова

закопанного по шею человека, и человек  этот, похоже, еще жив.  В нескольких

дюймах от его губ -- так, чтобы нельзя было дотянуться, --  стояла  глиняная

плошка с остатками воды.

     -- Вот кто там сражался. Как, доктор, мы не опоздали?

     -- Нет, все в  порядке; видишь --  он даже  еще потеет,  значит, вторая

стадия обезвоживания только началась. Хвала Единому -- нет солнечных ожогов.

     -- Да,  его специально прикопали  в тени бархана, чтобы  не так  быстро

помер: крепко, видать, они на него обиделись... Можно его напоить?

     -- При  второй  стадии  --  только мелкими  порциями. Слушай,  а как ты

догадался?..

     -- Честно сказать, я искал труп.

     С этими  словами Цэрлэг поднес  к  почерневшим и  растрескавшимся губам

закопанного  свою кожаную  флягу.  Тот дернулся  и  начал судорожно глотать,

однако его приоткрывшиеся глаза остались мутны и безжизненны.

     -- Стоп, стоп, парень,  не спеши! Слышь,  чего доктор говорит: не  все

сразу.  Ну-ка, давай вытащим его наружу: тут  все рыхлое, так  что обойдемся

без лопаты... Взялись?..

     Чуть  разворошив  песок,  они  ухватили  человека  под   мышки   и   --

"Три-четыре!.."  --  выдернули  его,  как  морковку  из  грядки.  "Т-твою-то

мать!.." -- с чувством произнес орокуэн, стиснув  рукоять  ятагана: песчаные

потоки разом  стекли с одежды  спасенного,  открывши  их  изумленным  взорам

зеленый камзол гондорского офицера.

     Впрочем,  на  интенсивность  реанимационных  мероприятий  это  открытие

ничуть  не  повлияло,  и  минут  через десять пленник уже был, по  выражению

Цэрлэга,  "пригоден к употреблению".  Муть,  заполнявшая  его  серые  глаза,

растаяла, и теперь они глядели твердо  и чуть насмешливо. Скользнув взглядом

по  обмундированию "спасителей", он  в полной  мере оценил  свое положение и

представился, к немалому их  удивлению, на правильном  орокуэнском, хотя и с

акцентом:

     -- Барон Тангорн, лейтенант Итилиенского полка. С кем имею честь?

     Для  человека,  который чудом избегнул мучительной смерти  -- и  тут же

обнаружил, что ему  предстоит  умирать  по  второму разу, гондорец  держался

просто  превосходно. Разведчик оглядел  его с  уважением  и  отошел  чуть  в

сторонку, сделав знак товарищу -- давай ты.

     -- Военлекарь второго ранга Халаддин и сержант Цэрлэг, Кирит-Унгольский

егерской. Впрочем, теперь это уже несущественно.

     -- Отчего же? -- приподнял бровь лейтенант. --  Весьма достойный  полк.

Если мне  не  изменяет  память,  мы  с вами  встречались  прошлой  осенью  у

Осгилиата  --  итилиенцы  тогда  держали  оборону  с  южного фланга. Клянусь

кулаком Тулкаса, это была превосходная баталия!

     -- Боюсь,  сейчас  не  лучший случай предаваться  воспоминаниям  о  тех

рыцарственных  временах -- нас  интересуют события менее отдаленные. Что  за

отряд  вырезал  кочевье? Имя  командира, численность,  задание,  направление

дальнейшего  движения?  И не  советую темнить: как вы  догадываетесь,  мы не

расположены к сантиментам.

     -- Вполне  законно,  --  пожал  плечами  барон.  -- Более чем...  Отряд

сформирован из вастакских наемников,  командир  -- Элоар,  эльф; насколько я

понял,  он состоит в родстве с кем-то из лориенских  владык. Численность  --

девять  человек. Задание  --  челночное  патрулирование зоны,  прилегающей к

тракту,  и  зачистка   территории  в   целях  борьбы   с   повстанцами.   Вы

удовлетворены?

     Халаддин непроизвольно  зажмурился, и перед глазами у него вновь возник

игрушечный бактрианчик из шерстяных  ниток, втоптанный в застывшую  кровяную

лужу. Вот, значит, как это у них называется -- "зачистка территории". Что ж,

будем знать...

     -- А  как вы, барон,  оказались в том прискорбном положении, в коем  мы

вас застали?

     -- Боюсь,  эта  история столь  невероятна,  что  вы  мне все  равно  не

поверите.

     -- Ну,  тогда я  вам скажу.  Вы пытались воспрепятствовать  этой  самой

"зачистке" и ранили при этом кого-то из наемников. Или даже убили?..

     Гондорец поглядел на них в явном замешательстве.

     -- Откуда, черт побери, вам это известно?

     -- Не важно. Странно, однако, ведет себя гондорский лейтенант...

     -- Он ведет себя  так,  как и надлежит  солдату  и дворянину,  --  сухо

ответил  пленник.  -- Надеюсь, вы не рассматриваете мое нечаянное  признание

как попытку купить себе жизнь?

     -- О, не  беспокойтесь, барон. Полагаю, нам с сержантом следует вернуть

вам долг, хотя бы частично: теперь, похоже, наш черед совершить глупость...

     С этими словами он оглянулся на  орокуэна;  тот чуть помялся, но махнул

рукою -- поступай как знаешь.

     -- Простите за не вполне праздное любопытсво: а что вы станете  делать,

если мы вас освободим?

     -- Право  же,  затрудняюсь...  Здесь, в Мордоре, если я  попаду в  руки

эльфов,  они завершат  начатое  людьми  Элоара,  хотя,  может,  и  не  столь

экзотическим способом.

     В Гондор мне  дорога закрыта -- мой государь убит, а служить его убийце

и узурпатору я не собираюсь...

     -- Что вы  имеете в виду,  барон? Мы ведь не имели никаких новостей  со

дня Пеленнорской битвы...

     -- Денетор умер ужасной смертью --  якобы сам себя сжег на погребальном

костре, -- а на следующий день, как на заказ, возник претендент на  престол.

Дело в том, что,  по древней легенде, которую никто  никогда  не воспринимал

всерьез, правившая Гондором  Анарионская династия лишь  хранит  престол  для

потомков мифического Исилдура. Вот такой "потомок" вдруг и сыскался -- некий

Арагорн,   из   северных   следопытов.   В   качестве   подтверждения  своих

династических  прав  он  предъявил  какой-то  меч  -- якобы это  легендарный

/Андрил;/ кто и  когда  его видал, этот  самый /Андрил?/  Кроме того, он  провел

несколько  показательных  исцелений   посредством  наложения   рук:  правда,

почему-то все  исцеляемые  были из тех, кто пришел вместе с ним  с севера...

Наследный принц Фарамир  удалился  в  Итилиен,  где "княжит"  под присмотром

капитана Берегонда  -- того  самого,  что  засвидетельствовал "самосожжение"

Денетора.

     -- И что же, никто на Закате даже рта не раскрыл?

     -- Тайная стража Арагорна -- болтают, будто она состоит  из  оживленных

эльфийскими чарами мертвецов, -- быстро отучила гондорцев  задавать подобные

вопросы. Йомером  они вертят как хотят, что неудивительно: его сестра вместе

с Фарамиром находится теперь под стражею в Итилиене. Впрочем, судя по всему,

и сам Арагорн лишь марионетка в руках эльфов, а реально правит  Гондором его

жена, присланная из Лориена, -- Арвен.

     -- А что у нас, в Мордоре?

     -- Барад-Дур разрушен до основания. Сейчас эльфы формируют что-то вроде

местной администрации из всяческих  отбросов.  Как мне  сдается, они  заняты

уничтожением  любых  проявлений  культуры  и   целенаправленно  охотятся  на

образованных людей. По-моему, они всерьез решили вернуть вас в каменный век.

     -- А вас?

     -- Думаю, нами они займутся чуть погодя; пока что мы им нужны.

     -- Ладно, -- прервал  наступившее  молчание Цэрлэг. -- Для начала  надо

все-таки похоронить людей  с  кочевья.  А потом  вы  как  знаете, но я лично

собираюсь получить должок  с этого самого... как бишь  его -- Элоар? Хозяйка

синей юрты доводилась мне троюродной теткой, так что теперь он мой кровник.

     -- А  что,  если  я составлю вам  компанию, сержант?  -- спросил  вдруг

Тангорн и в ответ  на недоуменный взгляд  орокуэна пояснил: -- Они забрали с

собою мой фамильный меч. /Снотворное/ -- неплохо бы его вернуть; да и вообще я

не прочь передать этим ребятам приветик с того света.

     Некоторое время разведчик в упор разглядывал гондорца, а потом кивнул:

     -- Тангорн...  Я ведь  тебя помню  по прошлогоднему  Осгилиату. Это  ты

тогда свалил "короля копьеносцев" -- Дэцзэвэга.

     -- Точно. Было такое дело.

     -- Только  вот  меча  по  твоей  руке  у  нас  не  найдется.   Ятаганом

когда-нибудь работал?

     -- Да уж как-нибудь разберусь.

     -- Ну и ладненько.

 

 

          ГЛАВА 11

 

 

     *Мордор, близ Старого Нурнонского тракта.

     Ночь с 11 на 12 апреля 3019 года*

 

     -- А где вы изучали язык, барон?

     -- Вообще-то я больше шести лет провел в Умбаре и в Кханде  --  если вы

это имеете в виду. Но начинал еще дома: у принца Фарамира (мы с ним дружны с

детства) великолепная библиотека  -- все,  разумеется, на восходных  языках;

что называется, не пропадать же добру... Я, собственно, затем и отправился в

Мордор -- напоследок пошарить по  пепелищу. Набрал  целую сумку книг --  ее,

кстати, тоже прибрали, вместе со /Снотворным/, эти ребята. -- Тангорн кивнул в

сторону  скрытой  во  тьме двугорбой дюны, где сейчас остановился  на ночлег

вытропленный  Цэрлэгом  отряд  Элоара.  --  Нашел  среди  прочего  страничку

превосходных стихов, совершенно мне незнакомых:

 

     Клянусь четой и нечетой,

     Клянусь мечом и правой битвой,

     Клянуся утренней звездой,

     Клянусь вечернею молитвой...

 

     Не знаете, часом, что за автор?

     -- Это Сахеддин. Он, вообще-то говоря, не поэт, а маг и  алхимик. Время

от  времени  публикует  стихи,  утверждая при  этом,  будто бы он всего лишь

переводчик текстов, созданных в иных Мирах. А стихи и в самом деле отличные,

вы правы.

     -- Черт  побери,  забавная  идея!.. Ведь  описывать  Мир  можно  массой

способов, но  истинный  поэтический  текст,  где нельзя заменить  ни  единой

буквы, --  наверняка  самый точный и экономный из  них  и  уже  в силу этого

должен быть самым универсальным! Если и  есть что-то общее для разных Миров,

это  будет  поэзия  --  ну,  если не считать  музыки... Такие  тексты должны

существовать  помимо нас, изначально вписанные в картину Сущего  и Мыслимого

--  шумом морской раковины, болью отвергнутой любви, запахом весенней прели,

--  надо  лишь научиться распознавать их... Поэты делают это интуитивно, но,

может  быть,  ваш  Сахеддин  действительно открыл для  этого формализованный

метод -- почему бы и нет?

     -- Ну да, нечто вроде  современной науки поиска рудных  жил  --  взамен

ненадежных озарений  рудознатцев... Значит, вы тоже полагаете, что  Мир есть

Текст?

     -- Тот мир, в котором  живу  я, --  без  сомнения;  впрочем,  это  дело

вкуса...

     "Да уж. Мир  есть  Текст,  --  подумал  Халаддин.  -- Любопытно было бы

как-нибудь перечесть  на трезвую голову тот его абзац, в коем прописано, что

в один прекрасный день я в  компании двух симпатичных профессиональных убийц

(а кто ж они еще?) приму  участие в  охоте на девятерых нелюдей (чего  ради?

чем эти отличаются от прочих?), а в последние минуты перед  боем, чтобы хоть

на  миг забыть  о медном привкусе во  рту и мерзком сосущем холоде в животе,

буду  предаваться глубокомысленным рассуждениям о  поэзии... Воистину, автор

/такого/ текста далеко пойдет, воображения ему не занимать".

     Тут  его размышления  были прерваны, поскольку яркая  двойная звездочка

над  гребнем укрывшего их бархана мигнула, будто бы закрытая силуэтом ночной

птицы.  Значит  --  все... эх, глотнуть бы сейчас... Присев на  корточки, он

принялся  запихивать   в   заплечный  чехол  свое   сегодняшнее   оружие  --

коротенький, непривычной для  него  конструкции орокуэнский лук и  колчан  с

шестью  разномастными  с бору по сосенке  стрелами. Тангорн же, для которого

возможности Цэрлэга  были пока в  диковинку,  в немом изумлении уставился на

разведчика, бесшумно возникшего из темноты в нескольких шагах от них.

     -- Ваши перешептывания, прекрасные сэры, слыхать шагов за тридцать. Так

что,  будь на месте тех охламонов мои  ребята,  вы бы уже считали Звезды  на

ризах  Единого...  Ну  ладно,  проехали.  Похоже,  я  успел  ухватить своего

кровника за самый кончик хвоста. Как я понимаю, их отряд держит путь к  тому

опорному пункту  на тракте, про  который рассказывал барон; до него, по моим

прикидкам, осталось  миль  пять-шесть,  а там их  уже  не  достать. Так  что

диспозиция у нас будет такая...

     Барханные пески упирались здесь в закатную окраину обширного -- десятки

квадратных  миль  -- хаммада:  море,  безмолвно  катящее  штормовые валы  на

угрюмый каменистый пляж. Самая большая волна, как ей и  положено, вздымалась

над самой кромкою  берега --  огромная дюна, протянувшаяся на полмили  в обе

стороны от горящего  у  ее подножия  костра. Место для лагеря эльф выбрал  с

умом:  спину  прикрывает  откос  дюны  высотою футов сорок, а  перед глазами

ровная  как стол поверхность хаммада: двое  часовых, отодвинутых вдоль линии

подножия  дюны  ярдов  на  двадцать  к  югу  и северу  от костра,  полностью

перекрывают  направления  возможного   нападения.  Правда,  с  топливом  тут

плоховато, но ведь саксаул  горит  долго и жарко, почти как уголь;  притащил

каждый на горбу по десятку полешек в руку толщиной -- невелик труд, и грейся

потом целую ночь...

     "А это не ловушка? -- обожгло  вдруг  Халаддина. -- Мало ли  что Цэрлэг

все вокруг обнюхал... Слишком уж  те беспечны. Жечь костер -- это еще ладно,

его видно только со стороны хаммада, а там, по идее,  никого быть не должно.

Но  то,  что  часовой подходит к огню -- подкинуть дровишек, да и  согреться

чуток, -- это уже полное безумие, он ведь после этого слепнет минуты на три,

не  меньше..." Именно во время такой  вот  отлучки "южного"  дозорного они и

подобрались  к  его  посту  шагов  на  двадцать;  тут разведчик оставил их с

бароном  и растаял во мраке: ему еще предстояло,  обогнув лагерь справа,  по

хаммаду, подползти к "северному"  часовому. "Нет, --  одернул он себя, -- не

надо шарахаться от собственной тени. Просто они  настолько отвыкли встречать

сопротивление,  что  почитают  охрану  стоянки  за  проформу. Тем  более  --

последняя ночь  в  рейде, завтра  смена --  баня там, выпивка,  все такое...

Опять-таки --  получить  премиальные  по  числу  отрезанных оркских  ушей...

Интересно, детские уши идут  по той  же цене или  малость подешевле? А ну-ка

прекрати! Прекрати немедленно!!  -- Он изо всех сил закусил  губу, чувствуя,

что его опять  начинает  трясти,  как  тогда,  в  кочевье, когда  он  увидал

изуродованные трупы. -- Ты должен быть абсолютно спокоен -- тебе ведь сейчас

стрелять... Расслабься и медитируй... Вот так... Вот так..."

     Он лежал,  вжавшись  в  мерзлый песок, и пристально разглядывал  силуэт

дозорного;  тот  без шлема (это правильно -- иначе  хрен чего услышишь), так

что стрелять, наверное,  лучше  в  голову.  Вот ведь забавно --  стоит  себе

человек, глядит на звезды, размышляет обо всяких приятных -- в своем роде --

вещах  и не подозревает, что на самом  деле  он уже покойник. "Покойник" тем

часом с завистью оглядел семь фигур, разлегшихся вокруг костра (трое к  югу,

трое  к  северу  и один к закату, между огнем и откосом), а  затем, воровато

отвернувшись, достал  из-за пазухи флягу,  глотнул, крякнул  и  шумно  обтер

губы.  А-атлично...  Ну  и  бардак...  Интересно,  как  это  понравится  его

"северному"  напарнику? И  тут сердце Халаддина  дало  перебой  и со свистом

оборвалось куда-то в пустоту, ибо он понял --  началось! Да причем давненько

началось,  только он --  придурок, раззява! --  все прошляпил; да и барон не

лучше,  два  сапога пара...  Потому  что  "северный"  часовой уже  бессильно

оплывал наземь, опираясь  спиною на  крепко обнявшего его Цэрлэга: мгновение

-- и, бережно и бесшумно опустив  тело  вастака на  песок,  разведчик /втек/ в

заполненный спящими световой круг, точно лис в кроличий садок.

     Заторможенно, будто во сне, Халаддин привстал на одно колено, натягивая

лук: боковым зрением  он  заметил справа уже изготовившегося к рывку барона.

Часовой,  похоже, уловил-таки какое-то движение  во  мраке, но, вместо  того

чтобы тут же  заорать: "Тревога!!!",  принялся (случается ж такое помрачение

мозгов!) судорожно прятать за пазуху неуставную флягу с выпивкой. Этого мига

как  раз и хватило Халаддину,  чтобы, дотянув  пятку стрелы  до  подбородка,

привычно   опустить  наконечник  на  дюйм  ниже   мишени  --   головы  четко

подсвеченного сзади дозорного; двадцать шагов дистанции, неподвижная цель --

младенец  и тот  не промахнется.  Он даже не  ощутил боли,  когда  спущенная

тетива стегнула  его по левому предплечью, ибо  в тот же миг до него донесся

хлопок попавшей в цель стрелы --  сухой и звучный,  как  будто  в деревяшку.

Вастак  вскинул руки  --  в  правой  так  и  зажата  злополучная  фляга,  --

провернулся на  пятках и медленно повалился навзничь. Барон ринулся вперед и

уже  миновал  убитого, когда от костра донесся  придушенный  вопль -- ятаган

сержанта  обрушился  на первого из тех троих,  что лежали с северной стороны

костра, и тишина мгновенно разлетелась на тысячу звенящих и воющих осколков.

     Халаддин тем временем, согласно диспозиции, огибал лагерь по периметру,

держась за световым кругом и вопя на разные голоса: "Окружай, ребята, и чтоб

ни одна сука не ушла!!" -- ну  и все прочее в этом роде. Одурелые  спросонья

наемники,  вместо  того  чтобы немедля рассыпаться в  стороны,  инстинктивно

жались к костру. На южном фланге  Тангорн столкнулся с троими;  один тут  же

свернулся калачиком, бережно  держась за живот, а барон уже успел  подобрать

выпавший  из его руки  меч, широкий и -- хвала  Туласу! -- прямой, отшвырнув

прочь ятаган,  с которым ему пришлось начинать  бой: свет от костра при этом

упал на его лицо, и двое оставшихся вмиг  побросали оружие и  рванули прочь,

истошно  вопя:  "Гхэу,  гхэу!!!"  (вурдалак,  в  которого  якобы  обращаются

непогребенные мертвецы). Не ожидавший такого Халаддин начал стрелять  по ним

с запозданием и, похоже, так и не попал -- во  всяком случае, они оба канули

в ночь. Цэрлэг в  суматохе успел ранить еще одного из "северных" вастаков  и

теперь, отбежав чуть в сторону, звал:

     -- Эй, Элоар,  где  ты, трус?! Я  пришел  к  тебе взять  цену крови  за

Тэшгол!

     -- Я здесь, Морготово отродье, -- откликнулся насмешливый голос. -- Иди

ко мне, я почешу тебе за ушком! И -- уже своим:

     -- А ну, без паники, трупоеды! Их всего  трое, и мы сейчас сделаем  их,

как маленьких! Мочите косоглазого --  он старший, и не подставляетесь ихнему

лучнику!

     Эльф  возник чуть  правее  костра --  высокий, золотоволосый, в  легких

кожаных доспехах,  -- и каждое движение, каждая  черточка его облика рождали

завораживающее  ощущение гибкой, смертельно опасной мощи.  Чем-то он походил

на собственный меч -- тонкий мерцающий луч из  голубоватого  звездного льда,

при одном лишь взгляде на который делалось холодно в груди. Цэрлэг с хриплым

криком  взмахнул ятаганом -- ложный выпад в лицо  и сразу  по дуге справа на

опорное колено, Элоар небрежно отразил удар, и всем, включая даже военлекаря

второго ранга, стало  ясно  -- сержант  отхватил  кусок не  по  своим зубам.

Мастер скрадывания и просачивания нарвался на  мастера-фехтовальщика, и весь

вопрос в том, с которого выпада тот его убьет  -- со второго или с третьего.

А  лучше  всех  это  понял  Тангорн,  который  в  мгновение  ока  перемахнул

пятнадцать  ярдов,  отделявшие его от места схватки,  и  обрушился на  эльфа

слева, бросив беспорядочно отступавшему разведчику:

     "Спину мне прикрой, дуралей!!"

     Работа истиного профессионала --  не важно, в  какой области, -- всегда

захватывающее  зрелище,  а уж  тут  сошлись Мастера  -- высший  класс. Жаль,

зрителей было маловато, да  и  те, вместо того  чтобы следить за перипетиями

сценического действа, занимались в основном собственными  делами -- пытались

убить друг дружку, а это  занятие, как  легко  догадаться, требует известной

сосредоточенности. Тем не менее оба партнера вкладывали в работу всю душу, и

их филигранные па математически  точно вписывались в перфорации смертоносных

кружев,  выплетаемых  сверкающей сталью.  Кстати, Тангорнова ремарка  насчет

"прикрыть  спину" тоже была более  чем уместна: сержанту пришлось немедленно

принять бой с  обоими  оставшимися  в строю вастаками  --  один из  них,  по

счастью,  сильно  хромал.   Халаддину,   вооруженному   одним  лишь   луком,

ввязываться в  ближний  бой -- да  и  вообще  вылезать  из  темноты  -- было

категорически  запрещено; стрелять же  по этому калейдоскопу своих  и  чужих

было бы чистым  безумием, так что он лишь перемещался в некотором отдалении,

высматривая подходящую цель.

     Мало-помалу  стало ясно, что Тангорн одолевает. Хотя его вастакский меч

был  на добрых три вершка  короче, он сумел дважды зацепить противника  -- в

правое предплечье и  в ногу,  над самым коленом. Эльфы,  как известно, плохо

переносят кровопотерю,  так  что выпады Элоара теперь  с каждым мигом теряли

свою  стремительную точность; барон теснил его, спокойно  выжидая  мгновение

для  решительного  удара,  когда  случилось  нечто  необъяснимое. Эльфийский

клинок вдруг дрогнул и отклонился в сторону, полностью открыв корпус Элоара,

и  меч  гондорца молниеносно  поразил  его в  нижнюю  часть  груди. Халаддин

невольно сглотнул, уверенный, что из спины эльфа сейчас вылезет дымящееся от

крови лезвие -- такого  удара  не выдержала бы ни  одна кольчуга,  не то что

кожаные доспехи...  Но от  этих доспехов клинок  Тангорна  отскочил  как  от

заколдованных;  эльф  же,  явно знавший, что так оно и будет, перехватил меч

обеими  руками и  тут же  обрушил на врага чудовищной  силы  рубящий удар --

сверху вниз. Ни уклониться, ни отвести этот удар в сторону барон уже не мог.

Он  успел лишь припасть  на  одно колено  и  принять  меч Элоара  на свой --

"острие  против острия"; хлипкая вастакская  сталь разлетелась  вдребезги, и

эльфийский клинок  чуть не на треть вонзился ему  в бедро. Тангорн сумел еще

откатиться в  сторону, избежав следующего, пригвождающего к земле, удара, но

эльф  настиг  его  одним  прыжком,  и... И  тогда  Халаддин, сообразив,  что

выжидать-то, пожалуй, уже нечего, выпустил стрелу.

     Впоследствии он понял, что выстрел тот был просто невозможен.  Доктор и

так-то  стрелял весьма посредственно, а уж бить навскидку не умел вовсе; тем

более --  по движущейся цели: тем более  что Элоар был почти закрыт от  него

сражающимися вастаками  и  Цэрлэгом.  Однако факт остается фактом: он  тогда

выстрелил  /не  целясь --/ и  пущенная  им стрела угодила эльфу  точнехонько в

глаз,  так  что  тот,  как  принято  говорить,  "умер раньше,  чем  тело его

коснулось земли".

 

 

          ГЛАВА 12

 

 

 

      Костер к  тому  времени  почти  потух,  но  схватка  продолжалась и  в

сгустившемся мраке. Оба вастака как заведенные продолжали атаковать Цэрлэга;

дважды Халаддин стрелял по ним -- едва лишь те отрывались от сержанта, и оба

раза  мазал самым позорным  образом.  Наконец хромающий вастак пропустил еще

один удар;  уронив меч, он опустился на карачки и со стонами  пополз  прочь,

волоча  раненую ногу. Халаддин  плюнул было на доходягу -- хрен бы с ним, не

до него, -- но вовремя заметил, что тот подобрался к одному из тюков и, сидя

прямо на земле, уже вытащил из него  лук; сунув  же руку в свой  колчан, он,

разом  оледенев,  нащупал в  нем  одну-единственную стрелу. Они одновременно

взяли друг дружку на прицел, но тут нервы у доктора сдали: он спустил тетиву

-- и  сразу  отпрыгнул  вправо, уловив  в  тот  же  самый  миг  смертоносное

дуновение, прошелестевшее полутора футами левее его  живота. Вастаку повезло

меньше: он, сделав свой выстрел, не мог  увернуться и лежал теперь навзничь,

с халаддиновой стрелою, засевшей  под ключицей. Цэрлэг тем временем обманным

движением заставил своего противника раскрыться  и нанес ему удар в шею; все

лицо  орокуэна было теперь сплошь покрыто липкими брызгами, а уж про руку-то

и  говорить нечего -- с пальцев чуть  не капало... Ну что, вроде  как все?..

Виктория, мать ее так...

     Халаддин,  не  теряя  ни  минуты,  навалил дров  в угасающий  костер и,

устроившись так, чтобы  не  загораживать свет, одним  отработанным движением

распорол липнущую к пальцам штанину Тангорна. Крови было порядком, хотя  для

такой  глубокой  раны  можно считать,  что  не так  уж и много --  бедренная

артерия по крайней мере не задета; хвала Единому, что эльфийские клинки чуть

ли  не  втрое  уже  вастакских.  Так...  жгут...  Теперь  затампонировать...

Сержант,  обойдя стоянку,  деловито  прикончил  двоих  вастаков,  подававших

признаки жизни, и опустился на корточки рядом с военлекарем.

     -- Что скажешь, доктор?

     -- Ну  что  --  бывает  и  хуже.  Кость цела, связки, сколько  я  вижу,

практически не  задеты, самые  крупные  сосуды  --  тоже.  Подай-ка  вон  ту

тряпицу.

     -- Держи. Идти он сможет?

     -- Шутить изволите?..

     -- Тогда, ребята, -- разведчик  тяжело  поднялся  на  ноги  и  зачем-то

тщательно отряхнул песок  с колен, --  тушите свет и сливайте  воду. Двое-то

удрали, и гнаться за ними по этой  темнотище уже без смысла. Еще до рассвета

они  добредут  до  этого  своего опорного  пункта на  тракте -- заплутать по

дороге им просто негде,  чеши себе прямиком на север по краешку хаммада. Как

только развиднеется, они начнут прочесывание. Улавливаете?

     Тангорн внезапно  приподнялся на локте, и Халаддин с ужасом понял,  что

тот  оставался в полном  сознании  все то время, пока  они ковырялись в  его

ране. Костер ярко высветил  лицо барона, оранжево блестящее от  пота;  голос

его, впрочем, ничуть не утратил прежней твердости, разве что чуть осел:

     -- Не  берите  в голову,  парни. В конце  концов  я  должен  был  стать

покойником  еще позавчера; доведись  мне  переиграть кон, я распорядился  бы

отсрочкой  точно так же... --  С  этими  словами он резко оттянул вниз  свой

ворот,  открывая сонную артерию. -- Давайте, сержант, -- чик-чирик, и дело с

концом... а  то  больно уж неохота обратно  -- по  шейку  в песочек. Уносите

ноги, и  удачи вам. Жаль, наше знакомство было столь скоротечным, но тут  уж

ничего не попишешь.

     -- Я, барон, человек  простой, -- спокойно  отвечал Цэрлэг, -- и привык

действовать по  уставу.  А  пункт сорок второй,  к вашему сведению,  говорит

ясно: "укол милосердия" дозволяется лишь при прямой угрозе того, что раненый

попадет в руки  врага. Вот появится  /прямая/ угроза --  завтра, к примеру, --

тогда и поговорим.

     -- Не валяйте дурака, сержант! За каким хреном  гробиться всем троим --

меня-то этим вы все равно не спасете...

     -- Р-разговорчики  в  строю!!  Вместе пришли  -- вместе и уйдем,  а  на

прочее -- воля Единого. Доктор, осмотрите тючок эльфа -- нет там аптечки?

     Халаддин мысленно  обозвал себя ослом: поискать  эльфийскую аптечку мог

бы  догадаться и  сам. "Так, что там у него?.. Великолепный лук  и колчан на

тридцать  стрел, каждый  наконечник  заключен в  кожаный чехольчик  --  ага,

значит,  отравленные;  чудо-оружие, непременно  наложу на  него лапу.  Бухта

эльфийской веревки -- полфунта весу, пинта объему, сто футов длины, выдержит

трех  мумаков;  в хозяйстве сгодится. Эльфийские галеты и фляга с эльфийским

же  вином  (которое и не вино вовсе); превосходно -- сейчас  же дам глотнуть

барону.  Кошель с  золотыми  и  серебряными  монетами  -- надо  думать,  для

расплаты  с вастаками, сами  эльфы вроде  бы  деньгами  не пользуются; пусть

будут, запас карман не тянет. Письменные принадлежности и какие-то записи...

рунами...  черт,  темнотища,   ничего  не  разберу;  ладно,  будем  живы  --

прочтем... А, вот и она, хвала Единому!" Открыв же аптечку, он обомлел: чего

тут  только  нет,  и   все  --  самое  лучшее.  Антисептики   --  паутина  с

серо-зелеными пятнами  целебной плесени; обезболивающее  -- шарики сгущеного

млечного  сока  лиловых  кхандских маков; кровоостанавливающее  --  толченый

корень мандрагоры с заоблачных лугов Мглистых гор; стимуляторы -- орехи кола

из  болотистых джунглей  Харада; тканевой регенератор -- бурое смолоподобное

мумие,  способное   в  пять  дней  срастить  сломанную  кость  или  заживить

трофическую язву; и много чего еще, с чем пока не было времени -- да и нужды

-- разбираться. Эх, только  бы Цэрлэг придумал способ сбить со следа погоню,

а уж он поставит барона на ноги максимум за неделю...

     Орокуэн  между тем перетряхивал  вастакские вещмешки на предмет фляг  и

пищевых рационов -- в  их  положении лишние  десять -- пятнадцать минут роли

уже  не  играют: нужна  /идея/, а  не  будет идеи --  все одно кранты. Значит,

так... Можно  уйти  в  хаммад --  он знал неподалеку  несколько  останцов  с

хорошими  расселинами,  но там, надо  думать, будут  шарить в  самую  первую

очередь. О том, чтобы зарыться в песок,  не может быть  и речи: по безветрию

следовую дорожку дочиста не  затрешь -- вытропят только  так.  Единственное,

что  приходит на ум,  --  со всех  ног рвануть на  закат, в  сторону  гор, и

попытаться достичь края лессового плато Хоутийн-Хотгор с его выдутыми ветром

пещерами, но это  больше тридцати  миль по прямой,  и с неходячим раненым на

горбу  тут, конечно, голяк...  На  этом месте его  размышления прервал оклик

чуть ожившего после пары хороших глотков барона:

     -- Сержант, можно вас на минутку? Осмотрите, пожалуйста, эльфа...

     -- А чего его разглядывать? -- недоуменно поднял голову разведчик. -- Я

уже проверил -- дохлый, как змеиный выползок.

     -- Я не о том. Все думаю -- что ж это за  такой кожаный нагрудник,  что

меч его не берет. Проверьте-ка -- не поддето ли под ним что-нибудь эдакое...

     Цэрлэг хмыкнул, но прервал свое занятие и вразвалку подошел  к убитому.

Достав ятаган, он засунул  лезвие  под нижний край кожаных доспехов  эльфа и

одним движением  вспорол их  от паха до горла -- как будто  потрошил большую

рыбину.

     -- Гляди-ка, и  впрямь кольчуга! Да какая-то  странная, сроду  таких не

видал...

     -- Как будто бы светится, да?

     -- Точно. Слушай, ты знал или сейчас допер?

     -- Если б знал, то не купился бы  на его фокус с незащищенным корпусом,

-- проворчал Тангорн. -- Это ведь  /мифрил/. Я и  не мог пробить эту кольчугу,

да и никто в Средиземье не сможет.

     Цэрлэг послал барону острый внимательный  взгляд -- профессионал оценил

профессионала.  Подошедший  Халаддин  помог сержанту  снять  с мертвеца  эту

драгоценную чешуйчатую шкурку и  теперь внимательно разглядывал ее. Металл в

самом деле слабо фосфоресцировал, напоминая собою  сгусток лунного света,  и

был  теплым на ощупь. Весила  кольчуга чуть больше фунта и была столь тонка,

что ее можно  было собрать в комок размером  с апельсин; когда  она случайно

выскользнула  из его пальцев  и  серебряною  лужицей  растеклась у  ног,  он

подумал, что в  лунную  ночь  вряд ли  отыскал бы ее среди лежащих на  земле

бликов.

     -- А я-то думал, /мифрил --/ это легенда...

     -- Как  видите -- нет...  Думаю, за одну  такую кольчугу  можно  купить

половину Минас-Тирита и весь Эдорас  в придачу: их осталось штук двадцать на

все Средиземье и больше уже не будет -- секрет утерян.

     -- А почему же он скрывал ее под этой кожаной декорацией?

     -- Потому, -- ответил  за Тангорна разведчик,  -- что  только  недоумок

прилюдно размахивает своими козырями.  Принцип  Урукхая  Великого:  "Если ты

слаб, покажи врагу, что силен; если силен -- покажи, что слаб".

     -- Верно, -- кивнул  барон. -- Ну и  к тому же -- вастаки.  Прознай эти

трупоеды про /мифриловую/  кольчугу, они  в первую же  ночь перерезали  бы ему

глотку, дернули с ней куда-нибудь на юга -- хоть в  тот же Умбар -- и  стали

бы  там состоятельными людьми. Если только не перекрошили бы друг дружку при

дележке...

     Сержант мрачно присвистнул:

     -- Час от часу не легче! Выходит,  этот самый Элоар и вправду был у них

преизрядной шишкой... Так что эльфы, надо думать, в поисках нашей  шайки  не

поленятся перевернуть каждый камешек на хаммаде и просеять каждый бархан. Ни

времени, ни людей на это не пожалеют...

     Он без труда и в деталях представил себе,  /как/ все это будет, благо сам

не раз участвовал в операциях  прочесывания  --  и  в  качестве  дичи,  и  в

качестве охотника. Надо думать, они стянут сюда  не  меньше  полутора  сотен

пеших и конных -- сколько их вообще наберется на этом участке тракта; конные

первым делом перережут  путь  на  Хоутийн-Хотгор  и  замкнут  полукольцо  по

несходному краю хаммада, а пешие двинутся облавой от разгромленной  стоянки,

заглядывая по ходу дела в каждую песчаночью нору. По такому  раскладу  можно

обойтись  и  без  опытных  следопытов  --  здесь  (как,  впрочем,  и  везде)

противника можно тупо задавить численностью. Базироваться эта орава будет на

ближний опорный пункт -- только там есть достаточно емкий  колодец,  там  же

разместится и штаб командующего операцией...

     Цэрлэг хорошо знал тот  "опорный  пункт"  -- караван-сарай, заброшенный

вместе  со  всем  старым  Нурнонским  трактом   с  той  поры,  как  Закатное

Принурнонье  трудами  ирригаторов обратилось  в мертвый солончак.  Это  было

обширное   квадратное   строение   из  саманного  кирпича  со  всякого  рода

глинобитными  хозяйственными  пристройками: на  задах -- развалины прежнего,

разрушенного  землетрясением,  караван-сарая,  густо  заросшие   бактрианьей

колючкой и полынью... Стоп-стоп-стоп!.. А ведь, между прочим, эти  развалины

будут последним  местом, где им  придет  в  голову  шарить!..  Вот именно --

последним; в том смысле, что  рано  или поздно доберутся и до  них,  методом

исключения.  Жалко -- по первой  прикидке затея смотрится неплохо...  А если

проложить ложную следовую дорожку -- заячью петлю со скидкой?.. Ну, и дальше

куда?..

     Ночные минуты между тем утекали струйкой воды из прорванного бурдюка, и

в  выражении  лица и  позе разведчика обозначилось вдруг  нечто  такое,  что

Халаддин  понял с неумолимой ясностью: тот путей  к спасению  тоже не видит.

Мягкая  ледяная рука залезла к доктору во внутренности и начала  неторопливо

перебирать их, будто рыбу, трепещущую на дне лодки; то был  не страх солдата

перед боем  (через это он сегодня уже прошел), а нечто совсем иное -- сродни

темному иррациональному ужасу внезапно потерявшегося ребенка. Сейчас лишь он

понял, что Цэрлэг не просто  ползал за водой для него сквозь кишащий эльфами

лес у Осгилиата и волок его на себе под носом у минас-моргульских часовых --

разведчик все эти дни  укрывал доктора своей мощной и уютной защитной  аурой

-- "спокуха на лице, порядок в  доме", -- и вот она-то сейчас и  разлезалась

клочьями. Халаддин  ведь, если  честно, ввязался во всю эту дурацкую затею с

"акцией  возмездия"  оттого  лишь, что  твердо положил  для себя:  лучше  уж

оказаться в самой крутой переделке, но вместе с Цэрлэгом, -- и на сей раз не

угадал.  Круг замкнулся  -- Элоар  заплатил  за  Тэшгол, они через несколько

часов  заплатят за  эту  дюну...  И  тогда  он,  потеряв голову  от страха и

отчаяния, заорал в лицо орокуэну:

     -- Ну что, доволен?!! Отомстил по первому  разряду и все не налюбуешься

на свою  работу?!  Расплатился всеми  нами  за  одного  эльфийского ублюдка,

пропади он пропадом!!

     -- Как ты сказал? -- откликнулся тот  со странным выражением. --  Чтобы

этот эльф /пропал пропадом/, да?

 

 

          ГЛАВА 13

 

 

 

      И осекшийся  на   полуслове  Халаддин  увидал  перед  собою  прежнего,

привычного, Цэрлэга -- который /знает, как надо/.

     -- Прости. --  севшим  голосом пробормотал  он,  не  зная, куда  девать

глаза.

     -- Ладно,  бывает;  проехали. А теперь вспомни точно  -- и  вы,  барон,

тоже: та пара вастаков -- они слиняли,  когда я  уже схватился с Элоаром или

раньше? До или после?

     -- По-моему, до...

     -- Совершенно точно до, сержант, голову наотруб.

     -- Все  верно. То есть  они не могут знать не только о его смерти, но и

даже  о том, что  он вообще  вступал в бой... Теперь так...  Доктор,  сможет

барон пройти хоть пару-тройку миль? Если на костылях?

     -- Если на костылях --  пожалуй, да. Я накачаю  его  обезболивающими...

Правда, потом будет такая реакция, что...

     -- Действуйте,  доктор,  --  иначе  у него  просто  не  будет  никакого

"потом"! Соберите аптечку, немного воды и этих самых галет -- больше ничего;

ну и какое-нибудь оружие, для порядку...

     Через  несколько минут  сержант  вручил  Тангорну  пару  крестообразных

костылей,  тут  же изготовленных им из укороченых вастакских копий, и  начал

инструктаж.

     -- Мы сейчас  расстанемся. Вы выйдете на краешек  хаммада  и  двинетесь

прямо вдоль него на север...

     -- Как на север?! Там же пост!

     -- Вот именно.

     -- А-а-а, понял... "Делай обратное тому, что ожидает противник"...

     -- Соображаешь, медицина!  Продолжаю.  С хаммада  на песок  не сходить.

Если --  вернее, когда, -- барон начнет отрубаться, тебе  придется взять его

на загривок: костыли  при этом не  бросать, ясно? Все  время следи, чтобы не

открылась  рана -- а  то кровь  из-под повязки накапает дорожку. Главное для

вас -- не оставить за собою следов; на хаммаде это не сложно -- щебенка... А

я нагоню вас часа через... два -- два с половиной.

     -- Что ты задумал?

     -- Потом объясню -- сейчас уже каждая минута на счету. Вперед, орлы, --

в темпе марша!.. Да,  постой!  Кинь-ка пару  орешков  кола  -- мне  тоже  не

повредит.

     И,  проводив  взглядом  удаляющихся товарищей,  разведчик  принялся  за

работу. Сделать предстояло еще уйму вещей, часть  из них -- мелочи,  которые

немудрено  и позабыть  в суматохе. Например, собрать все то барахло, которое

пригодится  впоследствии,  если  им  доведется  выскочить  живыми  из  этого

переплета --  от эльфийского оружия до Тангорновых  книжек,  -- и  аккуратно

закопать это все, приметив ориентиры. Приготовить свой тюк -- вода, рационы,

теплые  плащи, оружие -- и оттащить его  в хаммад. Ну вот, а теперь -- самое

главное.

     Идея  Цэрлэга,  на  которую   его  нежданно-негаданно  навел  Халаддин,

заключалась  в  следующем.  Если  представить  себе, что  Элоар  при  ночном

нападении не погиб, а удрал в пустыню и заблудился (запросто: эльф в пустыне

-- это как орокуэн  в  лесу), эти  ребята,  несомненно, будут  искать прежде

всего своего принца (или кто он  у них там), а уж только потом --  партизан,

замочивших  шестерых  вастакских наемников  (невелика потеря). И  теперь ему

надлежало превратить это бредовое допущение в несомненный факт.

     Подойдя  к эльфу, он стащил  с  его ног мокасины и  подобрал валяющийся

рядом разрезанный кожаный нагрудник;  заметил при этом на левой руке убитого

простенькое серебряное  кольцо и на  всякий  случай сунул  в  карман. Затем,

вырыв  ямку глубиной в пару футов, прикопал труп и тщательно заровнял песок;

сам по себе такой ход был бы  довольно наивен  --  если не  создать при этом

иллюзию  того,  что  поверхность   песка  в  этом  месте  является  /заведомо

нетронутой/.  Для  этого  нам   понадобится  труп  кого-нибудь  из  вастаков,

желательно  с минимальными  повреждениями:  пожалуй, тот часовой,  что  убит

стрелой Халаддина,  подойдет как  раз.  Аккуратно  перенеся  его на то самое

место, где был закопан эльф, Цэрлэг  перерезал вастаку горло от уха до уха и

"спустил кровь", как  это проделывают охотники со  своей добычей, после чего

уложил  того  в  натекшую лужу, придав позе некоторую естественность. Теперь

кажется вполне очевидным, что  наемник  погиб именно здесь: пожалуй,  искать

один труп  прямо под  другим, застывшим на пропитанном кровью  песке, можно,

лишь точно зная, что он там -- нормальному человеку такое в голову прийти не

должно.

     Итак, полдела сделано  -- настоящий  эльф  исчез; теперь у  него должен

появиться  двойник  --  живой и  весьма  даже шустрый.  Орокуэн переобулся в

эльфийские мокасины ("Черт, не понимаю, как можно носить такую обувку -- без

нормальной твердой подошвы!") и побежал  на юг вдоль подножия дюны, стараясь

оставить хороший след на участках с более плотным грунтом; распоротый сверху

донизу нагрудник  он  надел на  себя,  как  безрукавку,  а в  руках нес свои

сапоги,  без которых по пустыне не больно-то походишь. Удалившись от стоянки

мили  на полторы, сержант остановился; он никогда не слыл хорошим бегуном, и

сердце его уже колотилось  в самом горле, пытаясь выскочить наружу. Впрочем,

дистанция была уже достаточной, и "эльфу" теперь  предстояло уйти в  хаммад,

где  обнаружить  следы практически  невозможно. Шагах  в  пятнадцати от того

места, где след обрывался, разведчик бросил на щебень кожаный доспех Элоара;

этим  подтверждались  и  личность  беглеца,  и,  косвенно,  направление  его

дальнейшего движения -- по-прежнему на юг.

     "Стоп, -- сказал  он себе, --  остановись  и  еще раз  подумай.  Может,

вообще не бросать этот нагрудник  -- больно уж нарочито... Так; поставь себя

на его место. Ты --  беглец, нечетко  представляющий  себе,  куда  двигаться

дальше; от  погони,  похоже,  оторвался, но  теперь  тебе предстоит  бродить

неведомо сколько по этой  ужасной  пустыне, которая для  тебя  куда страшнее

любого врага в человеческом обличье. Самое время бросить,  что только можно,

для облегчения ноши; все равно проку от этого панциря -- чуть, а  останешься

в  живых  --  купишь  себе  точно  такой  в  первой  же  оружейной  лавке...

Достоверно? --  вполне. А почему снял его сейчас, а не раньше? Ну, просто не

до того  было; кто  его знает -- гонятся, нет ли, а тут как раз остановился,

огляделся...  Достоверно? -- несомненно.  А почему он  распорот?  Потому что

найдут  его почти  наверняка не свои, а  те, кто за  мною  охотится; кстати,

охотятся  они  наверняка  по  следу, так что самое время мне  перебираться с

песка  на  щебенку...  Достоверно?  -- пожалуй... В  конце  концов, не  надо

считать врагов дураками, но и запугивать себя их сверхпрозорливостью тоже не

стоит".

     Он совсем  уж было изготовился к рывку обратно -- переобулся из мокасин

в сапоги и разжевал вяжуще-горький орех кола, когда при взгляде на нагрудник

(тот лежал на камнях хаммада  как расколовшаяся об  них яичная скорлупа) его

прошибло холодным пбтом от осознания едва не совершенной ошибки. Скорлупа...

"Стоп, а как  же эльф из нее "вылупился" -- распорол прямо на  себе, что ли?

На  такой  вот  ерунде, между прочим,  как  раз и  сгорают  дотла!..  Так...

распустить боковую шнуровку... Нет! Не распустить, а /разрезать:/ я тороплюсь,

а панцирь мне больше ни к чему. Вот теперь -- порядок".

     Назад он бежал по  хаммаду, держась  на едва заметный отблеск гаснущего

костра, где ждал его  тюк со снаряжением. Кола  переполнила  тело обманчивой

легкостью, и ему теперь  приходилось  сдерживать свой бег -- иначе  запросто

сорвешь  сердце. Подобрав тюк,  он велел  себе отдохнуть  несколько  минут и

снова бросился вперед; теперь ему приходилось высматривать впереди Халаддина

с  Тангорном, и это естественным образом замедляло движение. Оказалось,  что

те прошли уже больше двух миль -- отличный  темп,  на такое даже трудно было

рассчитывать. Первым  разведчик заметил Халаддина -- тот  отдыхал,  усевшись

прямо на землю и запрокинув к звездам бескровное, ничего не выражающее лицо;

барон  же, которого  доктор  последние полмили тащил на  себе,  вновь  встал

теперь на свои костыли и  упрямо старался выгадать для них очередной десяток

ярдов.

     -- Эльфийское вино все уже высосали, до капли?

     -- Тебе оставили.

     Цэрлэг,   оглядев   товарищей   и   прикинув   оставшееся   расстояние,

распорядился  принять по  дозе колы. Он  знал, что  завтра (если оно для них

наступит) организмы  их  заплатят  и  за это  снадобье, и  за маковую смолку

кошмарную цену,  но  выбора не было  -- иначе  точно не  дойти. Впоследствии

Халаддин убедился, что этот участок пути совершенно стерт из его памяти. При

этом  он  отчетливо  помнил, что  кола  тогда не только вдохнула силу  в его

измученные  мышцы, но  и необыкновенно обострила  чувства,  позволив как  бы

вобрать  в себя разом весь  окоем  --  от рисунка созвездий, расцветившегося

вдруг множеством невидимых  ему ранее мелких звезд, до запаха кизячного дыма

от  чьего-то  немыслимо  далекого  костерка,  --  а  вот  ни  единой  детали

собственного их пути припомнить не получается.

     Этот  провал в памяти окончился так  же  внезапно,  как и начался;  мир

вновь  обрел  реальность, а вместе с нею  -- боль  и  неимоверную усталость,

такую,  что она потеснила куда-то на дальние задворки сознания  даже чувство

опасности. Оказалось, что  они уже лежат,  вжавшись  в  землю, за  крохотным

гребешком  ярдах  в   тридцати  от   вожделенных  развалин,  за  которыми  в

начинающихся  предрассветных сумерках  угадывается  массивный  куб  опорного

пункта.

     -- Может рванем резко? -- спросил он одними губами.

     -- Я т-те рвану! -- яростно прошипел  разведчик. --  Дозорного на крыше

не видишь?

     -- А он нас?..

     -- Пока нет: он на фоне серого  неба, мы -- на фоне  темного грунта. Но

будешь дергаться -- заметит непременно.

     -- Так ведь светает уже...

     -- Заткнулся бы ты, а? И так тошно... А каменистая земля под Халаддином

вдруг стала исторгать  из себя  новый зловещий звук -- сухую и стремительную

клавесинную дробь, быстро сгустившуюся в грохот, похожий на горный обвал: по

тракту  приближался  на  рысях  большой  конный  отряд,  и  вновь подползший

откуда-то панический страх уже вопил ему прямо в ухо:

     "Заметили!!  Окружают!.. Бегите!!!" И тут  его вновь  привел в  чувство

спокойный шепот сержанта:

     -- Товьсь!..  По моей команде  -- не раньше! -- рвем  со всех ног. Тюк,

костыли и оружие -- твои, барон -- мой. Этот наш шанс -- первый и последний.

     Отряд между тем достиг опорного пункта, где сразу же возникла обычная в

таких случаях суматоха:  всадники  с  ругательствами прокладывали себе  путь

среди суетящихся пехотинцев, выясняли отношения пришлые и местные командиры,

гортанные выкрики вастаков смешивались со  встревоженным щебетанием  эльфов;

на крыше  вместо одной фигуры появились целых три  -- и вот тут-то Халаддин,

не сразу поверив своим ушам, услыхал негромкое: "Вперед!"

     Никогда в жизни ему еще не случалось бегать с такой быстротою -- откуда

только   силы   взялись.  Мгновенно  домчавшись   до   "мертвой  зоны"   под

полуразрушенной  стеной,  он  сбросил  поклажу  и  успел   еще  вернуться  к

находившемуся на  полпути Цэрлэгу, тащившему на  спине барона;  тот, однако,

лишь  головой  мотнул  --  счет  на секунды,  дольше будем  перекладываться.

Быстрее,  быстрее  же!! О  Единый,  сколько еще  эти болваны дозорные  будут

глазеть  на новоприбывших -- секунду?  Три?  Десять?  Они достигли развалин,

каждый  миг ожидая вопля  "Тревога!!!", и  тут же  попадали наземь; Тангорн,

похоже,  был  уже  совсем плох -- даже  не  застонал. Обдирая руки  и лицо о

густую поросль бактрианьей колючки, они забились в широкую  трещину стены --

и  внезапно очутились внутри почти неразрушенной  комнаты. Все стены ее были

целы,  и  лишь  в  потолке зияла  обширная дыра,  сквозь  которую  виднелось

сереющее с  каждой  минутой  рассветное  небо; входная  дверь  была  наглухо

завалена  грудой  битого  кирпича.  Только  тут Халаддин  осознал:  все-таки

прорвались! У них теперь есть убежище, надежнее которого не  бывает -- как у

утки, выводящей птенцов прямо под гнездом кречета.

     Он на мгновение прикрыл глаза,  привалясь спиною к стене, -- и ласковые

волны тут же  подхватили  его на руки и понесли его куда-то вдаль, вкрадчиво

нашептывая:  "Все  позади...  передохни... всего  несколько  минут -- ты  их

заслужил..."  Вверх-вниз...  вверх-вниз... "Что  это  --  качка?.. Цэрлэг?..

Почему  он  с такой яростью трясет  меня за  плечо?  О черт!!  Спасибо тебе,

дружище -- я ведь должен /немедля/ заняться Тангорном!.. И никаких "нескольких

минут" у меня, конечно же, нет -- сейчас действие  колы закончится и тогда я

вообще развалюсь на куски... Где она там, эта чертова аптечка?.."

 

 

          ГЛАВА 14

 

 

     *Мордор, плато Хоутийн-Хотгор.

     21 апреля 3019 года*

 

     Вечерело.  Расплавленное  золото  солнца  все  еще   кипело   в  тигле,

образованном   двумя   пиками  Хмурых  гор,  выплескиваясь   наружу  острыми

обжигающими брызгами, однако прозрачная лиловатая  дымка  уже  наползала  на

расцвеченные закатной гуашью предгорья. Чуть  холодноватая бирюза небосвода,

сгустившаяся  на восходной  его окраине почти до лазури, гармонично оттеняла

желтовато-розовые,    как   мякоть   кхандской    дыни,   лессовые    обрывы

Хоутийн-Хотгора,  прорезанные  глубокими мускатно-черными  ущельями.  Склоны

предваряющих плато плосковершинных глинистых холмов  были затянуты пепельным

крепом  из полыни и солянок, который тут и там расцвечивали крупные  красные

мазки -- луговины из диких тюльпанов.

     Цветы эти вызывали  у  Халаддина двойственные чувства. Насколько  хорош

был  каждый  тюльпан  в  отдельности,  настолько  же противоестественными  и

зловещими казались образуемые ими сплошные полуакровые ковры. Наверное, цвет

их слишком  уж точно воспроизводил цвет  крови:  ярко-алой  артериальной  --

когда они были  освещены солнцем, или багровой венозной -- когда на них, как

вот сейчас, падала вечерняя тень. Полынь и тюльпаны; пепел и кровь. Впрочем,

в иное время у него, вероятно, возникли бы другие ассоциации.

     -- Мили  полторы  осталось.  --  Шедший  головным  Цэрлэг  обернулся  к

спутникам  и  кивнул в сторону пятна яркой зелени, натекшего на желтую глину

предгорий из устья широкого распадка. -- Ну как, барон, присядем передохнуть

или поднажмем -- и тогда уж сразу распакуемся как люди?

     -- Бросьте  вы, парни,  обкладывать меня  ватой, -- не  без раздражения

отвечал  гондорец;  он уже  довольно  уверенно  наступал  на  ногу,  хотя  и

продолжал пока  пользоваться костылями, и даже настоял  на том,  чтобы нести

часть груза. -- Эдак я никогда не войду в нормальный режим.

     -- С такими претензиями ты давай вон к доктору -- тут мое дело телячье.

Что нам сейчас медицина порекомендует, а?

     -- Пожевать колы, естественно, -- хмыкнул Халаддин.

     -- Тьфу на тебя!..

     Шутка и впрямь была сомнительных  достоинств: при одном  воспоминании о

финале их марш-броска к развалинам у опорного пункта делалось тошно.  Кола в

действительности не дает организму никаких новых сил -- она лишь  мобилизует

уже существующие в нем ресурсы.  Подобная мобилизация иной раз  случается  и

сама собою -- когда человек, спасая свою жизнь,  прыгает чуть  не на  дюжину

ярдов или  голыми  руками  выворачивает из  земли  глыбу весом  в  несколько

центнеров (1); кола же позволяет совершать такие подвиги "по заказу",  после

чего следует  расплата:  человек, вычерпав  в нужную минуту  свои резервы до

донышка,  на  полтора суток обращается в  полнейший кисель -- и физически, и

душевно.

     Именно это и  произшло  с ними в то утро,  едва лишь  Халаддин успел на

скорую руку  подштопать  бедро  Тангорна.  Барона вскоре начало трясти -- на

лихорадку от раны наложился опиумный  "отходняк"; он  нуждался в немедленной

помощи,  но  доктор  с  разведчиком  к  тому времени уже представляли  собою

выброшенных на берег медуз; они не способны  были шевельнуть не то что рукой

--  даже  глазными  яблоками.  Цэрлэг  сумел-таки встать  где-то часов через

десять, но  он  мог  лишь  поить  раненого  остатками  эльфийского  вина  да

укутывать его  всеми  плащами;  Халаддин  же ожил  слишком  поздно,  так что

придушить баронову хворь в зародыше не успел. Хотя общего сепсиса и  удалось

избежать,  вокруг  раны развилось сильное  локальное нагноение;  у  Тангорна

открылся жар, он впал  в беспамятство и,  что страшнее  всего,  начал громко

бредить. Вокруг между тем постоянно шныряли солдаты -- зады развалин служили

им отхожим  местом, -- так что  сержант вполне уже  предметно раздумывал, не

прикончить ли барона, пока тот не угробил их всех своим бормотанием...

     С этим, хвала  Единому, обошлось  --  на второй день лечения эльфийские

антисептики  сделали  свое дело,  жар у раненого спал, и  рана  стала быстро

затягиваться; приключения,  однако, на этом  вовсе не  кончились. Оказалось,

что в одной из соседних разрушенных комнат наемники с  поста тайком от своих

офицеров завели здоровенный чан с аракой -- местной брагой, изготовляемой из

манны, -- и с наступлением сумерек сползаются сюда опрокинуть по кружечке. К

солдатам они почти привыкли -- сиди себе в эти минуты тихонько, как мышь под

веником,  благо комната их надежно изолирована от остальной части  развалин;

Халаддин,  однако,  в  красках  представлял себе,  как  какой-нибудь ретивый

дежурный  по гарнизону, наведя шмон  на  предмет  животворного источника, не

поленится сунуть нос и в их отнорок: "Т-а-ак... А эти трое из какого взвода?

Смир-р-рна!!!  Пьянь зеленая...  Где ваша форма, висельники?!!"  То-то будет

досадно...

     И все же  если сидеть в  развалинах было опасно, то покинуть их было бы

полным  безумием:  конные  и  пешие  отряды  вастаков  и  эльфов  продолжали

прочесывать пустыню,  не  обходя своим вниманием даже свежие  цепочки следов

большеухой  лисички.  А  тем  временем  подкралась  новая  напасть:  сильная

напряженка с  водой. Слишком  много ее пришлось израсходовать на раненого, а

возобновить запас оказалось совершенно невозможно, поскольку  у гарнизонного

водопоя  днем  и  ночью толокся  народ.  Через  пять  дней  положение  стало

критическим -- полпинты на троих; барон помянул свое Тэшгольское приключение

и мрачно  заметил,  что он, похоже, сменял шило на  мыло. Вот ведь  подлянка

фортуны,  думал Халаддин: впервые за  три недели странствий  по  пустыне они

по-настоящему мучаются от жажды -- находясь в сотне ярдов от колодца...

     Спасение пришло откуда его никто не ждал: на шестой день задул самум --

первый в этом  году. С юга надвинулась разрастающаяся ввысь желтая пелена --

казалось, что пустынный горизонт начал заворачиваться внутрь как обтрепанный

край  чудовищного свитка;  небо  стало мертвенно-пепельным, а  на вываренное

добела полуденное солнце можно было глядеть,  как на луну, не  щурясь. Затем

границы  между небом и землею не стало вовсе, и  две пышущие жаром сковороды

схлопнулись, взвихрив  ввысь  мириады  песчинок, чей  безумный  танец длился

потом  больше трех дней. Цэрлэг, лучше прочих представлявший себе, что такое

самум, от души помолился Единому  за всех, кто застигнут вне крова,  -- даже

врагу  не следует  желать столь  ужасной  участи. Впрочем, по  части  врагов

Единый  явно выслушал ходатайство орокуэна вполуха: позже  им стало известно

из  разговоров  солдат,  что несколько отрядов --  в общей сложности человек

двадцать -- не успели  вернуться  на  базу  и  наверняка погибли. Продолжать

поиски  Элоара  более не имело смысла  --  теперь даже  трупа не  найдешь...

Цэрлэг  же ближе  к  вечеру  закутался в эльфийский плащ  с капюшоном и  под

прикрытием этого удушливого  песчаного тумана добрался наконец до колодца во

дворе. И когда несколькими минутами спустя Тангорн, подняв мокрую еще флягу,

провозгласил  тост  "За  демонов  пустыни",  разведчик  покрутил  головою  в

некотором сомнении, но возражать не стал.

     Они  покинули  свое  убежище в последнюю  ночь  самума,  когда тот  уже

выдохся и  обратился в  вялую  песчаную  поземку, надежно  хоронящую  следы.

Разведчик  повел товарищей  на  восход,  к Хоутийн-Хотгору;  он  рассчитывал

повстречать в предгорьях кочевников-орокуэнов, которые обычно пригоняют сюда

скот  на  весенние  пастбища,  и  малость  отдохнуть и  подкормиться  там  у

кого-нибудь  из своей бесчисленной родни. По дороге  они завернули на  место

стоянки  Элоара  и  извлекли  предусмотрительно прикопанные  тогда  Цэрлэгом

трофеи. Разведчик  не поленился при  этом удостовериться, что труп эльфа под

слоем  песка  уже  почти  мумифицировался;   вот  ведь  странно:  эльфийских

мертвецов  никогда  не трогают ни  трупоеды, ни  могильные черви -- ядовитые

они, что ли?..

     Марш-бросок в сторону гор  начали прямо с  рассветом: двигаться днем --

огромный риск,  но надо было пользоваться тем кратким  временем, пока  можно

идти, не  заботясь об  уничтожении своих  следов.  К концу второго  дня пути

отряд  достиг плато, но никаких кочевий Цэрлэг пока не узрел, и это начинало

его всерьез беспокоить.

     ...Распадок, где они  стали лагерем,  был  зелен оттого, что  здесь жил

ручеек  -- маленький, но  общительный.  Он,  как видно, стосковался в  своем

уединении  и  теперь  спешил поведать неожиданным гостям все  новости  этого

крохотного мирка -- о  том, что весна нынче припозднилась,  так что  голубые

ирисы у третьей излучины все никак не зацветут, но  зато вчера его навестили

знакомые дзэрэны,  старый самец с парой козочек... -- и эту тихую мелодичную

болтовню  можно  было   слушать  до   бесконечности.  Только  человек,   сам

проводивший  в   пустыне   неделю  за  неделей,   не   видя   ничего,  кроме

горько-соленой жижи на  дне овечьих водопоев  да скудных  капель безвкусного

дистилята из цандоев, способен понять, что это  значит --  погрузить  лицо в

живую проточную воду  Это  сравнимо лишь с  тем, как  впервые прикасаешься к

любимой  после долгой-предолгой  разлуки; не  зря  центром  Рая,  созданного

воображением  жителей  пустыни, служит  не какая-нибудь помпезная безвкусица

типа хрустального Чертога наслаждений, а маленькое озеро под водопадом...

     А  потом  они пили  заваренный  до  дегтярной  черноты  чай,  церемонно

передавая  друг  другу   единственную   выщербленную  пиалу,  неведомо   как

сохраненную сержантом во всех этих пертурбациях ("Настоящая кхандская, что б

вы  все понимали!.."),  и  теперь  Цэрлэг степенно  разъяснял Тангорну,  что

зеленый  чай имеет  бездну  достоинств,  вопрос же о том, лучше ли  он,  чем

черный, сродни  дурацкому "Кого ты больше  любишь, папу или маму?" -- каждый

хорош на своем месте и  в свое время, вот, к примеру, в полуденный зной... А

Халаддин  слушал все  это вполуха,  вроде как  ночное  бормотание  ручья  за

большими   камнями,  переживая   удивительные   мгновения  тихого   счастья,

какого-то... семейного, что ли?

     Костер,  в котором быстро сгорали сухие корневища солянок (этими серыми

коряжками  был  почти  сплошь  покрыт  соседний  склон),  ярко  освещал  его

товарищей: чеканный профиль  гондорца  был обращен к лунообразной физиономии

орокуэна, смахивающего на флегматичного  восходного божка. И тут  Халаддин с

внезапной тоской понял, что  это их странное  содружество доживает последние

дни: не сегодня-завтра  пути их разойдутся -- надо  думать, навсегда. Барон,

едва  лишь  окончательно  заживет его  рана,  двинется  к  Кирит-Унгольскому

перевалу -- он решил пробираться в Итилиен,  к принцу Фарамиру, --  им  же с

сержантом предстоит самим решать, как быть дальше.

     Странно,  но,  пройдя  вместе  с  Тангорном  путь,  полный  смертельных

опасностей, они ничего, по сути, не узнали о его предшествующей жизни ("А вы

женаты,  барон?"  "Сложный  вопрос,  одним  словом  не  ответишь..."  "А где

расположено  ваше  имение, барон?" "Думаю,  это уже не существенно, его ведь

наверняка конфисковали в казну...")  И  тем  не менее Халаддин с каждым днем

проникался  все  большим  уважением, если  не сказать любовью  к этому  чуть

ироничному, немногословному человеку; глядя на барона, он, пожалуй,  впервые

проникся смыслом выражения "врожденное  благородство".  И  еще  ощущалась  в

Тангорне такая  странная для аристократа черта, как /надежность--/  надежность

иная, чем, к примеру, в Цэрлэге, но совершенно при том несомненная.

     Халаддин,  сам будучи выходцем  из  третьего  сословия,  к аристократии

относился весьма прохладно.  Он никогда не понимал,  как можно гордиться  не

конкретными деяниями своих предков -- в работе ли, в войне ли, -- а самою по

себе  протяженностью этой  шеренги, тем более что почти все эти "благородные

рыцари"  были (если  называть  вещи  своими  именами)  просто  удачливыми  и

беспощадными разбойниками с большой  дороги,  чьим ремеслом было убийство, а

призванием -- предательство.  Кроме  того,  доктор с самого детства презирал

бездельников. И все же он подсознательно чувствовал, что если начисто изъять

из  общества  аристократию,  распутную  и  бесполезную,  то мир безвозвратно

утеряет  часть своих красок; скорее всего он станет справедливее, может быть

-- чище, и уж наверняка -- гораздо скучнее, а одно это чего-нибудь да стоит!

В конце  концов сам-то  он принадлежал к братству  куда более закрытому, чем

любая иерархия крови: его плеча некогда коснулся мечом -- уж это-то Халаддин

знал  абсолютно точно! -- кое-кто помогущественнее  монарха  Воссоединенного

Королевства  или кхандского  калифа. Странно, но мало кто осознает, до какой

степени антидемоктратичны в самой своей сущности наука и искусство...

     Размышления  его  были  прерваны  сержантом,  предложившим  "кинуть  на

пальцах", кому стоять первую вахту. Футах в пятнадцати прямо над их головами

огромной  пушинкою   проплыла  сова-сплюшка,   напоминая  своими  печальными

причитаниями -- "Сплю!.. Сплю!.. Сплю!.." -- о том, что хорошим  детям давно

уже пора на  горшок и в постель. "Падайте, ребята, -- предложил Халаддин, --

а я заодно у костра приберусь".  Вообще-то весь сегодняшний вечер -- с огнем

(пусть даже хорошо укрытым)  и временным отсутствием  дозорного  -- был с их

стороны  чистейшим  раздолбайством.  Цэрлэг,  однако,  счел,  что   риск,  в

сущности,  невелик  --  поиски  Элоара  прекращены,  а  в  обычных  условиях

эльфийские патрули далеко от тракта не отходят; в конце концов, людям иногда

надо  дать чуть-чуть  расслабиться: постоянное напряжение может в свой черед

выйти боком.

     Костер  тем  временем  прогорел дотла -- солянки почти  не дают  углей,

сразу обращаясь в золу, -- и Халаддин, сунув  Цэрлэгову  "кхандскую" пиалу в

котелок с остатками заварки, спустился к ручейку сполоснуть  посуду.  Он уже

поставил на прибрежную гальку  чистый котелок  и  отогревал дыханием пальцы,

онемевшие  от ледяной воды,  когда по окружающим  валунам  пробежали быстрые

отсветы  -- костер у него  за  спиною разгорался вновь.  "Кому там из них не

спится?  -- удивился он.  -- Что-то я против света ни  черта не  разберу..."

Черный --  на фоне  огня  -- силуэт замер в  неподвижности,  протянув руки к

быстро разрастающимся  оранжевым  язычкам. Световой круг плавно раздвинулся,

выудив из мрака лежащие кучкою тюки с поклажей, прислоненные к камню костыли

Тангорна и обоих спящих, которые... Как -- обоих?!! А у костра кто?! И в тот

же самый миг  до  доктора дошло кое-что  еще,  а именно: отправившись в свой

двадцатиярдовый "посудный рейд"  к  ручью, он  /не захватил  с  собою оружия/.

Никакого. И тем самым, надо полагать, погубил спящих друзей.

     Сидящий у огня между тем неспешно  поворотился в сторону  незадачливого

часового и  адресовал тому властный приглашающий жест: ясно как день -- если

бы это входило в  его намерения, все трое давно уже были бы покойниками... В

каком-то оцепенении  Халаддин вернулся  к  костру, сел напротив пришельца  в

черном плаще  --  и тут  у него  разом перехватило дыхание,  как от хорошего

удара в корпус: тень низко надвинутого капюшона скрывала пустоту, из которой

на  него пристально глядела пара  тусклых  багровых угольков.  Перед ним был

назгул.

 

 

          ГЛАВА 15

 

 

 

      Назгулы. Древний  магический  орден,  деятельность   которого  издавна

окружена самыми зловещими слухами. Черные призраки, якобы  вхожие  в  высшие

государственые  сферы Мордора; им  приписывались такие чудеса,  в которые ни

один серьезный человек никогда в жизни не поверит. Он и не верил -- и теперь

вот назгул явился по его душу...  А мысленно выговорив эту расхожую фразу --

"явился  по его  душу",  он едва не прикусил  себе  язык.  Халаддин,  будучи

скептиком и рационалистом, всегда при этом отчетливо сознавал: есть вещи, до

которых не следует  дотрагиваться пальцами --  оторвет...  И тут  он услыхал

голос  --  негромкий  и  глуховатый, с трудноуловимым акцентом, причем звук,

похоже, исходил не из  мрака под  капюшоном,  а откуда-то со  стороны... или

сверху?

     -- Вы боитесь меня, Халаддин?

     -- Да как вам сказать...

     -- Так прямо и скажите  -- "боюсь".  Видите ли, я мог бы принять  какой

нибудь... э-э-э... более нейтральный облик, но у  меня осталось слишком мало

сил. Так что  придется уж  вам потерпеть -- это ненадолго. Хотя, наверное, с

непривычки и вправду жутковато...

     -- Благодарю вас,  -- сердито ответил Халаддин, почувствовав вдруг, что

страх его и  в самом деле улетучился  без  остатка.  -- Между прочим, вам не

мешало бы представиться -- а то вы меня знаете, а я вас нет.

     -- Вы меня, положим, тоже знаете, хотя  и  заочно.  Шарья-Рана, к вашим

услугам. -- Край капюшона чуть опустился в легком поклоне. -- Точнее сказать

-- я был Шарья-Раной раньше, в предшествующей жизни.

     -- С ума сойти. --  Теперь Халаддин нисколько не сомневался, что  видит

сон,  и  старался  вести  себя соответственно.  --  Личная  беседа  с  самим

Шарья-Раной  -- не задумываясь отдал бы за такое пять лет жизни... Кстати, у

вас довольно  своеобразная  лексика  для вендотенийца, жившего  больше  века

назад...

     -- Это ваша лексика, а не моя. -- Он готов был  поклясться, что пустота

под капюшоном на миг структурировалась в усмешку. -- Я просто  говорю вашими

же  словами--  для  меня  это  не  составляет   труда.  Впрочем,  если   вам

неприятно...

     -- Да нет, отчего же... -- Бред, совершеннейший бред! -- А вот скажите,

досточтимый Шарья-Рана, болтают, будто все назгулы -- бывшие короли...

     -- Есть  среди  нас  и  короли.  Так  же  как  королевичи,   сапожники,

портные... ну, и все прочие. А бывают, как вы видите, и математики.

     -- А  правда,  будто  вы  после  опубликования  "Натуральных  оснований

небесной механики" целиком посвятили себя богословию?

     -- Было и такое, но все это тоже осталось в той, предыдущей жизни.

     -- А  уходя из этой самой "предыдущей жизни", вы просто расстаетесь  со

своею  обветшалой  плотью,  обретая   взамен  неограниченные  возможности  и

бессмертие...

     -- Нет. Мы  долгоживущи, но смертны: нас действительно  всегда девятеро

--   такова  традиция,  --  но   состав  девятки  обновляется.  Что  же   до

"неограниченных возможностей"...  Это ведь на самом  деле немыслимой тяжести

бремя.  Мы -- магический щит, век за веком прикрывающий тот оазис  Разума, в

котором  так уютно устроилась  ваша легкомысленная цивилизация. А  она  ведь

абсолютно  чужда  тому  Миру,  в  коем нас  с  вами угораздило  родиться,  и

Средиземье борется против этого инородного тела, обрушивая на него всю  мощь

своей магии. Когда нам удается принять удар на  себя -- мы развоплощаемся, и

это  просто  очень больно.  А вот  если мы  допускаем ошибку и удар  все  же

достигает вашего мирка...  Тому,  что  мы испытываем  тогда, нет  названия в

человеческом языке; вся боль Мира, весь страх Мира, все отчаяние Мира -- вот

плата за нашу работу. Если  бы  вы только знали, как может болеть пустота...

-- Угли под капюшоном как будто подернулись пеплом. -- Одним словом, вряд ли

стоит завидовать нашим возможностям.

     -- Простите,  --  пробормотал Халаддин.  -- У  нас  ведь  никто  и   не

подозревает...  болтают  про  вас  невесть что... Я-то сам думал,  что вы --

фантомы, которым нет дела до реального мира...

     -- Очень даже есть. Я, к примеру, хорошо знаком с вашими работами...

     -- Нет, вы это серьезно?!

     -- Вполне. Мои вам поздравления: то, что вы сделали в позапрошлом  году

по части исследования нервных волокон, откроет новую эпоху  в физиологии. Не

уверен,  что вы попадете в  школьный учебник, но в университетский курс -- с

гарантией... Если  только,  в свете  последних  событий, в этом Мире  вообще

будут существовать школьные учебники и университеты.

     -- Да-а? --  протянул Халаддин в некотором  сомнении.  Что  и говорить,

слышать такую оценку из уст Шарья-Раны  (если это и вправду Шарья-Рана) было

приятно  --  не  то  слово,  однако  великий  математик,  похоже,  слабовато

разбирается в  чужой для него  области. -- Боюсь, что вы путаете. Я и впрямь

кое-чего  достиг по части механизмов  действия  ядов  и противоядий,  но  та

работа по нервным волокнам -- это  же было просто минутное увлечение... пара

остроумных экспериментов, гипотеза, которую еще проверять и проверять...

     -- Я никогда  ничего  не  путаю,  --  холодно  отрезал  назгул.  --  Та

небольшая публикация -- лучшее, что вы сделали --  и сделаете -- за всю свою

жизнь: во всяком случае, имя свое вы обессмертили. И я говорю это не потому,

что так /думаю/, а потому что /знаю/. Мы обладаем определенными  возможностями в

предвидении будущего и изредка ими пользуемся.

     -- Ну да, вас же должно интересовать будущее науки...

     -- В данном случае нас интересовала не наука, а вы.

     -- Я?!

     -- Да,  вы.  Но кое-что  так и  осталось неясным; вот я  и явился  сюда

задать вам  несколько вопросов. Почти все они будут... достаточно личными, и

я  прошу  об  одном:  отвечайте  с  той степенью  откровенности, которую  вы

находите  допустимой,  но  не  пытайтесь  выдумывать...  тем  более что  это

бесполезно. И кстати -- не вертите головой по сторонам! Вокруг вашей стоянки

нет ни одного человека в радиусе... -- назгул секунду помедлил, -- в радиусе

двадцати трех миль, а ваши  товарищи будут спокойно спать, пока мы с вами не

закончим... Ну так как -- вы согласны отвечать на таких условиях?

     -- Насколько  я понимаю,  --  криво  усмехнулся Халаддин,  -- вы можете

получить эти ответы и без моего согласия.

     -- Могу,  --  кивнул  тот.  --  Но делать  этого не  стану -- во всяком

случае, с  вами.  Дело  в том, что  я  собираюсь обратиться к  вам  с  неким

предложением, так что мы с  вами должны  как минимум доверять друг  другу...

Послушайте, да вы  никак решили,  будто я  пришел покупать вашу  бессмертную

душу?  -- Халаддин пробурчал нечто  невразумительное. -- Оставьте,  это ведь

полнейший вздор!

     -- Что -- вздор?

     -- Покупка души,  вот  что. Душу -- да  будет  вам  известно  --  можно

получить в подарок, как жертву, можно безвозвратно потерять -- это да, а вот

купля-продажа  ее -- дело абсолютно бессмысленное. Это как в любви:  никакое

"ты мне -- я тебе" тут не проходит, иначе это просто никакая не любовь... Да

и не так уж интересна мне ваша душа, по правде говоря.

     -- Скажите  пожалуйста...   --  Смешно   сказать,   но   он   отчего-то

почувствовал себя уязвленным. -- А что же вам тогда интересно?

     -- Для начала меня интересует,  зачем блестящий  ученый бросил  работу,

которая  была  для него  не средством заработка,  а смыслом  жизни, и  пошел

военлекарем в действующую армию.

     -- Ну, например, ему было интересно  проверить  на  практике  кое-какие

свои  соображения по  механизмам действия  ядов.  Такая, знаете  ли,  бездна

материала пропадает без пользы...

     -- Значит, раненные эльфийскими стрелами бойцы Южной армии были для вас

просто подопытными  животными?  Вранье! Я ведь знаю  вас как облупленого  --

начиная с этих  ваших идиотских опытов  на себе  и кончая... Какого черта вы

стараетесь казаться циничнее, чем вы есть?

     -- Так ведь  занятия медициной вообще располагают к известному цинизму,

а  уж военной медициной -- в особенности.  Знаете, всем новичкам военлекарям

дают такой  тест... Вот вам привезли троих раненых  -- проникающее ранение в

живот, тяжелое ранение  бедра -- открытый перелом там, кровопотеря, шок, все

такое, --  и касательное ранение плеча. Оперировать их ты имеешь возможность

только поочередно; с кого будешь начинать? Все новички, естественно, говорят

-- с раненого в живот.  А вот и не угадал  -- отвечает экзаменатор. Пока  ты

будешь  с ним возиться -- а  он ведь все  равно  потом помрет с вероятностью

0,9,  -- у  второго,  с бедром,  начнутся  осложнения,  и он в лучшем случае

потеряет ногу, а скорее всего тоже сыграет  в ящик. Так что  начинать надо с

самого тяжелого, но из тех, /кого точно можно вытащить, --/ сиречь с раненного

в бедро. А раненный в живот -- что ж... дать ему обезболивающее, а дальше --

на усмотрение Единого... Нормальному человеку все это должно казаться верхом

цинизма и жестокости, но  на войне, когда  выбираешь лишь  между "плохим"  и

"совсем плохим", только так и можно. Это, знаете ли, в Барад-Дуре, за чаем с

вареньем, хорошо было рассуждать о бесценности человеческой жизни...

     -- Что-то не сходятся  у вас концы с концами. Если тут все строится  на

голой  целесообразности, отчего  ж  вы тогда волокли  на себе барона, рискуя

погубить  весь  отряд,  вместо  того  чтобы  сделать  ему  на   месте  "укол

милосердия"?

     -- Не  вижу  противоречия.  Ежу ясно,  что  товарища  надо  спасать  до

последнего краешка -- хоть бы и самому на этом деле погореть  дотла: сегодня

ты его, завтра --  он  тебя. А  насчет  "укола милосердия"  --  не  извольте

беспокоиться: в случае нужды -- сделали  бы в наилучшем  виде... Хорошо было

раньше -- о начале войны  предупреждают загодя, крестьян  эти дела вообще не

касаются, а  раненый  может просто  взять -- и сдаться /в плен/. Ну, не выпало

нам родиться в то идиллическое время -- что ж тут поделаешь, только пусть-ка

кто-нибудь  из  тогдашних  оранжерейных  персонажей  посмеет  кинуть  в  нас

камень...

     -- Красиво излагаете, господин  военлекарь,  только  вот  осуществление

укола вы  бы ведь наверняка  постарались перепихнуть на сержанта. Или нет?..

Ладно, тогда еще вопрос -- все о той же целесообразности. Вам не приходило в

голову, что один из ведущих физиологов, сидя в Барад-Дуре  и профессионально

изучая противоядия,  спасет  неизмеримо больше  людей, чем  полковой врач  с

квалификацией фельдшера?

     -- Разумеется,  приходило. Но  просто бывают ситуации,  когда  человек,

чтобы  не  утратить  уважения  к  самому себе,  обязан  совершить  очевидную

глупость.

     -- Даже  если это самое "уважение  к себе"  покупается в конечном счете

ценою чужих жизней?

     -- ...Н-не знаю... В конце концов у Единого могут быть свои соображения

на этот счет...

     -- Значит, решение принимаете  вы, а отвечает за него вроде как Единый?

Ловко придумано!.. Да вы ж  ведь сами все это излагали Кумаю почти в тех  же

выражениях,  что  и  я,  -- помните?  Там, конечно, все ваши доводы  пропали

втуне: если уж троллю  что-нибудь  втемяшилось в башку -- полный привет. "Мы

не имеем права оставаться в стороне,  когда решается судьба Отечества"  -- и

вот  великолепный механик превращается  в инженера  второго  ранга; поистине

бесценное приобретение для Южной армии! А вам между тем начинает мерещиться,

будто Соня смотрит на вас как-то не так: как же, брат сражается на фронте --

а  жених  тем временем  как  ни  в  чем  не  бывало режет кроликов у  себя в

Университете. И тогда вы не находите  ничего умнее, как  последовать примеру

Кумая (верно говорят  -- глупость заразна), так что  девушка остается и  без

брата, и без жениха. Я прав?

     Халаддин  некоторое время безотрывно глядел на язычки пламени, пляшущие

над  углями (странно: костер горит себе и горит, а назгул вроде  бы ничего в

него не  подбрасывает). У  него было явственное чувство,  будто Шарья-Рана и

вправду уличил его в чем-то недостойном. Какого черта!..

     -- Одним словом, доктор, в голове у вас, извините, полная каша. Решения

принимать умеете  -- этого  у  вас не отнимешь, --  а вот ни одну логическую

конструкцию довести до конца  не  можете, съезжаете на  эмоции.  Впрочем,  в

нашем с вами случае это в известном смысле даже неплохо...

     -- Что именно -- неплохо?

     -- Видете ли, решившись принять  мое предложение, вы вступите в схватку

с противником, который неизмеримо сильнее вас. Однако ваши действия зачастую

совершенно иррациональны, так что предугадать их ему будет чертовски трудно.

Вот в этом, возможно, и состоит наша единственная надежда.

 

 

          ГЛАВА 16

 

 

 

      -- Любопытно, -- обронил Халаддин после краткого раздумья. --  Валяйте

-- что за предложение, я заинтригован.

     -- Обождите,  не так вот сразу. Прежде всего  имейте в  виду: ваша Соня

жива  и здорова.  И даже в  относительной безопасности... Одним  словом,  вы

можете  уехать  с  нею  --  в  Умбар  или  в  Кханд.  Продолжайте  там  свои

исследования. В конце концов именно накопление и сохранение знаний...

     -- Слушайте, будет  вам!..  --  скривился он.  --  Никуда  я отсюда  не

уеду... вы ведь это хотели услыхать, верно?

     -- Верно, -- кивнул Шарья-Рана. -- Но у человека должен быть выбор -- а

для людей вроде вас это важно втройне.

     -- Вот-вот! Чтоб вам  потом можно  было  развести  руками  и заявить на

голубом глазу: "Ты ведь сам влез в это дерьмо, парень, -- никто тебя древком

алебарды в спину не подпихивал!" А ну, как я сейчас и в самом деле пошлю вас

на хрен со всеми вашими делами и свалю в Умбар -- что тогда?

     -- Так ведь  не свалите же!..  Вы только не подумайте, Халаддин, что  я

ловлю вас "на слабо": здесь сейчас будет бездна работы, тяжелой и смертельно

опасной, так что нам понадобятся все: солдаты, механики, поэты...

     -- А эти-то зачем?

     -- "Эти" понадобятся как бы не более всех остальных. Нам ведь предстоит

спасать все, что еще можно спасти на этой земле, но прежде всего -- память о

том,  кто мы есть и кем были. Мы должны сохранить ее, как угли под пеплом --

в катакомбах ли, в диаспоре, -- а тут без поэтов никак не обойдешься...

     -- Так я буду участвовать в этих ваших "спасательных операциях"?..

     -- Вы -- нет.  Я должен  открыть вам печальную тайну: вся наша нынешняя

деятельность в Мордоре, по сути  дела, ничего уже не  в  силах  изменить. Мы

проиграли самую главную битву в истории Арды -- магия Белого Совета и эльфов

одолела  магию  назгулов, --  и теперь ростки  разума  и прогресса, лишенные

нашей защиты, будут беспощадно выполоты по всему Средиземью. Магические силы

перестроят  этот  Мир  по своему  вкусу,  и  отныне  в нем  не  будет  места

технологическим  цивилизациям,  подобным  мордорской.   Трехмерная   спираль

Истории  утеряет вертикальную составляющую и опадет в замкнутый цикл: минуют

века  и  тысячелетия,  но  меняться  будут  лишь имена королей  да  названия

выигранных  ими битв. А  люди... люди  навсегда останутся жалкими, ущербными

существами, не смеющими  поднять  глаза на владык Мира -- эльфов:  это  ведь

только  в  меняющемся  мире смертный  способен  обратить  свое  проклятие  в

благословение    и,   совершенствуясь   в   череде   поколений,    превзойти

бессмертных... Пройдут два-три  десятилетия,  и  эльфы  обратят Средиземье в

подстриженный и ухоженный газон, а  людей -- в забавных ручных зверушек; они

отнимут у человека сущий пустяк  -- право  на Акт творения,  а взамен даруют

ему бездну простых и незатейливых радостей... Впрочем, уверяю вас, Халаддин,

-- огромное большинство совершит этот обмен безо всякого сожаления.

     -- Это большинство меня  не волнует -- пускай оно  позаботится  о  себе

само. Так выходит, что наш главный враг -- не гондорцы, а эльфы?

     -- Гондорцы  -- такие же жертвы, как  и вы, и  о них вообще  речи  нет.

Собственно, и эльфы -- не враги в обычном  смысле; можно ли назвать человека

/врагом/  оленя? Ну, охотится на него -- экая важность, так ведь  и охраняет в

королевских лесах: опять  же  -- воспевает  грациозную  мощь старого рогача,

млеет от  бархатных глаз  оленухи, кормит с ладони  осиротевшего олененка...

Так что нынешняя жестокость эльфов -- штука временная, в некотором смысле --

вынужденная. Когда Мир придет к неизменному  состоянию, они наверняка станут

действовать  мягче;  в  конце концов,  способность  к Акту  творения  -- это

бесспорное  отклонение от  нормы,  и таких людей  можно  будет лечить,  а не

убивать --  как нынче. Да  и  незачем будет  бессмертным  мараться  самим --

найдутся свои,  местные... Уже сейчас  находятся...  И, кстати сказать, тот,

эльфийский,  Мир  будет  по-своему  неплох:  застойный   пруд,  конечно  же,

эстетически проигрывает ручью, но ведь цветущие на  его поверхности кувшинки

поистине восхитительны...

     -- Ясно.  А как  помешать им  превратить  все  наше  Средиземье  в  это

самое... болото с восхитительными кувшинками?

     -- Сейчас объясню, только вот  начать придется  издалека.  Жаль, вы  не

математик --  так  было  бы проще...  Если  что  будет  непонятно  --  сразу

спрашивайте, ладно? Так вот, любой из  обитаемых Миров  включает в себя  две

составляющих;  фактически речь идет о двух различных мирах -- они имеют свои

собственные законы, но сосуществуют  в  единой оболочке. Их принято называть

"физическим" и "магическим"  миром,  хотя  названия  эти  довольно  условны:

магический мир вполне объективен  (и в  этом смысле  физичен),  а физический

имеет ряд свойств, несводимых к физике, -- их можно числить за магические. В

случае  Арды  это будут, соответственно, Средиземье  и Заокраинный  Запад  с

населяющими их разумными расами -- людьми и эльфами. Миры эти параллельны, а

граница между ними воспринимается их обитателями не как пространственная,  а

как  временная:  любой  человек прекрасно  знает, что сейчас-то волшебников,

драконов  и  гоблинов  уже  не  существует,  но  вот его  прадеды  всех  их,

несомненно, застали -- ну, и так из поколения в поколение. И это не вымысел,

как  полагают  многие,  а  вполне  объективное   следствие  двухкомпонентной

структуры  обитаемых  Миров;  можно  продемонстрировать вам  соответствующие

математические модели, но  вы  ведь  в них все равно  не  разберетесь.  Пока

доступно?

     -- Вполне.

     -- Идем дальше. По неведомой причине (хотите  -- считайте это  странным

капризом  Единого) в нашей с вами Арде -- и только  в  ней! -- возник прямой

контакт  между  физическим   и  магическим  мирами,  который   позволяет  их

обитателям взаимодействовать между  собой в реальном пространстве-времени...

ну, попросту говоря -- стрелять  друг в дружку из луков. Существование этого

межпространственного "коридора" обеспечивается так  называемым Зеркалом. Оно

некогда  возникло  в  магическом  мире  (именно  возникло,  а  не  было  там

изготовлено!) вместе с семеркой "Видящих камней" -- /палантиров --/ и не может

существовать отдельно  от них: дело в том,  что и Зеркало, и /палантиры/  есть

продукты разделения единой субстанции -- Вековечного Огня...

     -- Постойте, /палантир --/ это, кажется, система сверхдальней связи, нет?

     -- Ну,  можно  его  использовать  и  так.  А  еще  можно,  к   примеру,

заколачивать им гвозди... хотя нет, неудобно -- круглый, скользкий... Но вот

уж  в качестве грузила  он  точно  бы сгодился!  Понимаете, каждый  из  этих

магических предметов имеет бездну свойств и  применений, но для подавляющего

большинства  из них в  здешнем мире нет  даже  названий. Вот и используют их

черт  знает  для   чего:  /палантиры/  для  дальней  связи.   Зеркало  --  для

примитивного предсказывания будущего...

     -- Ничего себе -- "примитивного"!

     -- Уверяю   вас,   это   сущая  чепуха   по  сравнению  с   иными   его

возможностями...  Да и  потом.  Зеркало  ведь  рисует не объективную картину

будущего Арды, а варианты -- именно варианты! -- индивидуальной судьбы того,

кто  в  него  заглянул.  Вам  ли,  ученому-экспериментатору,  не знать,  что

измерительный  прибор прямо влияет  на  результаты  измерения -- а  здесь-то

прибором служит не что-нибудь, а /человек/, существо со свободой воли...

     -- Нет,  что  бы  вы там ни говорили,  а предсказание  будущего --  это

впечатляет...

     -- Далось  вам  это "предсказание будущего",  --  досадливо  отмахнулся

Шарья-Рана. -- А нарушение закона причинности (2), к примеру,  вас  как,  не

впечатляет?

     -- Че-его?!

     -- Того  самого... Ладно,  до закона причинности мы еще доберемся. Пока

вам  достаточно запомнить, что /палантиры --/ в общем и  целом -- обеспечивают

контроль над  пространством,  а Зеркало -- над временем. Теперь идем дальше.

Дело в том, что два мира Арды асимметричны по  любому из параметров, так что

"канал"  между  ними  работает весьма  избирательно.  К  примеру,  множество

магических  существ  чувствуют  себя  здесь  как  дома,  а  вот  побывать на

Заокраинном  Западе  -- да и то ненадолго  --  удалось лишь считанному числу

людей. Именно их и называют в Средиземье магами.

     -- А назгулы -- тоже маги?

     -- Разумеется.  Так  вот, эту  асимметрию  уравновешивало  одно  важное

обстоятельство.  Сколь ни ничтожны  возможности магов в том, соседнем, мире,

но  случилось  так, что  именно они сумели заполучить в свои руки  Зеркало с

/палантирами/ и перетащили  все это добро сюда,  в  Средиземье. В итоге: эльфы

могут заселить  Средиземье, тогда  как люди  не могут  заселить  Заокраинный

Запад, но при этом контроль над межмировым "каналом" остается в руках  магов

-- представителей здешнего мира. Контакты возможны, а вот чья-либо экспансия

-- нет. Как видите, Единый создал исключительно продуманную систему...

     -- Ну да, принцип "двойного ключа"...

     -- Совершенно  верно. Он не предусмотрел лишь одного: часть  магов была

настолько  очарована Заокраинным  Западом, что решила любой ценою перекроить

Средиземье по  тамошнему образу и  подобию;  они объединились в Белый Совет.

Другие  --  сформировавшие впоследствии орден назгулов -- были категорически

против; ну можно ли, находясь в здравом уме и твердой памяти, разрушать свой

собственный мир ради того, чтобы  построить на его  руинах  ухудшенную копию

чужого?  У  каждой из  сторон  были свои резоны, обе искренне желали сделать

людей Средиземья счастливее...

     -- Все ясно...

     -- Вот-вот. Когда между Белым Советом  и назгулами началась  борьба  за

будущее  Средиземья,  и те, и другие быстро нашли естественных союзников. Мы

стали помогать  динамичным цивилизациям центрального  Средиземья  --  прежде

всего Мордору, в какой-то степени Умбару и Кханду, оплотом же  Белого Совета

стали традиционные социумы  Севера и  Заката, ну и, разумеется, Зачарованные

леса.  Поначалу белые ничуть не  сомневались в  победе. Ведь случилось  так,

что, когда разгорелась война, и Зеркало,  и почти все /палантиры/ находились в

их руках;  они фактически открыли  Средиземье для эльфийской экспансии  -- с

тем,  чтобы  мобилизовать против  Мордора  все магические силы, и местные, и

пришлые. Белые маги не  предвидели  одного: наш путь, путь Свободы и Знания,

оказался настолько  привлекательным,  что множество людей  --  самых  лучших

людей  Средиземья --  пришли,  чтобы стать магическим  щитом  для Мордорской

цивилизации. Один за другим развоплощались они под ударами  магии Заката, но

на смену им  приходили  новые.  Одним  словом,  ваше спокойствие  покупалось

дорогою ценой, Халаддин, -- дороже не бывает...

     -- Почему же мы сами ничего об этом не знали?

     -- А  вас это и  не должно касаться.  Я и сейчас говорю об этом лишь за

одним: вступая в борьбу,  помните,  пожалуйста,  что вы  сражаетесь и за /них/

тоже... Впрочем, это все так, лирика...  Короче  говоря,  расклад был крайне

скверный, но  мы  таки  сумели, ценою  всех этих жертв, защитить  Мордорскую

цивилизацию,   и   та   уже  вышла  из   младенчества.  Еще   буквально  лет

пятьдесят--семьдесят  -- и  вы  завершили бы промышленную революцию, а после

этого вам  был бы уже сам черт  не  брат. С того  времени  эльфы,  никому не

мешая,  сидели   бы  по  своим  Зачарованным   лесам,  а  прочее  Средиземье

потихонечку  отправилось  бы  по  вашему  пути.  И  тогда,  поняв,  что  они

проигрывают   соревнование,  маги   Белого  Совета  решились  на  совершенно

чудовищный шаг: начали против Мордора войну на уничтожение, впрямую вовлекли

в нее эльфов, а в качестве платы за союз передали тем Зеркало.

     -- Передали Зеркало эльфам?!

     -- Да. Это было полнейшим безумием; сам глава Белого Совета Саруман (он

достаточно дальновидный и  проницательный  человек) бился против этого плана

до последней возможности, а когда тот все же был принят,  покинул ряды белых

магов.  Совет  возглавил  Гэндальф  --  инициатор  "Окончательного   решения

мордорского вопроса"...

     -- Постойте, это какой Саруман? Не король Изенгарда?

     -- Он самый. Этот вступил  во  временный  союз с нами, поскольку  сразу

понял, чем кончатся для Средиземья игры с обитателями Зачарованных лесов: он

ведь еще давным-давно  остерегал Белый  Совет: "Использовать  эльфов в нашей

борьбе против Мордора -- все равно  что поджечь дом ради того, чтобы вывести

тараканов..."  Так  оно  и вышло. Мордор лежит  в руинах, а Зеркало теперь в

Лориене, у эльфийской  владычицы Галадриэль;  немного  погодя  эльфы смахнут

Белый Совет,  как крошки со скатерти, и будут  править Средиземьем по своему

разумению. Помните, я вам  говорил про закон причинности? Так вот,  главное,

что отличает  магический мир  от  нашего,  --  там этот закон  не  действует

(точнее, его  действие крайне  ограничено). Как  только  эльфы разберутся  в

свойствах Зеркала (это не так просто даже для них -- они ведь никогда раньше

с  ним  не  сталкивались)  и поймут, что  оно  дает  власть  и  над  законом

причинности, они немедленно -- и навсегда -- превратят наш мир в заплеванную

обочину Заокраинного Запада.

     -- Так,  значит, никакого  выхода на самом деле  нет?  --  тихо спросил

Халаддин.

     -- Один  есть. Пока еще есть. Средиземье  можно  спасти, лишь /полностью

изолировав/ его от  магического мира. А для  этого  нужно  уничтожить Зеркало

Галадриэль.

     -- И мы можем это сделать? -- в сомнении покачал головой доктор.

     -- Мы -- если речь о назгулах  -- нет. Уже нет. А вот вы --  военлекарь

второго ранга Халаддин -- можете. Именно вы, и никто другой, -- от указующей

на него  руки  Шарья-Раны  повеяло  вдруг  каким-то  нездешним  холодом,  --

способны  сокрушить самую основу магической силы эльфов и сохранить этот Мир

таким, каков он есть.

 

 

          ГЛАВА 17

 

 

 

      Наступило молчание. Халаддин ошарашенно  воззрился на  назгула, ожидая

разъяснений.

     -- Да, вы не ослышались, доктор. Понимаете,  по  всему  Мордору  сейчас

множество прекрасных людей, и ваша Соня в их числе, делают наше общее  дело.

Сражаются в партизанах, уводят в безопасные места детей, создают на  будущее

тайные хранилища знания... Ежечасно рискуют головой в развалинах Барад-Дура,

хлебают дерьмо в  оккупационной  администрации,  умирают  под  пытками.  Они

делают все, что в человеческих силах, -- не думая о себе и не ожидая  ничьей

благодарности. Но от вас -- понимаете, Халаддин, от вас одного  --  зависит,

чем в итоге окажутся все эти жертвы -- платой за грядущую победу или  просто

продлением агонии. Я и рад бы избавить вас от такого ужасного груза,  но  не

могу. Это -- ваше. Так уж выпало...

     -- Да нет же, это просто какая-то  ошибка!  -- Он  протестующе  замотал

головою. -- Вы  там что-то напутали...  Вот  вы говорите -- "сокрушить магию

эльфов", а я ведь ничего не смыслю в магии, совсем ничего! У меня никогда не

было  магических способностей...  даже  такую чепуху --  спрятанный  предмет

найти при помощи рамки -- и то не могу...

     -- Вы даже не подозреваете,  насколько  близки к  истине!  Такое полное

отсутствие магических способностей, как в вашем случае, --  штука  немыслимо

редкая,  почти  невозможная.  Понимаете, природа начисто лишила  вас стрел и

меча,  но   снабдила  взамен  замечательным  щитом:  человек,  абсолютно  не

способный  к  магии,  и  сам  должен  быть абсолютно невосприимчив  к  чужим

магическим воздействиям.  Эльфы  теперь вошли в такую  силу  что без проблем

сотрут в  порошок  любого чародея, но с вами  им придется играть по правилам

рационального мира -- и тут козыри несколько уравниваются. Ну и плюс к  тому

--  эта  ваша склонность  к непрогнозируемым  эмоциональным решениям;  тоже,

между прочим,  не подарок...  Честно сказать,  шансы  на  победу  все  равно

невелики, но во всех иных вариантах их нет вовсе.

     -- Но поймите, я же  не могу взяться за работу,  в которой ни черта  не

смыслю. -- Он  был просто  в отчаянии. -- Сам-то погибну --  это ладно, но я

ведь угроблю усилия стольких людей... Нет, не могу А потом -- Соня! Вы ведь,

помнится, говорили -- она в безопасности, берите ее  и езжайте себе в Умбар,

а теперь выходит, что она тоже работает на вас. Как так?

     -- Насчет Сони не беспокойтесь -- она у вас молодец. Я  ведь  видел  ее

тогда, в Барад-Дуре... Город горел несколько дней кряду -- так  что закатные

и сами не  могли  в  него  войти, в  подвалах  было  полно народу  --  дети,

раненые...  А  она  как  раз  занималась  поиском  людей  по   развалинам  и

проделывала иной  раз совершенно невозможные вещи. Да  вы ведь и сами должны

знать за ней этот дар -- абсолютное бесстрашие: можно бояться за других,  но

только не за себя... Кстати, вы замечали, что женщины вообще бывают наделены

этим даром несравненно чаще мужчин? Поймите, с /человеком, который не боится,

ничего случиться не может --/ недаром в том санитарном отряде ее почитали  за

живой талисман; это  -- настоящая  древняя магия, а  не какие-нибудь дешевые

заклинания,  уж поверьте слову  профессионала. Сейчас она в одном  из  наших

укрытий в Пепельных  горах -- тридцать шесть ребятишек из Барад-Дура и "мама

Соня": там-то уж и вправду безопасно...

     -- Спасибо.

     -- Не  за что;  она просто  на своем месте... Послушайте, Халаддин,  я,

кажется, совсем вас застращал  всей этой  патетикой.  Не сидите  вы с  таким

похоронным  видом! Призовите на помощь свой здоровый цинизм  и посмотрите на

эту историю как на чисто  научную теоретическую задачу. Эдакое,  знаете  ли,

умственное упражнение -- собирание головоломки.

     -- Вам,  между  прочим,  --  хмуро  отвечал  Халаддин,  --  должно быть

известно, что ученый и пальцем не шевельнет, не будучи  уверен, что у него в

руках находятся /все/ фрагменты  головоломки и  что  она /в принципе/ собираема.

Искать в темной  комнате  черную кошку,  которой  там  отродясь не  было, --

такими делами наука не занимается, с этим, пожалуйста, -- к философам...

     -- Ну,  на сей счет могу вас успокоить: в  нашей с вами  темной комнате

черная кошка есть, это с гарантией, -- вопрос в том, чтобы ее поймать. Итак,

задача.  Дано:  крупноразмерный  магический   кристалл,  условно  называемый

Зеркалом, пребывающий в  самой  середке  Зачарованного  леса,  в  Лориене, у

эльфийской владычицы Галадриэль. Требуется:  разрушить  упомянутый кристалл.

Попробуем?

     -- Параметры кристалла? -- без особой охоты включился в игру Халаддин.

     -- Так спрашивайте!

     -- Н-ну... Для начала -- форма там, размеры, вес...

     -- Форма -- чечевицеобразная. Размеры -- полтора ярда в диаметре, фут в

толщину. Вес -- около десяти центнеров, в одиночку не поднимешь. Кроме того,

он наверняка будет вставлен в какую-нибудь металлическую оправу.

     -- Та-ак... Ладно. Механическая прочность?

     -- Абсолютная. Так же, как и у /палантиров/.

     /--/ Как это понимать -- абсолютная?

     -- Так вот прямо и понимать -- хрен расколешь.

     -- Дык... А как же, простите-с?..

     -- А   вот   этой  информацией,  --   голос   назгула   внезапно   стал

металлическим, /офицерским.  --/ вы уже обладаете. Так что извольте-ка напрячь

свою память.

     "Ч-черт, тоже мне выискался на мою  голову...  А не пошел бы ты в баню,

а?..  Постой-ка,  постой...  Что  он  тогда  говорил  --  насчет  Зеркала  и

/палантиров/?.."

     -- Зеркало  и  /палантиры/,  они  ведь  возникли  как продукты разделения

Вековечного Огня... Тогда, наверное он же их и разрушает, нет?

     -- Браво, Халаддин! Именно так, и никак иначе.

     -- Нет, постойте, а где ж его взять-то, этот самый Вековечный Огонь?

     -- Полный Ородруин в вашем распоряжении.

     -- Шутить изволите? Где Ородруин и где Лориен?

     -- Так ведь, -- развел руками Шарья-Рана, --  в том-то и  состоит  ваша

задача.

     -- М-да,  --  покрутил  головою  Халаддин,  --  неслабо.. Значит,  так:

пробраться в эльфийскую столицу  -- раз, --  он  загнул палец,  --  охмурить

тамошнюю Королеву  -- два спереть у нее медальончик весом в десять центнеров

--  три, доволочь его до Ородруина -- четыре... ну, на то чтобы спихнуть его

в кратер, отдельного  пункта заводить  не станем... И на все про все времени

мне дается -- э-э-э?.

     -- Три месяца, -- сухо  обронил назгул. -- Точнее, сто  дней.  Если  не

управитесь  к  первому августа -- можете  сворачивать операцию:  все это уже

никому не понадобится.

     Для очистки  совести  он  и вправду минуты три по-раскладывал  в мозгах

этот  сумасшедший пасьянс  -- да  нет,  куда  там,  --  после  чего с  явным

облегчением сказал:

     -- Ладно, Шарья-Рана, сдаюсь. Давайте вашу отгадку

     -- А я ее не знаю, -- спокойно отвечал тот и, обратив к звездам то, что

когда-то  было лицом, пробормотал с какою-то странной тоскою: --  Время  как

летит... Меньше часа уже...

     -- К-как это не  знаете? -- наконец  выдавил из себя Халаддин. -- Вы же

сказали, решение все-таки есть!..

     -- Все  верно.  Решение действительно /есть/, но /я лично/ его  не знаю.  А

если б и  знал, то  открыть его вам все равно не имел бы  права -- иначе это

махом похоронит  всю  затею.  По условиям игры вы должны проделать весь  ваш

путь самостоятельно. Это не значит,  что вам обязательно идти в  одиночку --

тут  все на ваше собственное усмотрение; можете принимать /техническую/ помощь

от других людей, но все /решения/  должны быть  только вашими собственными. Я,

со  своей  стороны,  готов  сообщить  вам  любую  информацию,  которая может

пригодиться в вашей миссии, -- но никаких  конкретных  подсказок;  считайте,

что перед  вами не я, а  том некой "Энциклопедии Арды". Но имейте в  виду: в

вашем распоряжении -- меньше часа.

     -- /Любую/ информацию? -- Любопытство взяло  в нем верх над всеми прочими

чувствами.

     -- Любую /немагическую/ информацию, -- поправил назгул. -- Все, что вашей

душе угодно: о  технологии производства /мифрила, об/ эльфийских  династиях, о

Кольце Всевластья, о законсервированной мордорской агентуре в Минас-Тирите и

Умбаре... Спрашивайте, Халаддин.

     -- Постойте,  постойте!.. Вы сказали  -- только  "/немагическую/", а сами

помянули Кольцо Всевластья. Как это так?..

     -- Послушайте,  -- несколько раздраженно заметил Шарья-Рана, --  у  вас

осталось, -- он опять зачем-то поглядел на небо, -- минут пятьдесят. Честное

слово, та  дурацкая история -- а никакой магией в ней действительно не пахло

-- не может иметь никакого отношения к вашей миссии!

     -- А это утверждение, между прочим, прямая подсказка!

     -- Туше! Ладно, слушайте -- коли  не жаль  времени. Теперь вам  решать,

что важно, а что нет.

     Он и сам пожалел о своем любопытстве, ибо понял -- воспоминания эти  не

слишком приятны для Шарья-Раны. Тот, однако, уже начал свое повествование, и

Халаддину  опять  померещилось,  будто  во  мраке   под  капюшоном  блуждает

бесплотная саркастическая усмешка.

     -- Это была одна из многих наших  попыток  вбить  клин между  Закатными

союзниками,  из  коей, к  сожалению,  ничего  путного  не вышло.  Изготовили

роскошное кольцо (металлурги порезвились от души), распустили слух, будто бы

оно  дарует  власть  над  всем  Средиземьем, и  перекинули  его  за  Андуин.

Надеялись, что  рохирримы и  гондорцы  вцепятся друг дружке в глотку за этот

подарочек... Эти-то и впрямь проглотили наживку вместе с леской и поплавком,

но  Гэндальф --  тот, конечно, сразу почуял, откуда  дует ветер.  Он,  чтобы

спасти  Закатную коалицию от развала, обвел  их  всех вокруг пальца:  первым

добрался до Кольца, но у себя хранить его не стал, а сделал  так, чтобы  оно

как в воду кануло.

     Спрятал его  он на  совесть: нашей разведслужбе понадобилось два  года,

чтобы  нащупать след. Оказалось,  что  Кольцо  в Шире;  есть такая  дыра  на

крайнем Северо-Закате -- резные наличники, мальвы по палисадникам и свинья в

луже  посреди  главной улицы... Ну и что прикажете  делать? Ни гондорцы,  ни

рохирримы  в тот  Шир  отродясь  не  заглядывали. Выкрасть  Кольцо  и  опять

перебросить  его к Андуину -- так наши уши  будут торчать из этой истории на

добрую сажень. Вот тогда и  родилась неплохая  идея -- сделать вид, будто бы

мы тоже  охотимся  за Кольцом, и  спугнуть с  места его широкого хозяина.  И

решили -- от большого ума, -- что сподручнее это проделать  самим  назгулам:

чего там, ребята, -- одна нога здесь, другая там... Вот мы сдуру и ввязались

в  это дело напрямую -- что нам, мягко сказать, не  по чину. А ведь дилетант

--  он и есть  дилетант, будь он  хоть семи пядей во лбу. От пары  настоящих

разведчиков  проку  тогда  было бы в  сто  раз  больше,  чем от всего нашего

Ордена...

     Вообще-то назгул может  принимать любой облик,  но в  тот раз мы были в

своем  настоящем виде, как  сейчас. Вот  вы  --  образованный человек, и  то

давеча с лица сбледнули, а тамошним-то много ли надо? Деревня ведь... Короче

говоря,  нарядились  мы  пострашнее, проехались по  тамошним  местечкам  при

полном параде и только что не орали в рупор на всех перекрестках: "А где тут

живет такой-сякой  хозяин Кольца Всевластья? А подать его сюда!" Хорошо хоть

у них  там не  то что контрразведки  --  полиции, и  той нет:  эти  бы сразу

смекнули: э, нет,  ребята,  -- если  человека и вправду ловят, это делают не

так, совсем не  так!.. Ну, те-то деревенские увальни -- хозяин  Кольца с его

приятелями -- ни в чем, понятное дело, не засомневались. Так что мы спокойно

и не торопясь погнали их на Восход -- слегка попугивая, чтоб не больно-то по

трактирам засиживались.

     А тем временем наши люди аккуратненько навели на этих ребят гондорского

принца Боромира. Ради  него, собственно говоря, весь огород и городили: этот

за  Кольцо Всевластья готов был из костей родного отца  клей сварить. А  как

принц  присоединился к  отряду (там  и еще кой-какой народ поприлепился)  --

все, думаем,  дело в шляпе; не надо нам больше рядом отсвечивать  и  публику

эту нервировать. Теперь колечко наше  само до Минас-Тирита доплывет в лучшем

виде... Перепоручили дальнее сопровождение Кольца отряду орокуэнов  и думать

забыли об этом деле. За что  и поплатились. Выходят наши на Андуин; глядь --

погребальная  ладья. Боромир. Привет горячий... Видать,  приключилась там  у

них там какая-то разборка,  и отыскались в  той компании ребята покруче, чем

он. Кольца  с той поры и след простыл; да  его, собственно, и не искал никто

-- "до грибов ли нынче"?

     В общем, маху мы тогда дали капитально, чего там говорить; по сию  пору

стыдно  вспомнить...  Ну  как, доктор,  развлекла  ли вас сия  назидательная

новелла? Впрочем, вы, похоже, и не слушаете вовсе...

     -- Простите  великодушно, Шарья-Рана!  -- Халаддин оторвал наконец свой

остановившийся  взор от прозрачно-оранжевых  угольев и  вдруг улыбнулся.  --

Ваша  история странным образом натолкнула меня на  одну  идею. И  я, похоже,

нашел  решение своей  головоломки... ну, во всяком  случае, некий  подход  к

решению. Скажите, имею  я право, по  условиям нашей игры, сообщить  его вам?

Или это будет считаться подсказкой?

 

 

          ГЛАВА 18

 

 

 

      -- Нет. -- чуть подумав, ответил  Шарья-Рана. -- В смысле -- не будет.

Давайте ваше решение.

     -- Только вы мне сначала расскажете про /палантиры/, ладно?

     -- Сколько  угодно.  Это  тоже  магические  кристаллы;  вас,  с  вашими

ограничениями по части  магии, они могут  заинтересовать  только  в качестве

системы связи. Все, что окружает один кристалл, может  быть передано другому

--  изображения,  звуки, запахи: подчеркиваю --  передается не /информация/ об

этом окружении, а оно самое. Как это происходит --  понять  довольно сложно,

да вам и ни к чему. Мысли и чувства, понятное дело,  никуда не передаются --

это  все  басни.  /Палантир/  может  работать  на  прием,  на  передачу  и  на

двустороннюю  связь;  в  принципе  возможен  одновременный  контакт  и между

несколькими кристаллами, но это очень сложно.

     -- А выглядит-то он как?

     -- Шар из дымчатого хрусталя размером с голову ребенка.

     -- Ага, по крайней  мере компактен --  уже  плюс... Тогда, значит, так.

Семерка /палантиров/ и  Зеркало  составляют комплементарную пару и порознь  не

существуют,  верно?  Поэтому можно вместо самого Зеркала  скинуть в Ородруин

/палантиры  --/ и  результат  будет  тот же  самый!  А  вы  мне сейчас  дадите

информацию -- где их искать. Это законно?

     -- Хм... Остроумно! Только вот, к сожалению,  технически невыполнимо...

во всяком  случае,  по моему  разумению.  Вам ведь  нужна  вся семерка,  без

изъятия,  --  иначе ничего не выйдет, а некоторые из /палантиров/  практически

недосягаемы.  У  нас  в  Мордоре  один-единственный,  и с ним  проблем  нет.

/Палантир/  Денетора,  надо  думать,  прибрал  к  рукам Арагорн,  Саруманов --

достался  Гэндальфу...  Ну, до  этих, пусть теоретически,  добраться  можно.

Итого -- три. Но есть еще /палантир/ закатных эльфов:  тамошний владыка Кирдэн

хранит его в башне Эмин-Бераида -- чем это для вас лучше Лориена? Только что

путь длинее...  Ну, и  наконец --  /палантир/ Осгилиата,  сброшенный некогда в

воды Андуина (где его теперь  искать?), и еще два арнорских, из Аннуминаса и

из башни Амон-Сул, --  эти пребывают на затонувшем корабле, на дне Льдистого

залива. Если хотите, могу сообщить вам точные  координаты, но решительно  не

вижу, чем бы это могло вам помочь...

     Халаддин почувствовал,  как  у него зарделись кончики  ушей.  Нахальный

щенок! Вознамерился в три минуты решить задачу, которую величайший математик

всех времен обмозговывает уже небось не первый год... Так что он  несказанно

удивился, услыхав слова Шарья-Раны:

     -- А вы молодец, Халаддин... Право слово, я сейчас только по-настоящему

успокоился: значит, вы все-таки взялись за складывание этой головоломки -- и

теперь вас ничто уже не остановит.

     -- Да, ловко вы меня в это дело втравили, -- пробурчал он, -- ничего не

скажешь. А  кстати,  где спрятан наш,  мордорский /палантир?/  Это я  так,  на

всякий случай...

     -- А вы попробуйте догадаться сами.  Цэрлэг вас  за этот  месяц  небось

чему-то научил, нет?

     -- Ну, вы и задачки ставите!.. Хоть скажите, /когда/ его прятали?

     -- Сразу после Кормалленской битвы, когда стало ясно, что Мордор падет.

     -- Ага... -- Он на пару минут погрузился в размышления. -- Значит, так.

Сначала  --  где  его  заведомо  быть  не может:  во  всех  ваших  убежищах,

партизанских базах, и прочая, и прочая. Объяснять надо?

     -- Мне -- нет. Давайте дальше.

     -- В самом Барад-Дуре, со всеми  его замечательными тайниками,  прятать

нельзя -- впереди штурм и пожары...

     -- Логично.

     -- Переправлять за  границу стремно. Во-первых,  именно в  это время --

сразу после  Кормаллена -- тысячу раз  попадешься по  дороге, во-вторых, кто

его знает, как поведут себя после поражения тамошние агенты... Хотя спрятать

его, к примеру, в Минас-Тирите было бы весьма соблазнительно!

     -- Н-н-ну... Ладно, принимается.

     -- Пещеры,  заброшенные шахты, старые колодцы  исключаем:  вокруг таких

мест отирается куда больше случайного  народу, чем обычно  думают. По той же

причине  нельзя его утопить,  привязавши к буйку, в каком-нибудь симпатичном

заливчике Нурнона: рыбаки -- люди любознательные.

     /--/ Опять верно.

     -- Короче говоря,  я, пожалуй, закопал  бы  его  в глухом, безлюдном  и

совершенно неприметном месте, в  горах  или  в пустыне, хорошенько  запомнив

ориентиры. Хотя, конечно, тут есть свой риск:  придешь за ним лет через пять

--  а валун,  под  которым  он лежал, вместе со  всем склоном снесло в речку

оползнем... Или  нет, стойте, --  вот еще замечательный вариант! Заброшенные

руины  с  настоящими  тайниками, вдали от  всякого  жилья,  куда  нормальный

человек в жизни не полезет, -- ну, вроде Минас-Моргула или Дол-Гулдура.

     -- Да-а-а...  -- протянул назгул.  -- Вам палец  в рот не клади...  Все

точно -- Дол-Гулдур. Я сам его тогда и отвез. Туда -- на планере, обратно --

пешком:  один  ведь,  планерную  катапульту  запустить   некому...  /Палантир/

переведен в режим  "прием" и  невидим для остальных кристаллов:  лежит  он в

тайнике за шестиугольным камнем в задней стенке камина в Большом зале; обшит

рогожей с  серебряной  оплеткой  --  в  руки можно  брать безбоязненно. Пазы

тайника  появляются  при одновременном  нажатии  на  соседний,  ромбический,

камень и на левый нижний в каминном своде -- до него можно дотянуться только

ногой. Вы запоминайте, повторять не буду.

     -- А я мог бы воспользоваться этим /палантиром?/

     /--/ А почему нет?

     -- Ну, кристалл-то магический,  а  вы вроде говорили, что я  ни к какой

магии не должен иметь касательства.

     -- Кристалл -- магический, -- терпеливо объяснил Шарья-Рана, -- а связь

-- нет. Если вы, к примеру, будете использовать /палантир/ в  качестве грузила

для сети, то  пойманные ею рыбки не станут от этого волшебными, исполняющими

три желания.

     -- Тогда уж, одно к одному, расскажите, как им пользоваться.

     -- Ну и с кем вы собрались через него общаться? С Гэндальфом?  Впрочем,

это ваше дело... В принципе ничего сложного тут нет. В оптике разбираетесь?

     -- В пределах университетского курса.

     -- Все  ясно...  Тогда лучше "на пальцах". Внутри  /палантира/  есть  две

постоянно  горящие  оранжевые  искорки. Соединяющая  их  линия соответствует

главной оптической оси кристалла...

     Халаддин молча  слушал  объяснения  назгула, удивляясь  тому,  с  какой

четкостью тот рассовывает всю  эту сложную  и весьма  объемную информацию по

полочкам  его  памяти.  Дальше  начались  вещи  совсем  уж диковинные.  Темп

объяснений Шарья-Раны стремительно нарастал (а может, это время замедлялось?

--  он  теперь и  этому  бы  не удивился), и хотя  мозг Халаддина  в  каждый

отдельный  миг  воспринимал   лишь   одну-единственную  фразу  --  смысловой

иероглиф, не  имеющий  связи  с  контекстом,  -- он был  абсолютно уверен: в

нужную минуту  все  эти сведения -- о партизанских отрядах  Хмурых гор  и  о

дворцовых  интригах  в  Минас-Тирите,  о топографии Лориена и о паролях  для

связи   с  мордорскими   резидентами  во   всех   столицах   Средиземья   --

незамедлительно  всплывут  в его памяти.  И когда  это внезапно окончилось и

стоянку затопила вязкая, будто бы загустевшая от холода предутренняя тишина,

первой его  мыслью было:  немедленно разыскать  в аптечке Элоара яд и дальше

уже никогда с ним не расставаться.  В  жизни случается  всякое,  а он теперь

осведомлен о таких вещах, что ни при каких обстоятельствах не должен попасть

в руки врага живым.

     -- Халаддин!.. -- окликнул его  Шарья-Рана; голос был  непривычно тих и

прерывист --  казалось,  будто  назгул задыхается  от  долгого  подъема.  --

Подойди ко мне...

     "Да ему  ведь совсем  скверно, запоздало сообразил  он, как же я сам не

заметил, полено бесувственное... что с ним? --  похоже, сердце..." Мысль эта

--  "сердце  призрака"  --  отчего-то  не показалась  ему нелепой  ни  в  то

мгновение,  ни  в следующее, когда  он  отчетливо  понял:  /Все!/ -- благо  уж

чего-чего,  а  умирающих он за  эти  годы нагляделся досыта. Голова сидящего

назгула бессильно  качнулась, и он прикоснулся к  плечу  опустившегося перед

ним на колени человека.

     -- Ты  все понял?  Все, что я тебе  сказал? Халаддин лишь кивнул  --  в

горле застряло что-то Шершавое.

     -- Больше мне дать тебе нечего. Прости... Только еще кольцо...

     -- Это -- из-за меня? Из-за того, что вы... мне?..

     -- Даром  ничто  не  дается,  Халаддин.  Погоди...  Дай-ка  я  об  тебя

обопрусь... Вот так... Время уже  кончалось,  но  я успел. Все-таки успел...

Остальное теперь не важно. Дальше пойдешь ты...

     Шарья-Рана некоторое время молчал, собираясь с силами; потом заговорил,

и речь его почти что обрела прежнюю плавность:

     -- Сейчас  я  сниму  заклятия  со своего кольца, и... Словом,  меня  не

станет... А  ты  возьмешь его и  получишь  право в случае нужды  действовать

именем Ордена. Кольцо назгула отливают из  иноцерамия: редчайший благородный

металл,  на  треть тяжелее золота -- ни  с чем не спутаешь. Люди боятся этих

колец и правильно делают: твое же будет чистым -- никакой магии, но знать об

этом будешь только ты. Не испугаешься?

     -- Нет. Я ведь хорошо запомнил: с  /человеком, который не боится, ничего

случиться не может/. Это и вправду древняя магия?

     -- Древнее не бывает...

     Он внезапно  понял,  что Шарья-Рана  пытается  ему  улыбнуться  -- и не

может:  темнота под  его  капюшоном, недавно еще  переменчивая и  живая, как

ночной ручей, стала похожа на брикет угольной пыли.

     -- Прощай,  Халаддин. И помни: у тебя в руках есть  все, что нужно  для

победы. Повторяй это как заклинание и ничего не  бойся. А теперь  держи... и

-- отвернись.

     -- Прощайте, Шарья-Рана. Все будет как надо, не беспокойтесь.

     Бережно  приняв  из  рук назгула  тусклое  тяжелое кольцо, он  послушно

отошел в сторону и не видел уже, как тот медленно откидывает капюшон. И лишь

услыхав  за  спиною  стон, исполненный такой муки,  что  сердце  его едва не

остановилось (вот что  означает  -- "вся  боль Мира,  весь  страх Мира,  все

отчаяние Мира"!),  он  обернулся -- но  на том месте, где  только что  сидел

Шарья-Рана, уже  не было  ничего, кроме тающих на глазах  лохмотьев  черного

плаща.

     -- Это ты кричал?

     Халаддин  обернулся. Молниеносно  повскакавшие на ноги товарищи  (барон

еще  продолжал   по  инерции  вращать  вокруг  себя  зловеще  поблескивающее

/Снотворное)/ хмуро глядели на него, ожидая объяснений.

 

 

          ГЛАВА 19

 

 

 

      Наверное, специалист по части тайных операций  действовал бы иначе, но

он  таковым  не был и  потому просто рассказал им все как  есть  -- понятное

дело, не отягощая мозгов орокуэна всяческими "параллельными мирами". Итак, к

нему  явился  назгул  (вот  смотрите  --  кольцо)  и  поведал,  будто бы он,

Халаддин, -- единственный человек, способный помешать эльфам превратить  все

Средиземье  в свое поместье, а людей  -- в крепостных.  Для этого  он должен

уничтожить Зеркало Галадриэль. Сроку --  сто дней. Он  решил принять на себя

эту миссию -- раз уж так сложилось, что больше некому. Как именно приступать

к делу, у него пока нет ни малейшего представления, но авось что-нибудь да и

придумается.

     Цэрлэг кольцо оглядел с опаской и в руки  его брать,  понятное дело, не

стал (береженого  Единый бережет!); по  всему было видать, что доктор теперь

поднялся  в  его глазах  на совершенно  недосягаемую высоту.  А вот назгулы,

между  прочим, здорово  упали: посылать  человека  на верную  смерть --  это

нормально  и  естественно, на то и война, но вот  ставить  перед подчиненным

/заведомо  невыполнимую/  задачу...  Словом,  настоящий  фронтовой офицер  так

никогда бы не поступил. Пробраться  в Лориен, куда  еще ни  один человек  не

проникал, найти во  вражеском населенном пункте неизвестно где спрятанный  и

наверняка хорошо охраняемый объект, который к  тому же нельзя уничтожить  на

месте,  а  надо  выкрасть  и потом  тащить на себе хрен-те куда... Во всяком

случае, пока ему,  командиру разведзвода  Кирит-Унгольского егерского  полка

Цэрлэгу, не будет поставлена четкая задача -- от сих до сих, он и пальцем не

шевельнет: он в эти дурацкие игры -- "пойди туда -- не знаю куда, принеси то

--  не  знаю  что"  играть не собирается...  А  вот это  уже ваши  проблемы,

господин  военлекарь  второго ранга  -- это  вы, между  прочим,  старший  по

званию.

     Тангорн был краток:

     -- Я дважды ваш должник, Халаддин  -- так что если  третий  меч Гондора

может чем-то помочь в этой миссии,  то он в вашем распоряжении.  Но  сержант

прав: лезть в Лориен напрямую -- это просто самоубийство,  у нас не будет ни

единого  шанса. Надо  придумать  какой-то  обходной  маневр,  а  это,  как я

понимаю, по вашей части.

     Так  вот  и  случилось,  что  спать на исходе той ночи он улегся уже  в

качестве  командира отряда  из трех  человек. Причем оба его подчиненных  --

отменные профессионалы, не  чета ему самому, -- ждали от него четкой задачи,

коей он им -- увы! -- поставить не мог.

     Весь следующий день Халаддин просидел в лагере у ручья; он заметил, как

товарищи ненавязчиво отстраняют  его от всяческих  хозяйственных  дел ("Твоя

задача сейчас -- думать"), и с крайним неудовольствием  понял, что "работать

на заказ" у него не  выходит -- хоть тресни. Сержант кое-что порассказал ему

о Лориене (орокуэну как-то раз довелось участвовать  в рейде по окрестностям

Зачарованного леса): о тропинках, аккуратно обсаженных столбиками с надетыми

на  них  черепами незваных  визитеров;  о  смертоносных  ловушках и  летучих

отрядах лучников, осыпающих тебя тучей отравленных стрел и тут же  бесследно

растворяющихся  в непроходимой чаще; о ручьях, чья  вода вызывает у человека

неодолимый  сон,  и  о золотисто-зеленых птицах, которые  собираются стайкой

вокруг любого  появившегося в лесу  существа и начисто демаскируют его своим

дивным пением. Сопоставив  все это с тем, что поведал ему о нравах и обычаях

лесных эльфов  Шарья-Рана, он понял:  эльфийский социум абсолютно закрыт для

чужаков,  а попытка проникнуть  в Зачарованный  лес  без местного проводника

окончится на первой же миле.

     Некоторое время он обдумывал вариант с использованием планера, который,

как он  помнил, оставил  в  Дол-Гулдуре  Шарья-Рана (именно  отсюда мордорцы

совершали раньше эпизодические облеты Лориена). Ну, долетит он (пускай не он

сам, а некто, смыслящий в пилотировании)  по воздуху до эльфийской столицы и

сумеет приземлиться там на какую-нибудь полянку; ну,  украдет или захватит с

боем Зеркало (допустим  на минутку  и  такое): а дальше что?  Как его оттуда

вытащить?  Планерной  катапульты там  нет  (откуда  ей взяться),  да  и  кто

приводил бы ее в  действие? К  тому же нет  на  свете  такого планера, чтобы

поднял груз в десять центнеров. Да, с этого  конца тоже ничего не выходит...

Попробовать  захватить  в  плен  кого-нибудь  из  эльфийских   командиров  и

заставить  его  провести  их  отряд  через  ловушки  Зачарованного леса? Тот

наверняка наведет их прямиком на засаду: если то, что он узнал об обитателях

Лориена, правда, эльф наверняка предпочтет смерть предательству...

     Не  обошел он вниманием и записи, найденные  ими среди вещей Элоара. То

были  по  большей  части  хозяйственные  путевые  заметки;  единственным  же

содержательным текстом оказалось неотправленное письмо, начинающееся словами

"Милая матушка!"  и  адресованное "Леди  Эорнис, /клофоэли/ Владычицы".  Почти

половину его занимало замечательное  по своей художественной выразительности

описание  долины реки  Нимродэль -- с этим местом у них  с  матерью, похоже,

были  связаны какие-то особо теплые воспоминания (вообще  чувствовалось, что

память о рощах, достающих до  самого неба /мэллорнов/, где в изумрудной  траве

прячутся россыпи  золотых  /эланоров/,  служила  эльфу  душевной  опорой среди

ненавистных мордорских  песков).  Элоар также  тревожился, верны ли  слухи о

размолвке  его кузины Линоэль с женихом, досадовал на своего старшего  брата

Эландара  --  зачем  тот  "пробуждает  несбыточные  надежды  в  душах  своих

подопечных из Гондора и Умбара",  радовался за мать -- ведь именно ей в этом

году   выпала  высокая  честь  организовывать  летний   Праздник   танцующих

светлячков...  Ну  и  прочая  ерунда -- в том  же духе. Что семейство Элоара

входит  в  самую  что  ни  на  есть  лориенскую  элиту  (эльфийскому  званию

"клофоэль", как  он знал  из  разъяснении  Шарья-Раны, трудно  найти  точный

аналог  --  не  то  фрейлина,  не  то  королевский  советник)  --   так  они

догадывались об этом и раньше. Что эльфы осуществляют тайное проникновение в

самые разные  государства Средиземья, а ведает  этой деятельностью, в  числе

прочих, некто Эландар -- это наверняка небезынтересно для тамошних властей и

контрразведывательных служб, но к  их собственной  миссии  отношения явно не

имеет... Одним словом -- тут тоже полный голяк.

     Халаддин мучился так весь  день, полночи провел  у костра за крепчайшим

чаем и, так ничего и не придумав, разбудил Цэрлэга и завалился спать -- утро

вечера  мудренее.  Надо  сказать,  что, поглядев  с  вечера  на  спокойно  и

основательно  готовящихся  к  походу  товарищей,  он  твердо  положил  себе:

расшибиться  в лепешку,  но  придумать  хотя  бы  какое-нибудь промежуточное

решение. Даже он понимал: армия, стоящая день за днем в ожидании, без ясного

приказа, разлагается в полный кисель.

     Спал он в  ту ночь скверно, несколько  раз  просыпался и  по-настоящему

забылся  лишь  с  рассветом.  Он  увидел  чудесный  цирк-шапито  и  себя  --

сбежавшего с уроков втроклашку с  оттопыренными ушами и пальцами, липкими от

сахарной  ваты. Вот он  с  замершим сердцем  следит за  немыслимо прекрасной

девушкой  в  белоснежной  накидке,  отрешенно идущей над  темною  бездной по

тончайшему золотому  лучу; он никогда раньше не видел, чтобы канатоходец при

этом еще и жонглировал тремя большими шарами -- как же это возможно? "Но что

это?!! Да ведь это же Соня! Не-е-ет!!! Остановите ее -- это совершенно не ее

дело, она не  умеет!.. Да-да, я понимаю --  ее  уже не вернуть: назад -- еще

страшнее... Да-да, если она не испугается, с  нею ничего не  случится -- это

древняя магия... Ну конечно же, магия: ведь шары, которыми она жонглирует --

это  не что  иное, как палантиры! Все  три  Видящих камня, до  которых можно

добраться в этой части Средиземья, -- это мы  сами  разыскали  их  и  отдали

ей... Интересно, если у нас с Соней будет по палантиру,  можно  ли  передать

через него прикосновение?.."

     С этой мыслью он и проснулся; оказалось -- давно  уже утро. Над костром

уютно  булькает котелок --  Цэрлэг наловил силками несколько  кекликов, -- а

Тангорн любовно возится со своим обожаемым Снотворным. Именно солнечный луч,

отраженный лезвием меча, и разбудил Халаддина: трогать доктора товарищи явно

не  собирались  --  хотели,  чтобы  тот  выспался  вволю.  Проводив  глазами

стремительный блик, пробежавший дугою по камням на теневой стороне распадка,

он  грустно  подумал:  вот  кто  без  проблем  достиг  бы  дворца  Владычицы

Галадриэль -- солнечный зайчик!..

     ...Ослепительная вспышка осветила все  закоулки его измученного  мозга,

когда  две  эти мысли  -- последняя мысль сна и первая  по  пробуждении,  --

разлетаясь навеки, по чудесной случайности соприкоснулись кончиками крыльев.

Вот вам  и  решение  -- /послать  при  помощи  палантира  солнечный зайчик/...

Подобные прозрения снисходили на него далеко не впервые (например, когда  он

догадался -- и доказал, -- что сигнал, идущий по нервному волокну, имеет  не

химическую,  а электрическую  природу)  -- и все  же каждый  раз в этом есть

некая волшебная новизна, как  во встрече с любимой... Любое творчество имеет

две составляющие: миг озарения, а затем кропотливая техническая работа (иной

раз -- на годы), конечная  цель  которой  -- сделать то, что открылось тебе,

доступным для остальных людей. Природа озарения едина -- хоть в поэзии, хоть

в  расследовании преступлений, откуда оно  берется --  неведомо никому (ясно

лишь, что не  из  логики); само же это мгновение, когда ты -- пусть даже  на

неуловимо краткое время!  -- становишься вровень с самим Единым,  и  есть то

единственное, ради чего по-настоящему стоит жить...

     -- Господа! -- объявил он, подходя к костру.  --  Похоже, я  сумел-таки

сложить  нашу головоломку; ну, пускай не всю, но существенную ее часть. Суть

идеи  проста:  мы, вместо того  чтобы  нести Зеркало к Ородруину,  перенесем

Ородруин к Зеркалу.

     Цэрлэг, с замершей  на полпути ко рту ложкой бульона,  бросил опасливый

взгляд на  барона:  командир-то  наш,  похоже,  того... повредился  на почве

чрезмерных  умственных  усилий...  Тангорн  же,  вежливо   приподняв  бровь,

предложил доктору для начала положить себе кекликов -- пока те не  остыли, а

уж потом ознакомить общество со своими экстравагантными гипотезами.

     -- Да какие,  к дьяволу, кеклики! Вы только послушайте!  Кроме Зеркала,

бывают еще другие магические  кристаллы -- /палантиры/. Один у нас есть -- ну,

по крайней мере мы можем его забрать когда захотим...

     Он излагал все, что ему известно  о свойствах Видящих камней, поражаясь

тому,  с  какой точностью его не  обременные особыми  научными и магическими

познаниями  спутники извлекают из этого вороха  информации существенные -- с

их точки зрения -- детали. Все стали абсолютно серьезны: начиналась /работа/.

     -- ...Итак, пусть мы имеем  два  /палантира/;  один  работает  на  прием,

другой -- на  передачу.  Если  сбросить  "передатчик"  в  Ородруин,  то  он,

разумеется, разрушится, но  перед  тем,  за  миг  до  своей  гибели,  успеет

передать часть Вековечного Огня в окрестности  "приемника".  Так  вот,  наша

задача -- разместить такой "приемник" поблизости от Зеркала.

     -- Ну что же, прекрасный сэр, -- задумчиво произнес барон, -- во всяком

случае,  пресловутого  "благородного  безумия"  в  вашей  затее  хватает   с

избытком...

     -- Вы  лучше  скажите, -- почесал в  затылке Цэрлэг, -- как мы доставим

/палантир/ в Лориен и найдем в этом самом Лориене Зеркало?

     -- Пока не знаю. Могу повторить то же, что и вчера: авось что-нибудь да

и придумается.

     -- Вы правы, Халаддин, -- поддержал его Тангорн. --  По крайней мере на

первое время у нас есть  конкретная  задача -- найти недостающий /палантир/. Я

думаю, нам следует  начать с Итилиена: Фарамир наверняка что-нибудь  знает о

судьбе  кристалла,  принадлежавшего  его отцу. Уверен, кстати, что общение с

принцем доставит вам ни с чем не сравнимое удовольствие...

 

 

 

          * ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КОРОЛЬ И ПРАВИТЕЛЬ *

 

 

 

     Это  ведь  больше ради красного словца говорится: "Вся земля  наводнена

войсками".  Один  солдатишка  наводнит собой  ровно столько земли, сколько у

него под сапогами.

     *Р. Л. Стивенсон*

 

 

          ГЛАВА 20

 

 

     *Итилиен, Эмин-Арнен.

     3 мая 3019 года*

 

     -- Который час? -- сонно спросила Йовин.

     -- Спи дальше,  зеленоглазая.  -- Фарамир  чуть приподнялся на  локте и

нежно  поцеловал  ее в макушку. Кажется, это он ненароком разбудил  девушку,

резко дернувшись во сне: раненая его рука продолжала сильно затекать, но  он

не показывал виду -- зная, что она любит  спать прижавшись к нему всем телом

и устроив голову  на плече. Они,  как водится, уснули лишь под утро, так что

солнечные лучи  давно уже  заливали бревенчатые  строения форта  Эмин-Арнен,

проникая и в узкое окошко их "княжеской опочивальни".  В былые времена принц

неукоснительно вставал с зарею -- по жизненному ритму он был "жаворонком"  и

лучше всего  работалось  ему  в утренние часы. Теперь, однако,  он  с чистой

совестью дрых  чуть  не  до полудня: во-первых, как-никак  медовый  месяц, а

во-вторых, узнику торопиться решительно некуда.

     Она,  однако, успела уже  выскользнуть  из-под его  руки, и  теперь  ее

смеющиеся глаза глядели на принца с деланной укоризной.

     -- Слушай,  мы с  тобой  совсем  подорвем  общественную  нравственность

Итилиенской колонии.

     -- Было б  чего подрывать,  -- проворчал он. Йовин меж тем перепорхнула

солнечным зайчиком  на дальний  конец ложа, как была --  голышом --  уселась

там, скрестив ноги, и принялась приводить в порядок свою пшеничную шевелюру,

бросая  по временам на Фарамира быстрый внимательный взгляд из-под опущенных

ресниц.  В одну из их первых ночей он полушутя сказал ей, что одно  из самых

ярких и утонченных наслаждений, доступных мужчине, -- наблюдать, как любимая

поутру расчесывает волосы, и с той поры она постоянно оттачивала и шлифовала

этот  их  ритуал,  ревниво  наблюдая  за  его  реакцией:  "Тебе  по-прежнему

нравится,  милый?"  Он усмехнулся  про себя,  вспомнив  князя  Имрахиля: тот

утверждал,  будто северянки, при  всех  их внешних  достоинствах, в  постели

являют  собою  нечто  среднее  между снулой  рыбиной  и  березовым  поленом.

"Интересно, это мне так крупно подфартило или, наоборот, --  ему,  бедолаге,

всю дорогу не везло?"

     -- Я сделаю тебе кофе?

     -- Вот уж это точно подрыв общественной нравственности! -- расхохотался

Фарамир.  --  Княгиня  Итилиенская  на  кухне  --  ночной  кошмар  ревнителя

аристократической чопорности...

     -- Боюсь, им  придется смириться с  моей  дикостью  и невоспитанностью.

Сегодня,  к  примеру, я  собираюсь  на  охоту --  хочу  приготовить на  ужин

настоящую запеченную дичь, и пускай они там все полопаются от  возмущения. А

то стряпня здешнего повара  мне уже не лезет  в горло:  парень, похоже,  изо

всех приправ знает только мышьяк и стрихнин.

     "Пускай съездит, -- подумал он, -- тогда, может, прямо сегодня и начнем

/Игру?.."/ Последнее  время  их  с Йовин  стали  беспрепятственно выпускать из

форта -- по одному;  что ж, и на том спасибо, система  заложников тоже имеет

свои плюсы.

     -- А ты мне сегодня почитаешь?

     -- Обязательно. Ты опять хочешь про принцессу Элендейл?

     -- Н-ну... В общем, да!

     Вечернее чтение тоже стало для них ежедневным ритуалом, причем у  Йовин

было  несколько  любимых  историй,  которые она,  как  ребенок,  готова была

слушать снова и снова. Сама девушка --  как, впрочем,  и почти вся роханская

знать  -- ни читать, ни  писать  не  умела, так что волшебный мир, раскрытый

перед нею Фарамиром, совершенно поразил ее воображение. Собственно говоря, с

этого все и началось... Или раньше?

     ...В  день  боя  за  Пеленнорские укрепления  принц  командовал  правым

флангом  обороны:  он  сражался в  первых  рядах,  так что  было  совершенно

непонятно, каким образом тяжелая бронебойная стрела  могла  поразить  его со

спины --  в трапециевидную мышцу,  чуть  левее  основания шеи. Плоскости  ее

трехгранного жала были снабжены глубокими продольными желобками для яда, так

что, когда добрый  рыцарь Митрандир довез  его до Минас-Тирита,  принцу было

уже  совсем худо.  Его зачем-то  унесли  в отдельное  помещение госпиталя, а

дальше --  удивительным образом позабыли. Он  лежал прямо на каменном  полу,

абсолютно беспомощный -- яд вызвал слепоту и паралич, так что он даже не мог

позвать на помощь,  -- чувствуя,  как  замогильный холод,  уже  растворивший

нацело левую руку и шею,  неостановимо  разливается по всему  телу. Мозг его

при  этом работал совершенно четко, и  он с неумолимой ясностью осознал: его

сочли мертвецом.

     Прошла  вечность, доверху заполненная одиночеством и отчаянием, пока он

не ощутил  на губах  пряный  вкус  какой-то  маслянистой  жидкости;  отдушка

показалась ему знакомой, вызвав из памяти полузабытое название /ацелас/. Холод

отступил  --  чуть-чуть,  как  бы  нехотя,  --  и   тогда  из  мрака  возник

повелительный голос:

     -- Принц, если вы в памяти -- пошевелите пальцами правой руки.

     Как  же  это сделать --  пошевелить  пальцами, если  он их не  ощущает?

Наверное,  надо  вспомнить  во  всех  деталях  какое-нибудь  движение... ну,

например, как он извлекает меч из ножен, ощущая под  пальцами упругую  кожу,

которой обшита рукоять...

     -- Так, отлично.

     Неужто получилось? Видимо, так...

     -- Теперь усложним  задачу.  Одно движение  будет  означать  "да",  два

движения -- "нет". Попытайтесь сказать "нет".

     Он  старался представить себе, как дважды подряд  сжимает  кулак... Для

чего?..  Ага! Вот он берет со  стола перо, делает запись и  откладывает его.

Теперь ему нужно взять его снова, чтобы внести исправление...

     -- Превосходно. Итак, позвольте представиться: Арагорн, сын Арахорна. Я

-- прямой потомок Исилдура -- желаю выразить вам свое монаршее благоволение:

династия гондорских Правителей, последним  представителем коей являетесь вы,

хранила  мой  престол так, как должно. Однако многотрудное служение окончено

--  я пришел,  чтобы снять это бремя с плеч вашей династии.  Отныне и навеки

имя  ваше  будет  стоять   первым  среди  славнейших  родов  Воссоединенного

Королевства. Вы понимаете, что я говорю, Фарамир?

     Он понимал  все  превосходно, но  пальцами шевельнул дважды  --  "нет":

иначе выходило бы,  будто  он  косвенно  соглашается с  этим бредом. Потомок

Исилдура, надо же! А почему бы не прямо Илюватара?

     -- Вы  ведь  всегда были  среди  них  белой вороной,  принц.  --  Голос

Арагорна был  тих и  участлив, прямо  сердечный друг, да и только. -- Ну, то

что их всех безумно раздражали пяти ученые  занятия -- понятно: и впрямь, не

царское это дело... Но вам  ведь  ставили в вину  даже создание Итилиенского

полка и организацию разведывательной сети за Андуином -- разве не так?

     Ответить  "да"  не  позволяла  гордость,  "нет"  -- честность: все было

чистой  правдой  --  этот  самый  Арагорн  и  впрямь  неплохо  разбирался  в

гондорских  раскладах...   Когда  началась  война,   Фарамир,   сам   будучи

превосходным охотником,  сформировал  из вольных  стрелков (а  частью  --  и

просто лихих людей) специальный полк для лесных  операций --  Итилиенский, и

спустя небольшое время знаменитые кирит-унгольские  егеря почувствовали, что

их монополии на молниеносные  рейды по оперативным  тылам  противника пришел

конец.  Принц  лично  командовал  итилиенцами  во  множестве   боев  (когда,

например, попал  в  засаду  и  был уничтожен целый караван боевых мумаков) и

даже успел написать нечто  вроде трактата по той области военного искусства,

что несколькими веками спустя назовут "войной коммандос". В результате среди

столичных аристократов стала бытовать  шуточка, будто  он  намерен ввести  в

свой  рыцарский  герб новые  атрибуты  --  кистень  и черную маску... А  еще

задолго до войны Фарамир, глубоко и искренне любивший Восход и его культуру,

усилиями  добровольцев-единомышленников  организовал   в   тамошних  странах

регулярный  сбор  военной и политической  информации -- фактически  первую в

Закатных  странах  разведслужбу.  Именно  опираясь  на  ее   доклады,  принц

отстаивал  в  Королевском совете  линию  на  сотрудничество с  заандуинскими

государствами -- за что, естественно, заработал ярлык пораженца и едва ли не

пособника врага.

     -- Отец -- тот всегда считал вас размазней и, когда Боромир погиб, стал

в открытую искать способа аннулировать ваше право на престолонаследование...

Вы,  впрочем,  ничуть  этому не огорчались и даже, помнится, пошутили тогда:

"Если уж перо  набило  мне мозольку  на сгибе среднего пальца, то  скипетр и

подавно  сотрет  ладони до костей", -- право же, превосходно сказано, принц,

ни прибавить ни убавить! Так  что, -- голос Арагорна  зазвучал вдруг сухо  и

жестко, --  давайте считать,  что  мы  с  вами просто вернулись  к исходному

положению: гондорский престол вам не принадлежит, только взойдет  на него не

ваш беспутный братец -- царство ему небесное, -- а я. Вы слушаете меня?

     "Да".

     -- Значит, ситуация такова. Денетор умер... это тяжкий удар, но, думаю,

вы его  переживете. Война  в разгаре,  страна в безвластии, и я  -- Арагорн,

потомок Исилдура,  разбивший сегодня на Пеленнорских  полях рати Восхода, --

принимаю,  по  просьбе  войска,  корону   Воссоединенного  Королевства.  Это

однозначно:  варианты  есть лишь по части вашей собственной  судьбы,  принц.

Итак,  вариант первый: вы добровольно отрекаетесь от престола (не забывайте:

ваша династия -- не короли, а лишь Правители!) и убываете из Минас-Тирита на

княжение  в  одну из гондорских земель; думаю, Итилиен подойдет в самый раз.

Вариант второй: вы  отказываетесь, но тогда  я и не подумаю вас лечить --  с

какой стати? -- и получу корону после вашей  скорой смерти. Кстати говоря, о

том,  что  вы  еще  живы,  не  догадывается  никто, кроме  меня:  похоронная

церемония назначена на нынешнее утро, и я просто не стану ей препятствовать.

По  прошествии нескольких  часов вы услышите,  как над  вами стукнет  плита,

закрывающая  отверстие склепа... Ну, остальное дорисует ваше воображение. Вы

меня поняли, Фарамир?

     Пальцы  принца  молчали.  Ему  всегда  было присуще спокойное  мужество

философа,  но   перспектива   быть  заживо  погребенным   способна   вселить

разрушительный ужас в любую душу.

     -- О  нет,  так  не  пойдет.  Если вы  через полминуты не дадите ясного

ответа, я уйду,  а через пару часов -- когда действие /ацеласа/  закончится --

за вами явятся могильщики. Поверьте,  мне более по душе  первый вариант,  но

если вы сами предпочитаете склеп...

     "Нет".

     -- "Нет" -- в смысле "да"? Вы согласны стать князем Итилиенским?

     "Да".

     -- Значит, мы пришли  к взаимопониманию; вашего слова вполне достаточно

-- пока. Спустя  небольшое время, когда к вам вернется способность говорить,

мы посетим вас вместе с князем Имрахилем -- он, по смерти Денетора, временно

управляет  городом и  страной.  Имрахиль  засвидетельствует  перед вами  мои

династические права,  с коими он к  тому времени ознакомится;  вы же, в свой

черед, подтвердите, что  слагаете с себя обязаности гондорского  Правителя и

намерены  удалиться в  Итилиен.  Благородство  князя и  его  дружба  с  вами

известны всему Гондору, так что его обращение к народу будет, как я полагаю,

воспринято должным образом. Вы согласны? Отвечайте же -- да или нет?!

     "Да".

     -- Кстати, отвечаю на ваш  невысказанный вопрос  -- отчего  бы  мне  не

убрать вас по второму варианту,  что вроде  бы проще и надежнее. Соображения

тут вполне прагматические: живой и отрекшийся Фарамир  в Итилиене безопасен,

а  вот его прах,  хранимый  под  полом  усыпальницы  гондорских  правителей,

наверняка породит целые сонмы самозванцев -- Лжефарамиров... Да, и еще одно.

Я уверен, что у вас и в мыслях нет изменить данному вами слову, но на всякий

случай имейте в виду: вылечить вас не сможет никто в Средиземье, кроме меня,

а лечение это  будет еще  долгим,  и обернуться может по-всякому...  Вы меня

поняли?

     "Да". (Чего уж тут не  понять: хорошо, если просто  отравят, а  то ведь

превратят в растение -- будешь пускать слюни и делать под себя...)

     -- Вот и замечательно. А напоследок скажу вот что -- думаю, для вас это

немаловажно...  -- В голосе Арагорна, к немалому удивлению принца, зазвучало

неподдельное  волнение.  -- Я  обещаю править  Гондором так,  чтобы  у  вас,

Фарамир, ни разу не появилось случая сказать: "Я сделал бы  это лучше него".

Я  обещаю,  что  при  мне  Воссоединенное Королевство  достигнет расцвета  и

величия, невиданных в иные времена. И  еще  я  обещаю, что история Короля  и

Правителя войдет во все летописи так, что прославит вас на вечные времена. А

теперь выпейте вот это и засните.

     Очнулся он по-прежнему  во власти мрака и немоты, однако страшный холод

отступил  в левую  часть тела, в окрестности раны, и -- о счастье! -- он уже

ощущал боль, и даже мог немного шевелиться. Рядом раздавались чьи-то голоса,

но затем они снова умолкли... И тогда появилась Девушка.

 

 

          ГЛАВА 21

 

 

 

      Сначала была только рука -- маленькая, но не  по-женски крепкая;  рука

наездницы  и  фехтовальщицы,  как он сразу определил для  себя.  Девушка  не

обладала навыками  настоящей сестры  милосердия, но возиться  с  ранеными ей

было явно не в новинку: почему она, однако, все делает одной рукой -- может,

тоже ранена? Он попытался прикинуть ее рост (исходя из того, как далеко  она

достает,  присевши на  край  его  ложа)  -- выходило  где-то  около  пяти  с

половиной  футов. А как-то раз ему  несказанно повезло:  она  склонилась над

ним, и в этот миг  ее рассыпавшиеся шелковистые волосы упали на лицо принца.

Так он узнал, что она не носит прически (значит, почти наверняка  северянка,

из Рохана); самое же главное -- он теперь ни  с чем на свете не спутает этот

запах, в котором, как в предвечернем степном ветерке, сухой жар прогретой за

день земли смешивется с терпким освежающим ароматом полыни.

     Лекарство Арагорна между тем делало  свое дело, и уже на следующий день

он произнес первые слова, коими, разумеется, стали:

     -- Как вас зовут?

     -- Йовин.

     Йовин... Будто звук  колокольчика  -- только не здешнего, латунного,  а

тех фарфоровых,  что  привозят  изредка  с  Дальнего Восхода. Да, голос  был

вполне  под  стать  его обладательнице  --  какою  он  ее нарисовал в  своем

воображении.

     -- А что с вашей левой рукой, Йовин?

     -- Так вы уже можете видеть?!

     -- Увы! Это лишь результаты моих умозаключений.

     -- Ну-ка объясните...

     Тогда он описал ее внешность --  какою она составилась  из тех кусочков

мозаики, что оказались в его распоряжении.

     -- Потрясающе! -- воскликнула она. -- А теперь скажите -- какие у  меня

глаза?

     -- Наверняка большие и широко расставленные.

     -- Нет, а цвет?

     -- Цвет... гм... Зеленый!

     -- Я вам и вправду поверила, -- в голосе девушки зазвучало неподдельное

разочарование, -- а вы, оказывается, просто видели меня где-то раньше...

     -- Клянусь чем угодно, Йовин, -- я просто назвал свой любимый цвет, вот

и все. Так, значит, я угадал?.. Но вы так и  не  ответили  --  что  с  вашей

рукой; сами-то вы не ранены?

     -- О, совершеннейшая царапина,  поверьте, особенно на фоне  вашей раны.

Просто мужчины имеют обыкновение оттирать нас в сторонку, едва лишь приходит

черед делить плоды победы.

     Йовин четко, как профессиональный военный, описала события Пеленнорской

битвы, не забывая  при этом то подать ему лекарство, то  поправить  повязку.

Фарамиру все время казалось, будто от девушки исходит какое-то особое тепло;

вот оно-то (а  вовсе не лекарства) и  прогнало  прочь тот смертельный озноб,

что терзал его тело. Однако когда он, движимый благодарностью, накрыл ладонь

Йовин  своею, та мягко, но весьма решительно отобрала руку и  со словами: "А

вот  это  уже   совершенно  излишне,  принц"  покинула  своего  подопечного,

наказавши кликнуть ее  -- буде возникнет  /настоящая/  нужда. Опечаленный этим

странным  афронтом,  он  задремал (теперь это  и вправду был нормальный сон,

освежающий и лечащий), а по пробуждении услыхал поблизости от себя окончание

некого разговора, причем в одном из собеседников он  узнал Иовин, а в другом

-- к немалому своему удивлению -- Арагорна.

     -- ...Так что тебе придется поехать вместе с ним в Итилиен.

     -- Но почему, Ари? Я больше не могу без тебя, ты же знаешь...

     -- Так надо, дорогая.  Это совсем  недолго -- недели три,  может  быть,

месяц.

     -- Это очень  долго, но я сделаю все, как тебе нужно, не  беспокойся...

Ты хочешь, чтобы я была возле него?

     -- Да. Ты закончишь его лечение: у тебя хорошо  выходит. Ну и вообще --

поглядишь, как он там устроится на новом месте.

     -- Знаешь, а он очень милый...

     -- Ну конечно!  У тебя будет  превосходный  собеседник -- думаю, ты  не

будешь с ним скучать.

     -- /Не буду скучать?/ Как ты добр!..

     -- Прости,  я  вовсе не то  хотел сказать...  Голоса  удалились,  потом

хлопнула дверь, и Фарамир подумал, что хотя, конечно, это не его дело, но...

И тут он вскрикнул от внезапной боли:  вновь обретенный свет  ворвался в его

зрачки и будто бы обжег их нежное с отвычки донышко. А она уже сидела рядом,

встревоженно схватив его за руку:

     *--* Что с вами?

     -- Ничего, Йовин, кажется, зрение возвращается.

     -- Нет, правда?!

     Все вокруг плавало и  шло  радужными  ореолами, но  боль быстро утихла.

Когда же принц наконец отер  слезы  и впервые разглядел Йовин, сердце у него

сперва  замерло, а затем  обдало его обжигающей волной:  перед ним  была  та

самая  девушка, которую  он  нарисовал в  своем воображении.  Не /похожая/,  а

/именно та/ -- от  цвета  глаз до жеста, которым она поправляет волосы. "Это я

сам ее создал, -- обреченно подумал он, -- и теперь никуда уже не денусь".

     ...Форт  Эмин-Арнен, имеющий  отныне служить резиденцией Его Высочества

князя  Итилиенского,  никаким  фортом,  собственно  говоря, не был. Это  был

циклопических размеров бревенчатый дом о трех этажах с невероятно запутанной

планировкой и кучей архитектурных излишеств -- всяческих башенок, светелок и

внешних  галерей. Смотрелось  это  все,  однако,  на  удивление  гармонично:

чувствовалось, что к  его созданию приложили руку уроженцы Ангмара -- именно

там, на  далеком лесном Севере,  процветает  подобное  деревянное зодчество.

Расположен  он  был с точки зрения  ландшафтной архитектуры  выше  всяческих

похвал, а вот с военной -- хуже  некуда,  что называется, ни Богу свечка, ни

черту кочерга: ничто ни от  чего  не  прикрывал. К  тому же  окружающий  его

частокол  неведомые  эстеты  от   фортификации  сооружали   со  столь  явным

отвращением  к  своему делу, что он тянул разве  что  на учебное пособие для

Военно-инженерной академии -- "Как не надо строить внешние укрепления: найди

восемь  ошибок".  Вероятно, именно по этой  причине Эмин-Арнен был  оставлен

мордорцами без  боя -- как заведомо  незащитимая  позиция, и  достался своим

нынешним хозяевам в целости и сохранности.

     Впрочем,  кого тут  следовало бы  называть  "хозяином", было  не вполне

ясно. Князя Итилиенского, во  всяком случае, назвать таковым можно  было  бы

лишь в качестве издевки: он не  обладал даже правом  самостоятельно выходить

за ворота форта. Его гостья, сестра короля Роханской Марки Йовин,  с немалым

удивлением поняла, что  имеет тот же странный статус, что  и принц. Она безо

всякой  задней  мысли  попросила вернуть ей меч,  пошутив при  этом, что без

оружия  чувствует  себя  не  вполне одетой, -- и  услыхала  ответную  шутку:

"Красивой девушке дезабилье всегда к лицу". По  челу Йовин пробежало облачко

досады:  комплимент лейтенанта Белого  отряда (сорока человек, выделенных им

Арагорном в качестве личной охраны) был, даже на ее раскрепощенный  вкус, на

грани фола;  положив  для  себя  впредь  держаться  с  этой  публикой  более

официально, она пожелала видеть командира отряда капитана Берегонда.

     В конце концов, всякая шутка имеет свои границы; они не в Минас-Тирите,

и гулять безоружной  по здешним лесам,  где запросто могут шастать недобитые

гоблины, по-настоящему  опасно. -- О, Ее Высочеству  не о  чем беспокоиться:

гоблины -- это проблема ее телохранителей. -- Уж не хочет ли он сказать, что

ее повсюду будут сопровождать те четверо мордоворотов?  -- Несомненно, и  на

то имеется личное распоряжение Его Величества; впрочем, если  Ее  Высочеству

не нравятся /эти/ четверо, их можно заменить другими. -- Между прочим, Арагорн

ей не государь и не опекун, и, если так дело пойдет, она тотчас же возьмет и

вернется обратно в Минас-Тирит... или даже не в Минас-Тирит, а в Эдорас!  --

К сожалению, до письменого приказа Его Величества это тоже невозможно. -- То

есть...  то  есть,  попросту говоря,  она  /пленница/ ?  -- Ну  что  вы  такое

говорите. Ваше Высочество!  Пленники --  те  под  замком  сидят, а вы --  да

скачите себе куда угодно,  хоть  до самого Минас-Моргула (не к ночи  он будь

помянут), но только при охране и без оружия...

     Странное дело,  но Йовин лишь теперь  осознала,  что отсутствие меча на

поясе  Фарамира  может  объясняться вовсе  не  причудами  поэтической натуры

принца, а вполне земными причинами.

     Одним словом, выходило -- методом исключения, -- что настоящим хозяином

Итилиена является Берегонд  --  но  уж  это было заведомой чушью: достаточно

хоть раз взглянуть, как  тот пробирается бочком по коридорам форта, стараясь

не встретиться  глазами со своим пленником. Капитан был конченым  человеком,

поскольку  знал: именно он  охранял покои Денетора  в день трагедии  и он же

публично  объявил  о  самоубийстве  короля;  /знал--/ однако  /ничего этого  не

помнил/. В памяти его на месте того кошмарного дня зияла  какая-то обугленная

дыра,  в которой  по  временам  угадывалась  белесая  тень Митрандира;  тот,

похоже, имел некое касательство к этому делу, но какое -- Берегонд понять не

мог. Трудно сказать, что удержало капитана от того, чтобы покончить с собой;

может быть, вовремя сообразил, что тем самым полностью возьмет  на себя вину

за чужое преступление --  на радость настоящим убийцам. В Минас-Тирите его с

той поры  окружала  глухая стена презрения  --  в историю  с  самосожжением,

разумеется, мало кто поверил, -- так  что  о  лучшем  командире  для  Белого

отряда Арагорну нечего было и мечтать: понятно, что на этой должности  нужен

человек, который /ни при каких обстоятельствах не/ столкуется  с Фарамиром.  И

вот тут Арагорн, при всем  своем знании людей, допустил ошибку: он никак  не

предвидел, что  принц, который в  детстве  частенько  сиживал на  коленях  у

Берегонда,  окажется  едва  ли не  единственным  на весь  Гондор  человеком,

верящим в невиновность капитана.

     Люди  же из Белого отряда, которые не  только несли охрану форта,  но и

исполняли  все  обязанности по дому -- от мажордома до повара,  -- с принцем

практически  не общались.  "Так точно.  Ваше Высочество",  "Никак  нет. Ваше

Высочество", "Не могу  знать. Ваше  Высочество"  --  причем "не могу  знать"

отчетливо  преобладало.  Велено  охранять  -- охраняют,  велят прикончить --

прикончат; только вот разобраться -- /кем именно велено/ -- Фарамир  так и  не

смог: в то, что эти головорезы реально подчиняются Берегонду, он не верил ни

на грош. При  этом от Арагорна  никаких  депеш вроде  бы  тоже не поступало:

разве что у  них налажена конспиративная связь  с Минас-Тиритом через голову

капитана -- но к чему такие сложности?..

     Да, поистине  странная  компания  обосновалась той  весною  под  крышей

Эмин-Арнена; самое же забавное -- все участники спектакля "Князь Итилиенский

и его двор" в  трогательном единстве пеклись о  том, чтобы странности эти не

стали достоянием досужих языков за воротами форта -- там, где шла нормальная

человеческая жизнь.

     В  этой  жизни  редкий  день  обходился  без  того,  чтобы  Фарамир  не

благословил  новых  своих подданных  --  очередную  группу  переселенцев  из

Гондора. Многие  из  них,  однако, не спешили предстать  пред светлы очи, а,

напротив того, забивались в самую дальнюю лесную глухомань: сборщики податей

явно  представлялись  им  существами  более зловредными  и опасными,  нежели

"гоблины",  которыми якобы кишмя  кишели здешние чащобы. За  годы войны  эти

люди научились мастерски владеть  оружием, напрочь  отвыкнув при этом  гнуть

спину перед лендлордами, так что контролировать  возводимые ими  укрепленные

лесные хутора князь Итилиенский не  смог бы  и  при всем желании -- коего  у

него не было. Он старался лишь доводить до сведения новоприбывших, что здесь

никто  не  собирается  состригать с  них  шерсть вместе  с кусками шкуры, и,

пожалуй,  небезуспешно:  во  всяком   случае,  в  Поселке   стали  регулярно

появляться  угрюмые   вооруженные   мужики  с   дальних  выселок,  предметно

интересующиеся ценами на мед и копченую оленину. По всему Итилиену в тот год

стучали топоры:  поселенцы  рубили  избы,  расчищали лес под  пашню, ставили

мельницы и  смолокурни: они обустраивались в заандуинских  лесах  всерьез  и

надолго.

 

 

          ГЛАВА 22

 

 

 

      Со времени окончания Мордорского похода минул  месяц,  и  за  все  это

время Йовин не получила от Арагорна ни единой весточки. Ну что  ж,  мало  ли

какие бывают обстоятельства... Если она и пришла уже к определенным выводам,

то  держала  их  при  себе,  и  поведение  ее  не  изменилось  ни  на  йоту;

единственное -- перестала, как в первые дни, спрашивать у Берегонда, нет  ли

чего  нового  из  Минас-Тирита.  И  еще  Фарамиру   показалось,   будто   ее

удивительные, серые в зелень, глаза сменили оттенок  на  более  холодный  --

голубоватый; впрочем, это уж  было  бы  совершеннейшей  мистикой.  К  принцу

девушка относилась с искренней теплотой и симпатией, однако возникшую  между

ними душевную близость она  с  самого  начала  обратила  в  дружбу,  напрочь

исключающую что-либо иное, и тот принужден был подчиниться.

     ...Они как  раз сидели  за  обеденным столом  в  неуютном  из-за  своих

размеров Рыцарском зале форта, когда  в дверях возник гондорский лейтенант в

запыленном плаще, сопровождаемый несколькими солдатами. Фарамир первым делом

предложил  гонцу вина  с олениной, но тот лишь  отрицательно качнул головой.

Дело настолько спешное, что он  лишь сменит коней и поскачет обратно. У него

именное   повеление:  забрать  находящуюся  в  Эмин-Арнене  Йовин  (та,   не

сдерживаясь более, подалась вперед,  и сияющее  лицо ее, казалось,  рассеяло

сумрак зала), коию надлежит эскортировать в Эдорас, ко двору короля Йомера.

     Дальше  шли  какие-то  минас-тиритские  новости,  из  которых  сознание

Фарамира выудило  лишь  незнакомое ему доселе  имя -- Арвен. Арвен... Звучит

как  гулкий  удар гонга;  интересно знать,  мельком  подумалось  ему, начало

какого поединка этот гонг возвещает... Принц поднял  взор на Йовин, и сердце

его сжалось: перед ним  была бескровная маска боли с глазами на пол-лица  --

ребенок, которого сперва обманули, подло и безжалостно, а  теперь  еще хотят

выставить на всеобщее посмешище.

     Впрочем, это  проявление слабости  длилось лишь  мгновение. Кровь шести

поколений степных  витязей взяла  свое:  сестра короля  Роханской  Марки  не

вправе вести себя как  дочка мельника, соблазненная владетельным сеньором. С

очаровательной улыбкой (тепла, правда, в той улыбке было как в лунном свете,

заливающем  снежный перевал в  Белых горах)  Йовин поведала  лейтенанту, что

полученный  им  приказ  весьма  странен: ведь  она  не  подданная  человека,

называющего  себя  королем  Гондора  и  Арнора.  В любом  случае они  сейчас

находятся  вне  пределов  Воссоединенного Королевства, так  что,  если князь

Итилиенский  (кивок в  сторону Фарамира) не возражает против ее присутствия,

она, пожалуй, погостила бы здесь еще.

     Князь  Итилиенский, понятное  дело,  не возражал,  и его  во  всей этой

ситуации  по-настоящему  печалило  лишь  одно.  Он  безоружен, и  если  люди

Арагорна имеют предписание в  случае нужды увезти девушку силой, драться ему

сейчас предстоит тем самым кинжалом, которым он только что разделывал оленью

лопатку  -- воистину достойный  конец последнего  представителя  злополучной

Анарионской династии.  Что ж, по  крайней мере стиль этого  трагифарса будет

выдержан до самого финала...  Тут принц зачем-то перевел  взгляд на стоящего

справа  от стола  Берегонда и  вздрогнул  от  изумления. Капитан неузнаваемо

преобразился -- взгляд  его обрел былую твердость, а рука привычно покоилась

на рукояти меча.

     Им обоим не требовалось слов: старый воин сделал свой выбор и готов был

умереть рядом с Фарамиром.

     А вот офицер явно растерялся: применение оружия против августейших особ

в его  инструкции,  надо думать,  оговорено не было. Йовин  между  тем снова

улыбнулась ему --  на сей раз  и вправду обворожительно  -- и  твердо  взяла

инициативу в свои руки:

     -- Боюсь, вам все же придется задержаться, лейтенант. Отведайте оленины

-- она сегодня и вправду превосходна. Ваши солдаты тоже, вероятно, нуждаются

в отдыхе. Гунт! -- Это дворецкому. -- Проводите людей короля и покормите  их

хорошенько -- они с дороги. Да, и распорядитесь насчет бани!

     У  Йовин  еще достало  сил досидеть до конца обеда и даже  поддерживать

беседу ("Передайте,  пожалуйста, соль... Благодарю  вас...  А что слыхать из

Мордора, лейтенант? Мы ведь в  нашей глуши совсем  оторвались от жизни..."),

однако было  ясно как день  -- она держится на последнем  пределе.  Глядя на

нее,  Фарамир  вспомнил виденное  им однажды перекаленное стекло: по виду --

стекляшка  как стекляшка, а щелкни по ней ногтем  -- разлетится в мельчайшие

брызги.

     Той ночью  он, разумеется, не спал; сидел за столом  у  ночника, тщетно

ломая  голову  -- можно  ли тут хоть  чем-нибудь  помочь? Принц  превосходно

разбирался  в  философии, вполне прилично  --  в военном деле  и в искусстве

разведки, но вот в тайнах женской души он, по совести говоря, ориентировался

весьма  слабо. Так что когда дверь  его комнаты распахнулась без  стука и на

пороге возникла прозрачно-бледная Йовин -- босиком и в ночной рубашке, -- он

пришел в  совершеннейшую  растерянность. Та, однако,  уже шагнула  внутрь --

отрешенно,  как  сомнамбула;  рубашка  соскользнула к ногам девушки,  и  она

приказала, вскинув голову и низко-низко опустив ресницы:

     -- Возьмите меня, принц! Ну же!!

     Он подхватил на руки  это легонькое тело -- о черт, да у нее же нервный

озноб, зуб на зуб не попадает! -- и, перенеся  ее на свое ложе, укрыл  парой

теплых плащей... Что там  еще есть? Пошарил  вокруг глазами -- ага! Фляга  с

эльфийским вином -- то, что надо.

     -- Ну-ка, выпей! Сейчас согреешься...

     -- А вы  не хотите согреть меня как-нибудь  иначе? -- Она не  открывала

глаз, и тело ее, вытянутое в струнку, продолжала колотить крупная дрожь.

     -- Только не сейчас. Ты же  возненавидишь меня на всю оставшуюся  жизнь

-- и поделом.

     И  тогда  она безошибочно поняла  --  можно; наконец-то  можно... И, не

заботясь более ни о  чем, разревелась, как в далеком-далеком  детстве, а  он

прижимал к груди это дрожащее и всхлипывающее, бесконечно дорогое существо и

шептал ей на ухо какие-то слова -- он  и сам не  помнил какие, да и не имели

они  никакого  значения, и  губы его  были  солоны  от  ее слез. А когда она

выплакала до дна всю эту боль  и мерзость, то спряталась обратно в норку под

плащами, завладела его  рукою и  тихо попросила: "Расскажи мне что-нибудь...

хорошее". И  тогда он стал  читать ей стихи, лучшие  изо  всех, что  знал. И

всякий раз,  стоило ему остановиться, она стискивала его ладонь -- как будто

боялась  потеряться  в  ночи,   и   произносила   с  непередаваемой  детской

интонацией: "Ну еще немножко! Пожалуйста!.."

     Она  уснула под утро,  не  выпуская его  руки, так что он еще подождал,

сидя  на  краешке ложа, пока сон  ее  не  станет  крепче,  --  и лишь  тогда

склонился над  ней, осторожно коснувшись губами виска, а  потом устроился  в

кресле...  Глаза  он открыл спустя пару часов  от какого-то шороха,  тут  же

услыхал сердитое:  "Пожалуйста,  отвернись!", а несколькими секундами погодя

жалобное: "Слушай, дай мне чего-нибудь накинуть -- не могу же я  разгуливать

средь бела  дня в таком виде!" А  уже стоя  в дверях (на ней  теперь был его

охотничий камзол с подвернутыми  рукавами), она вдруг  вымолвила  --  тихо и

очень  серьезно: "Знаешь,  те  стихи... Это что-то необыкновенное,  со  мной

никогда в жизни  такого  не  бывало. Я приду  к  тебе сегодня  вечером, и ты

почитаешь мне еще что-нибудь, ладно?" Короче говоря, к тому времени, когда в

Эдорас отправилось  послание,  в коем  Фарамир  справлялся  у  Йомера  -- не

возражает   ли  тот  против   решения  своей  сестры  Йовин  стать  княгиней

Итилиенской, вечерние литературные чтения прочно вошли в их семейный обиход.

     -- ...Ты меня не слушаешь?..

     Йовин, давно уже умывшаяся и одевшаяся, огорченно глядела на принца.

     -- Прости, малыш. Я и вправду задумался.

     -- О грустном?..

     -- Скорее -- об опасном. Вот думаю --  а не пришлет ли нам с тобой  Его

Величество король Гондора  и Арнора /свадебный подарок?/ Как  бы твоя давешняя

шуточка насчет мышьяка и стрихнина не оказалась пророческой...

     Произнося эти слова, он нарушил одну неписаную заповедь: не упоминать в

этих стенах об Арагорне.  Лишь  однажды,  в  самом  начале  их романа, Йовин

внезапно и без видимой связи с предшествующим разговором сказала:

     -- Если тебя интересует, каков он  был  как  любовник,  --  она  стояла

отвернувшись к окну и с  преувеличенным  вниманием  разглядывала  что-то  во

дворе, не замечая его протестующего жеста, --  то  могу  сказать  совершенно

честно: очень так себе. Понимаешь, он ведь привык только брать --  всегда  и

во всем; одним словом, "настоящий мужчина"... -- Губы  ее  при  этих  словах

скривила горькая усмешка. -- Конечно, множеству женщин именно это  и  нужно,

но я-то к их числу не принадлежу...

     Некоторое время она вопросительно глядела на Фарамира, а  затем кивнула

и задумчиво  произнесла -- как  будто  подведя  про себя некий окончательный

итог:

     -- Да, пожалуй что  с него  станется... У тебя есть  план, как избежать

такого подарка?

     -- Есть. Но все зависит от того, согласится ли сыграть за  нашу команду

Берегонд.

     -- Прости, если я лезу  не в свое дело... Ведь этот человек убил твоего

отца; каков бы он ни был, это все-таки отец...

     -- Думаю, что Берегонд  тут ни при чем. Больше того: я сегодня попробую

это доказать, и прежде всего -- ему самому.

     -- А почему именно сегодня?

     -- Потому что раньше было нельзя. В  тот  день -- помнишь, в  обеденном

зале? -- он вел себя очень неосторожно. Я специально  не  общался с ним  все

эти дни, чтобы  хоть как-то усыпить бдительность ребят из Белого  отряда, но

сейчас, похоже, расклад такой, что  пан  или  пропал. Одним словом, пригласи

его заглянуть  ко мне по  какому-нибудь  невинному поводу; да  смотри, чтобы

разговор ваш происходил на людях  -- у  нас никаких секретов нету! А ты сама

-- когда поедешь  сегодня на охоту -- оторвись ненароком от сопровождающих и

поспрошай у народа, эдак невзначай, насчет одного лесного хутора...

     В  глазах вошедшего  в  комнату Берегонда  тлел слабый огонек  надежды:

может быть, не все потеряно?

     -- Здравия желаю. Ваше Высочество!

     -- Здравствуй, Берегонд.  И  не надо так  официально... Я просто  хочу,

чтобы ты помог мне связаться с Его Величеством.

     С этими словами  принц,  порывшись  в  стоящем  у  стены вьючном ящике,

осторожно водрузил на стол большой шар из дымчатого хрусталя.

     -- Видящий камень!.. -- изумился капитан.

     -- Да, это /палантир;/  второй сейчас в Минас-Тирите. Арагорн из каких-то

соображений  не  желает,  чтобы я  пользовался  им  сам,  и наложил  на него

заклятие. Так что будь добр, возьми шар и вглядись в него...

     -- Нет! -- отчаянно  замотал головою Берегонд, и  на лице его отразился

ужас.  -- Что  угодно,  только  не это!!  Я не  хочу увидеть обугленные руки

Денетора!

     -- Так ты уже видел их? -- Принц внезапно ощутил смертельную усталость:

значит, он все же ошибся в этом человеке...

     -- Нет,  но  мне  говорили...  Их видит  всякий,  кто  заглянет  в  /его/

палантир!

     -- Не   беспокойся,   Берегонд.  --  В  голосе   Фарамира   послышалось

облегчение.  --  Это  не  тот  /палантир/, не Денеторов.  Тот  --  как  раз  в

Минас-Тирите, он тебе неопасен.

     -- Да?.. -- Капитан с некоторой  все же опаской взял  Видящий камень  в

руки, довольно  долго всматривался  в  него,  а  затем со  вздохом  поставил

обратно на стол. -- Простите, принц, -- ничего не вижу.

     -- Ты  уже  увидел  все, что надо, Берегонд.  Ты не  виноват  в  гибели

Денетора -- можешь спать спокойно.

     -- Что??! Как вы сказали?!!

     -- Ты не виноват в гибели Денетора,  -- повторил принц. --  Извини,  но

мне пришлось ввести тебя в заблуждение: наш палантир -- как раз тот самый. В

нем и в самом деле бывают видны черные скрюченные пальцы, но их видят только

те, кто сам приложил руку к убийству короля Гондора. Ты ничего не  увидал --

стало  быть,  чист. В тот  день твоя воля была  парализована чьей-то  мощной

магией -- думаю, что эльфийской.

     -- Правда? -- прошептал Берегонд. --  Вы,  наверное, просто хотите меня

утешить, и  это все же другой /палантир/...  (Ну скажи, скажи мне, что это  не

так!)

     -- Да ты сам подумай --  кто бы мне дал  этот самый "другой  /палантир/"?

Мне  и  этот-то вернули  потому лишь, что сочли  его безнадежно испорченным:

сами  они и  вправду  не  могут разглядеть в нем ничего  --  ладони Денетора

загораживают все поле зрения. О том,  что люди, непричастные к преступлению,

могут пользоваться им по-прежнему, они, по счастью, даже не подозревают.

     -- А для чего вы мне сначала сказали -- не тот?

     -- Видишь  ли... Дело в том, что  ты  --  человек легковерный  и  очень

внушаемый; именно этим и воспользовались эльфы с Митрандиром.  Я боялся, что

ты  просто  примыслишь себе эту  картинку  -- самовнушение  иногда играет  с

людьми и не такие шутки... Но теперь, хвала Эру, все позади.

     -- Все  позади,  -- хрипло  повторил  Берегонд.  С  этими  словами   он

опустился на колени и глядел теперь на принца с такой собачьей преданностью,

что тому стало неловко. -- Значит, вы  позволите  служить вам, как в  старые

времена?

     -- Да,  позволю,  но только  немедленно  подымись...  А  теперь  скажи,

являюсь ли я для тебя сувереном Итилиена?

     -- А как же иначе, Ваше Высочество?!

     -- Раз  так,  то вправе ли я,  оставаясь  вассалом  гондорской  короны,

сменить личную охрану, навязанную мне Королем?

     -- Разумеется.  Но  это  легче   сказать,  чем  сделать:  Белый   отряд

подчиняется  мне   лишь   номинально.   Я  ж   ведь   тут,   считай,  просто

квартирмейстер...

     -- Ну, об этом я уже давно догадался. Кстати, кто они? Дунаданы?

     -- Рядовые -- дунаданы.  А вот офицеры и сержанты...  Это  все люди  из

тайной стражи Короля. Откуда они взялись у  нас Гондоре -- никому не ведомо;

болтают, -- Берегонд  зачем-то  покосился  на дверь,  -- чуть ли не  ожившие

мертвецы. Кто у них за главного -- я и сам не пойму.

     -- М-да...  В любом случае  от  этих ребят  следует избавиться -- и чем

скорее, тем лучше. Ну так что, капитан, -- рискнешь за компанию со мной?

     -- Вы спасли мою честь -- значит, жизнь моя принадлежит вам безо всяких

оговорок. Но трое против сорока...

     -- Я полагаю, что нас все же не трое, а куда больше. -- При этих словах

Берегонд изумленно  воззрился  на принца. --  Где-то неделю  назад  мужики с

одного  лесного хутора привезли к нам в форт воз копченой  оленины и затеяли

ссору  со стражей у ворот: те, как обычно, потребовали от них оставить  луки

по ту сторону частокола. Там еще был такой чернявый, блажил на всю округу --

отчего это,  дескать,  /благородным/ дозволяют заходить в княжескую резиденцию

при оружии, а вольным стрелкам с Дроздиных выселок -- хрен. Припоминаешь?

     -- Ну, что-то такое было... А в чем дело?

     -- В том, что этот чернявый --  барон  Грагер,  лейтенант  Итилиенского

полка, а до войны -- мой резидент в Кханде; и я склонен полагать, что в этих

самых  Дроздиных  выселках  сидит не  он один... Так  вот,  твоя  задача  --

установить связь с Грагером, а дальше будем действовать по обстановке. Между

собой  мы отныне  будем  связываться  только через тайник -- если стоять  на

шестнадцатой снизу ступеньке  винтовой  лестницы  в северном  крыле,  то  на

уровне левого локтя будет щель в стенной обшивке -- как раз  для записки: ни

с  верхней,  ни  с  нижней  площадки  лестницы  отследить  закладку  тайника

невозможно -- я проверил. Далее.  По выходе от меня  уйдешь  в запой, денька

эдак на три:  я ведь приглашал тебя за тем, чтобы ты попробовал связать меня

с Арагорном  через /палантир/ -- а ты, понятное дело,  узрел в нем Денетора...

Только  не переиграй  --  офицеры Белых  кажутся мне весьма  проницательными

людьми.

     ...А буквально в тот же день в Поселке случилось первое преступление --

поджог. Какой-то придурок запалил -- нет,  вы не поверите: не дом соперника,

наставившего  ему рога,  не амбары  кабатчика, отказавшегося налить чарку  в

долг,  не  сеновал  соседа,  который  много  о   себе  понимает...  Запалили

голубятню,  которую  держал  угрюмый одинокий  кузнец, переехавший  сюда  из

Анфаласа и потому,  видать, сохранивший некоторые городские привычки. Кузнец

любил своих голубей до самозабвения, а потому посулил серебряную марку тому,

кто наведет его на след поджигателя. Местная полиция в лице двоих констеблей

(сержантов  Белого  отряда)  в  свой  черед  рыла  носом землю:  зная  нравы

анфаласцев, можно было не сомневаться -- если вовремя  не посадить виновного

под   замок,  то   расследовать   придется  уже   не  поджог   голубятни,  а

предумышленное убийство...

     Фарамир выслушал эту дурацкую историю, высоко заломив левую бровь -- он

был  крайне  удивлен.  Уточним:  /в самом деле/ удивлен. Одно  из  двух:  либо

противник допустил  первую крупную  ошибку,  либо он, напротив,  видит  весь

замысел принца насквозь.  В любом случае  /Игра/  уже началась;  она  началась

раньше, чем он ожидал, и не так, как он ожидал, но пути назад уже не было.

 

 

          ГЛАВА 23

 

 

     *Хмурые горы, перевал Хотонт.

     12 мая 3019 года*

 

     -- Вот он, ваш Итилиен.  -- Горец-тролль опустил к ногам тюк с поклажей

и  махнул рукою вперед, туда, где ниже по ущелью громоздились друг на дружку

плотные  клубы  нежно-зеленого  дыма  -- густое  криволесье  из низкорослого

каменного дуба. -- Нам теперь дальше ходу нет. Тропа тут, однако, набитая --

не заплутаете. Где-то час  погода  упретесь в ручей, так перекат будет чуток

пониже. Смотрится страшновато, но перейти, однако, можно... Тут главное дело

-- не дрейфь и  наступай прямиком в буруны, в них-то как раз самый затишок и

есть. Сейчас перепакуемся -- и вперед.

     -- Спасибо,  Матун. -- Халаддин  крепко  пожал широченную, как  лопата,

ладонь  проводника.  И  сложением,  и повадкою тролль  походил  на  медведя:

добродушный и флегматичный сладкоежка, способный в мгновение ока  обратиться

в смертоносный  боевой  механизм, страшный  не столько даже своей чудовищной

силою, сколько проворством и хитростью. Нос картофелиной, растрепанный веник

рыжей  бороды  и выражение лица крестьянина, у которого ярмарочный  фокусник

только  что извлек из-за уха  золотую монету, -- все это скрывало до поры до

времени превосходного воина, умелого и беспощадного. Глядя на него, Халаддин

всегда вспоминал слышанную где-то фразу: лучшие на свете бойцы получаются из

людей  сугубо мирных и семейных  --  когда такой вот мужик, воротясь однажды

вечером  с работы,  находит на  месте  своего  дома  пепелище  с обугленными

костями.

     Он еще раз окинул взором нависающие над ними заснеженные громады Хмурых

гор  --  даже Цэрлэгу никогда  в жизни не провести  их  отряд  по  всем этим

ледяным циркам, вертикальным  стенкам  с обомшелой  "сыпухой"  и необозримым

стланникам из рододендрона.

     -- Вернешься на базу  -- не сочти за труд напомнить Ивару, чтобы в июле

встречали нас на этом же месте.

     -- Не боись,  паря: командир никогда ничего не  забывает. Раз уговорено

-- весь конец июля будем тут как штык.

     -- Верно. Ну а не будет нас первого августа -- выпейте на помин души.

     Цэрлэга Матун на прощание хлопнул по  плечу так, что тот едва устоял на

ногах  -- "Бывай здоров, разведка!".  С орокуэном они за эти дни скорешились

не разлей вода. Тангорну же он, понятное дело, даже не кивнул: его б воля --

так  он  бы  этого  гондорского  хмыря...  Ладно,  командованию  видней.  Он

партизанил в бригаде Ивара-Барабанщика  с самого  начала оккупации и  хорошо

знал, что возврата разведгруппы положено ждать на точке рандеву максимум три

дня, а тут -- неделя! Задание особой  важности, понял?  Так что и гондорский

хмырь, надо думать, тут не просто для мебели...

     "Да, -- думал тем временем Халаддин, наблюдая за мерным -- в такт шагам

-- покачиванием тюка  на спине идущего впереди него барона,  --  теперь  все

зависит  от Тангорна: сумеет  ли тот в Итилиене прикрыть нас от своих -- как

мы в  эти  дни  прикрывали его.  Что он личный друг принца  Фарамира --  это

прекрасно,  спору  нет,  только  до  сего  замечательного  принца  еще  поди

доберись...  К тому же может статься, что и  сам Фарамир  этот  по нынешнему

своему статусу  чистейшей  воды декорация  при  Арагорновом  правлении.  А у

барона  весьма  специфические  отношения  с  Минас-Тиритскими властями  -- в

Воссоединенном Королевстве его уже  десять раз могли объявить  вне закона...

Одним словом, мы  запросто можем повиснуть всею троицей -- хоть на ближайшем

суку  (там, где повстречаемся с  первым гондорским патрулем),  хоть на стене

Эмин-Арнена; и что забавно -- в лесу барона вздернут за компанию с нами, а в

форте -- нас за компанию с ним. Да, великое дело -- хорошая компания..."

     Надо думать,  что барона  столь же мрачные мысли одолевали дней  десять

назад,  когда  они  убедились: путь  в  Итилиен  через Моргульское  ущелье и

Кирит-Унгольский  перевал наглухо  закрыт  эльфийскими  постами,  а  значит,

придется  искать помощи  у  партизан  Хмурых  гор.  Самым страшным  было  бы

нарваться на один из тех мелких отрядов, что не признавали над собою никакой

власти  и не  помышляли ни  о чем,  кроме мести: тут не  помогли бы  никакие

ссылки на "миссию", а  уж с пленниками партизаны теперь расправлялись  с  не

меньшей жестокостью, чем их враги... По счастью, Цэрлэг -- следуя информации

Шарья-Раны   --   сумел-таки   найти   в    ущелье   Шаратэг   базу   вполне

дисциплинированного  соединения,  подчиняющегося  единому   руководству  сил

Сопротивления.  Командовал  отрядом  кадровый военный  --  однорукий ветеран

Северной армии  лейтенант Ивар. Сам уроженец  этих мест, он создал  в ущелье

совершенно  неприступный укрепрайон: помимо  всего прочего,  Ивар наладил на

своих наблюдательных постах замечательную систему звукового оповещения -- за

что и получил прозвище "Барабанщик".

     Лейтенант бестрепетно взвесил на ладони предъявленное Халаддином кольцо

назгула,  кивнул  и  задал  один-единственный   вопрос   --   чем  он  может

поспособствовать  господину  военлекарю  в   выполнении   его   спецзадания.

Перебросить  их разведгруппу  в  Итилиен? Нет вопроса. По  его мнению,  идти

следует через перевал Хотонт -- он в это  время года считается непроходимым,

так что с  итилиенской стороны почти наверняка  не охраняется.  К сожалению,

лучший из  его  проводников --  Матун  --  сейчас на задании.  Могут ли  они

обождать денька три-четыре? Тогда нет проблем:  заодно пускай пока отъедятся

и отоспятся -- маршрут группе предстоит тот  еще... И лишь когда  им -- всем

троим -- вернули отобранное на партизанском передовом посту  оружие, Тангорн

возвратил доктору взятый у того накануне яд из Элоаровой аптечки: обошлось.

     В этой части страны Халаддину никогда раньше бывать не доводилось, и он

с искренним интересом наблюдал за жизнью Шаратэгского ущелья. Горные  тролли

жили небогато, но держались с  поистине  княжеским достоинством; только  вот

гостеприимство  их -- на взгляд  чужака -- порою выходило за всякие разумные

пределы и заставляло Халаддина испытывать острое чувство неловкости.  Теперь

по крайней  мере ему стали понятны истоки  той  удивительной  атмосферы, что

царила в барад-дурском доме его университетского однокашника Кумая...

     Тролли всегда селились большими дружными семьями, а поскольку на крутом

склоне дом  на три десятка персон можно строить  одним-единственным способом

-- загоняя его в вертикаль, -- жилища их являли собою толстостенные каменные

башни  высотою  по двадцать  -- тридцать  футов. Искусство  каменной кладки,

родившееся  при возведении этих  миниатюрных крепостей, сделало впоследствии

выходцев из троллийских  поселений ведущими градостроителями Мордора. Другим

коньком троллей  была  металлургия. Сперва они открыли ковку железа,  сделав

тем самым оружие дешевым --  а  стало  быть,  общедоступным; дальше наступил

черед  железо-никелевых  сплавов   (большая  часть  тамошних  железных   руд

относилась  к  числу естественно-легированных),  и  теперь мечи, висящие  на

поясе каждого здешнего мужчины, достигшего двенадцати  лет, стали  лучшими в

Средиземье.  Неудивительно,  что  тролли отродясь не  знали над собою ничьей

власти, кроме собственных старейшин: только полный  псих может затеять штурм

троллийской  башни  ради того, чтобы,  уложив  под  ее  стенами  полдружины,

забрать в качестве налога (или церковной десятины) десяток худосочных овец.

     В Мордоре понимали  это отлично, а потому лишь набирали здесь воинов --

что  немало  льстило самолюбию  горцев.  Позднее,  правда, когда основным их

занятием  стала  добыча  руды  и  выплавка  металлов,  товар  этот  обложили

драконовскими  налогами  --  но  тем,  похоже,  все  это  была  Божья  роса:

безразличие троллей к богатству и роскоши  вошло в поговорку  -- так же, как

их упрямство. Данное обстоятельство, кстати, породило известную в Средиземье

легенду:  будто бы те тролли,  которых  все  знают, составляют лишь половину

этого  народа.  Другая  же  его  половина  (в Закатных  странах их  ошибочно

называют  "гномами",  путая   с  другим  мифическим  народом  --  подземными

кузнецами),  напротив, повернута  на стяжательстве  и всю  жизнь  проводит в

тайных  подземных галереях  в  поисках  золота  и самоцветов; они  скаредны,

сварливы,  вероломны  --  ну,  одним словом, во  всем  являют  собою  полную

противоположность  настоящим, надземным, троллям.  Как бы  то ни было,  факт

остается фактом: троллийская община действительно подарила Мордору множество

выдающихся личностей, от военачальников и  мастеров-оружейников  до ученых и

религиозных подвижников, но ни единого сколь-нибудь заметного  представителя

торгового сословия!..

     Когда закатные союзники -- в рамках "Окончательного решения мордорского

вопроса" -- успешно "зачистили" предгорья и принялись выкуривать  троллей из

*их* ущелий в Хмурых и Пепельных горах, они быстро уразумели, что сражаться  с

горцами  -- это  тебе не  коллекционировать  отрезанные  уши  в Горгоратском

оазисе...  Троллийские поселки к тому  времени  сильно обезлюдели (множество

мужчин полегли и в Эсгаротском походе, и  на Пеленнорских полях), однако при

войне в  этих теснинах численность как таковая особой роли  не играла: горцы

всегда  имели возможность встретить врага в самых узких местах,  где десяток

хороших бойцов могут  часами сдерживать  целую армию  --  пока установленные

выше по  склону катапульты  методично  размочаливают парализованную колонну.

Трижды похоронив под рукотворными лавинами крупные отряды, вторгавшиеся в их

долины,  тролли  перенесли боевые действия в предгорья  -- так что  теперь в

этих  местах  вастаки с  эльфами  по  ночам  не  смели  и  носа высунуть  из

немногочисленных  хорошо укрепленных пунктов. А  в  горные  поселки, ставшие

теперь партизанскими базами, постоянно стекался народ с равнин -- раз  так и

так  приходит конец,  лучше уж его  встретить  с  оружием  в  руках  и  не в

одиночку.

 

 

          ГЛАВА 24

 

 

 

      Среди тех,  кто  объявился  за  эти  недели  в  Шаратэге,  встречались

любопытнейшие  персонажи.  С  одним из  них --  маэстро  Хаддами  --  доктор

познакомился в штабе  Ивара,  где маленький  умбарец с пергаментным лицом  и

невыразимо  грустными глазами  трудился  писарем,  а  время от времени дарил

лейтенанту  в  высшей степени  интересные  идеи  по  части  разведывательных

операций.  Маэстро  был одним из  крупнейших в стране мошенников  и в момент

падения Барад-Дура отбывал в тамошней  тюрьме пятилетний срок за грандиозную

аферу  с   авализованными  банковскими  векселями.  Технических  деталей  ее

Халаддин  оценить  не  мог (поскольку в  финансах  не  смыслил ни бельмеса),

однако  судя по тому, что  одураченные  негоцианты  -- главы трех  старейших

торговых  домов столицы -- приложили  титанические усилия, дабы замять дело,

не доводя его  до суда и огласки, замысел и вправду был хорош. В разрушенном

дотла  городе  перспективы на работу по  специальности  (сиречь  --  крупные

финансовые махинации) были понятно какие, так что Хаддами извлек свое загодя

прикопанное золотишко и подался на Юг -- в надежде добраться до исторической

родины,  однако  превратности  судьбы,  на кои  столь  щедро  военное время,

привели его вместо вожделенного Умбара к шаратэгским партизанам.

     Маэстро  был  сущим  кладезем разнообразнейших  талантов,  которые  он,

стосковавшись  по  общению  с  "интеллигентными  людьми",   с  удовольствием

демонстрировал  Халаддину. Он,  например, с немыслимой  точностью имитировал

почерки  других людей  -- что,  как  легко догадаться,  весьма  ценно  в его

профессии.  О  нет, речь шла не  о каком-то там примитивном  воспроизведении

чужой подписи,  отнюдь! Ознакомившись с несколькими страничками, исписанными

рукою  доктора,  Хаддами  составил  от  его  имени  связный текст,  при виде

которого у Халаддина в первый момент закралась мысль: да я же небось сам это

и написал  -- просто запамятовал, когда и  где, а он нашел  листок  и теперь

дурит мне голову...

     Все  оказалось проще -- и одновременно сложнее. Выяснилось, что Хаддами

--  гениальный графолог, который  по особенностям почерка и стиля составляет

абсолютно  точный  психологический  портрет  пишущего,  а  затем  фактически

перевоплощается в него, так  что  тексты, которые  он пишет от  имени других

людей, в некотором смысле аутентичны. А когда маэстро  выложил  доктору все,

что узнал о его внутреннем мире, исходя из нескольких написанных  строк, тот

испытал  замешательство,  густо  замешенное на страхе -- это  была настоящая

магия, и магия недобрая. На миг у Халаддина возник  даже дьявольский соблазн

-- показать маэстро какие-нибудь  записи Тангорна, хотя он ясно понимал: это

было бы куда большей низостью, чем просто сунуть нос в чужой личный дневник.

Никто не вправе знать о другом больше, чем тот сам желает о себе сообщить, и

дружба, и любовь умирают одновременно с правом человека на тайну.

     Вот  тогда-то  его  и  посетила  странная  идея  --  дать  Хаддами  для

экспертизы  письмо Элоара,  найденное среди вещей убитого  эльфа. Содержание

письма  они   с  бароном  разобрали  по  косточкам  еще   во  время   своего

хоутийн-хотгорского   сидения  (надеялись  найти  в  нем  хоть  какие-нибудь

зацепки, как пробраться в Лориен), однако ничего полезного для себя так и не

извлекли.  И  вот теперь  Халаддин --  сам  не  зная  для чего  --  пожелал,

пользуясь случаем, ознакомиться с психологическим портретом эльфа.

     Результаты  повергли его  в полное изумление. Хаддами соткал из  ломких

завитков рунического письма образ человека  в высшей  степени благородного и

симпатичного,   может   быть,   излишне   мечтательного   и   открытого   до

беззащитности.   Халаддин   возражал   --   графолог   стоял  на  своем:  он

проанализировал и другие записи Элоара, его  топографические и хозяйственные

заметки -- результат тот же, ошибка исключена.

     -- Значит, цена  всем вашим измышлениям, маэстро,  -- ломаный грош!  --

вышел из  себя  Халаддин и поведал опешившему эксперту, что он  сам застал в

Тэшголе, не скупясь на медицинские подробности.

     -- Послушайте, доктор,  -- вымолвил после  некоторого  молчания  как-то

даже осунувшийся  Хаддами, --  и все-таки я  настаиваю  -- там, в этом вашем

Тэшголе, был не он...

     -- Что значит  "не он"?!  Может,  и не он  сам изнасиловал восьмилетнюю

девочку перед  тем, как  перерезать ей  горло,  но это  сделали  те,  кем он

командовал!..

     -- Да нет же, Халаддин, я  вовсе  не  об этом! Понимаете, это глубокое,

немыслимо --  для  нас,  людей, -- глубокое раздвоение личности. Представьте

себе, что  вам  пришлось --  ну, так  уж сложилось,  -- участвовать в чем-то

подобном Тэшголу. У вас есть мать, которую вы нежно любите, а у эльфов иначе

и быть не  может:  дети наперечет, каждый член  социума поистине бесценен...

Так  вы,  надо  думать,  сделаете все, чтобы  избавить ее  от знания об этом

кошмаре, а  при эльфийской проницательности  тут не  обойдешься  враньем или

примитивным умолчанием, вам надо и вправду перевоплотиться в иного человека.

Две совершенно  разные  личности в  одном  существе  --  так  сказать,  "для

внешнего и для внутреннего потребления"... Вы меня не понимаете?

     -- Признаться,  не  совсем...  Раздвоение личности -- это  не  по  моей

части.

     Странно,  но похоже, что именно этот разговор и  натолкнул Халаддина на

решение  той  самой,  /главной/, задачи, над которой  он бился, и решение  это

ужаснуло  его своей примитивностью. Оно лежало  прямо на  поверхности, и ему

теперь казалось,  будто он все эти дни старательно  отводил глаза в сторону,

делая вид, что не замечает его... В тот вечер доктор добрался до башни, куда

их определили на постой, затемно; хозяева уже легли, но очаг еще не погас, и

он теперь сидел перед ним в полной неподвижности, глядя на оранжевую россыпь

угольев  остановившимся  взглядом. Он  даже не  заметил,  как  рядом  с  ним

появился барон.

     -- Послушайте, Халаддин, на вас лица нет. Может, выпьете?

     -- Да, пожалуй, не откажусь...

     Местная водка обожгла рот и прокатилась тягучей судорогой вдоль хребта;

он отер  выступившие  слезы и поискал  глазами,  куда  бы  сплюнуть сивушную

слюну.  Полегчать  не полегчало, но  какая-то отрешенность и вправду пришла.

Тангорн тем временем сходил куда-то в темноту за вторым табуретом.

     -- Еще?..

     -- Нет, благодарю.

     -- Что-то случилось?..

     -- Случилось. Я нашел решение -- как подкинуть эльфам наш подарочек.

     -- Ну и?..

     -- Ну  и  вот  --  размышляю  на  вечную  тему:  оправдывает  ли   цель

средства...

     -- Гм... Бывает и так, а бывает и эдак -- "по обстановке"...

     -- Вот именно; математик сказал бы: "Задача в общем виде нерешаема".  И

Единый --  в своей неизреченной мудрости  --  вместо однозначной  инструкции

решил снабдить нас таким капризным и ненадежным прибором, как Совесть.

     -- И что же сейчас  говорит ваша совесть,  доктор? -- Тангорн глядел на

него с чуть насмешливым интересом.

     -- Совесть  --  вполне  недвусмысленно  --  говорит:  нельзя.  А   Долг

отвечает: надо. Такие вот дела... Славно жить  по рыцарскому девизу: "Делай,

что должно -- и будь  что будет", -- верно, барон? Особенно  если  тебе  уже

Доверительно шепнули на ушко -- что именно должно...

     -- Боюсь, в этом выборе вам никто не помощник.

     -- А я  и не нуждаюсь в чьей-то помощи. Более того, -- он отвернулся и,

зябко поежившись, протянул руки к  остывающим угольям, --  я хочу освободить

вас от всех обязательств по участию в нашем походе.  Если даже мы  и победим

-- следуя моему плану, --  это, поверьте, будет не та победа, которой  можно

гордиться.

     -- Вот  как? -- Лицо  Тангорна  окаменело, и взгляд его  внезапно обрел

тяжесть  горного  обвала.  --  Значит,  ваш  замысел  таких  достоинств, что

участвовать в нем большее бесчестье, чем бросить в беде своего друга -- ведь

я  до сих пор считал вас  за такового? Я весьма ценю вашу  заботу  о чистоте

моей  совести, доктор,  но, может, вы  все же  дозволите мне принять решение

самому?

     -- Как угодно, --  равнодушно пожал плечами Халаддин. --  Можете сперва

выслушать  мои  соображения --  и  отказаться потом.  Это  довольно  сложная

комбинация, и начать тут придется издалека... Как вы полагаете, барон, какие

отношения связывают Арагорна с эльфами?

     -- Арагорна  с эльфами? Вы имеете в виду -- сейчас, после того  как они

усадили его на гондорский престол?

     -- Разумеется.  Вы  вроде  говорили,  будто  неплохо  знаете  восходную

мифологию: не помните ли, часом, историю про Цепь гномов?

     -- Признаться, запамятовал...

     -- Ну, как же...  Весьма назидательная история.  Когда-то  давным-давно

боги пытались усмирить Хахти  -- голодного демона Ада, могущего пожрать весь

Мир. Дважды они сажали его на цепь, изготовленную  божественным Кузнецом  --

сперва из стали, потом из  /мифрила, --/ и дважды Хахти рвал ее, как паутинку.

Когда же у богов осталась последняя  --  третья -- попытка, они унизились до

того,  что обратились  за  помощью к  гномам. Те  не  подвели  и  изготовили

по-настоящему несокрушимую цепь -- из голоса рыб и звука кошачьих шагов...

     -- Голос рыб и звук кошачьих шагов?

     -- Ну  да.  Ни того, ни другого больше не существует именно потому, что

все это --  сколько  его  было  в Мире  -- целиком пошло на  ту самую  цепь.

Только, как  мне сдается, на нее потратили  и еще  некоторые  вещи,  которых

теперь в Мире тоже не  сыскать;  к  примеру, благодарность владык -- одна из

таких вещей... А кстати: как, по-вашему, боги расплатились с теми гномами?

     -- Надо думать, ликвидировали их. А какие тут еще могут быть варианты?

     -- Именно так!  Вернее  сказать -- собирались  ликвидировать, но  гномы

были  тоже не  лыком шиты... Впрочем, это  уже  отдельная история. Так  вот,

возвращаясь к Арагорну и эльфам...

     Рассказ  его  был  долог и обстоятелен -- он и  сам  проверял сейчас на

прочность свои логические конструкции. Затем наступило молчание,  нарушаемое

лишь завыванием ветра за стенами башни.

     -- А вы страшный человек, Халаддин. Кто бы мог подумать... -- задумчиво

произнес Тангорн; он оглядел доктора  с каким-то новым  интересом и, пожалуй

что,  с  уважением.  --  В  работе,  за  которую  мы  взялись, всякого  рода

карамельные сопли неуместны, однако если нам и вправду суждено победить так,

как  вы  задумали...  Словом,  не  думаю, чтобы у меня когда-нибудь возникло

желание вспоминать с вами эту историю за кубком доброго вина.

     -- Если  нам суждено победить так, как  я  задумал, -- эхом откликнулся

Халаддин, -- не думаю, чтобы у меня возникло желание видеть свое отражение в

зеркале. (А про себя добавил: "И уж во всяком  случае, я  никогда не  посмею

взглянуть в глаза Соне".)

     -- Впрочем, --  усмехнулся  барон,  -- я позволю себе  вернуть  вас  на

грешную  землю:  эти  разговоры  удивительно  напоминают  скандальный  дележ

ненайденного  сокровища.  Вы  еще  сперва выиграйте этот  бой,  а  уж  потом

предавайтесь  душевным терзаниям...  Пока что  у  нас появился  свет в конце

тоннеля -- и не более того. Не думаю, чтобы наши шансы остаться в живых были

выше, чем один к пяти, так что это по-своему честная игра.

     -- /Наши/ шансы? Значит, вы все-таки остаетесь?

     -- Куда ж я  денусь... Уж не думаете ли  вы, что сумеете  обойтись  без

меня? Как  вы, к примеру,  собрались  общаться  с Фарамиром? А  ведь без его

участия,   пусть  даже  и  пассивного,  вся  ваша  комбинация  окончится  не

начавшись. Ладно... Теперь  вот что. Я  полагаю,  придуманную  вами  наживку

следует забрасывать не  где-нибудь,  а именно в Умбаре;  эту часть  работы я

возьму на себя  --  там вы  с Цэрлэгом  будете  мне  только обузой.  Давайте

ложиться, а детали я продумаю завтра.

     Назавтра,   однако,  возникли   дела   иного  рода:  появился   наконец

долгожданный  проводник,  Матун, и  они двинулись  покорять  Хотонт.  Стояла

вторая неделя  мая,  но перевал еще не открылся.  Отряд  трижды попадал  под

снежные заряды -- их тогда спасли только спальные мешки из шкуры толсторога;

как-то  раз, проведя  полтора суток в  хижине-иглу,  сооруженной Матуном  из

наскоро  нарезанных   кирпичей  плотного  фирна,   они   едва  сумели  потом

прокопаться наружу. В воспоминаниях  Халаддина  весь  этот  маршрут слипся в

какой-то вязкий тягучий кошмар. Кислородное голодание  соткало  вокруг  него

сплошную  завесу  из  крохотных  хрустальных  колокольцев  --  после  любого

движения неодолимо хотелось опуститься в  снег  и блаженно вслушиваться в их

убаюкивающий звон; похоже, не врут, что замерзнуть -- самая лучшая смерть...

Из  этого полузабытья его вывел один лишь эпизод: когда  примерно в полумиле

от  них,  по  другую  сторону  ущелья,  появилась  неведомо  откуда огромная

мохнатая фигура --  не то обезьяна, не то вставший на  задние лапы  медведь;

существо  это  двигалось  вроде  бы  неуклюже, но  невероятно быстро, и,  не

обратив на них внимания, бесследно растворилось в каменных россыпях  на  дне

троговой  долины.  Вот  тогда-то  он  впервые увидал  напуганного тролля  --

никогда  бы не подумал, что такое вообще возможно. "Кто это был,  Матун?" Но

тот только рукой  махнул, будто отгоняя Нечистого: мол, пронесло, и ладно...

Так что  они-то  теперь  идут  по торной тропке меж раскидистых  итилиенских

дубов,  наслаждаясь пением  птичек,  а  Матун тем  временем  возвращается  в

одиночку через все эти "живые" осыпи и фирновые поля.

     ...Вечером того же дня  они вышли на поляну, где человек десять мужиков

городили  частокол  вокруг пары недостроенных  изб. При их появлении все они

тут же похватали луки, а старший их серьезным голосом  скомандовал: положить

оружие  на землю  и  подойти ближе  --  медленно и  держа руки  над головой.

Тангорн,  приблизившись,  сообщил,  что  их  отряд следует прямиком к принцу

Фарамиру. Мужики переглянулись и полюбопытствовали, откуда тот свалился -- с

Луны  или с  печки.  Барон  между тем внимательно  пригляделся к  одному  из

строителей -- тому, что сидел наверху  сруба, оседлав стропило, -- и наконец

расхохотался от души:

     -- Так-так, сержант!.. Славно встречаешь своего командира...

     -- Ребята!!  -- завопил тот, едва не сверзившись со своей верхотуры. --

Лопни мои глаза,  если это не лейтенант Тангорн! Извиняйте, господин  барон,

не признали: видок у вас -- того... Ну, теперь, почитай, все наши в сборе --

так что мы  этот  ихний  Белый  отряд...  --  и  в  совершеннейшем  восторге

адресовал прячущемуся за лесами Эмин-Арнену смачный непристойный жест.

 

 

          ГЛАВА 25

 

 

     *Итилиен, хутор Дроздиные выселки.

     14 мая 3019 года*

 

     -- ...Значит,  так  прямо и ляпнул на весь Эмин-Арнен: "Вольные стрелки

из Дроздиных выселок"?

     -- А что мне еще оставалось -- ждать, пока Вековечный Огонь смерзнется?

И  принца, и девушку  выпускают из форта только в  компании  ребят из Белого

отряда, а при них беседовать вроде как не с руки...

     Фитилек масляной плошки,  отставленной на  край грубого дощатого стола,

бросал неровные отсветы на лицо говорившего, по-цыгански смуглое и хищное --

ни  дать  ни взять разбойник-/маштанг/ с  караванных троп  заандуинского  Юга;

неудивительно, что в свое время этот человек чувствовал себя как рыба в воде

и в кхандских караван-сараях среди бактрианьих погонщиков, контрабандистов и

вшивых горластых  дервишей, и в  умбарских портовых кабаках самой что ни  на

есть сомнительной репутации.  Много  лет  назад именно барон  Грагер  обучал

впервые попавшего за Андуин "салагу" Тангорна и азам ремесла разведчика и --

что,  может быть, еще важнее -- бесчисленным южным "примочкам", не вникнув в

которые  так  и  останешься  /чечако/  --  вечным  объектом  приторно-ядовитых

подначек любого южанина, от уличного мальчишки до царедворца.

     Хозяин  Дроздиных  выселок вопросительно прикоснулся к кувшину с вином,

но,  наткнувшись на едва  заметный  отрицательный кивок  Тангорна,  согласно

отодвинул его в сторонку: объятия и прочие эмоции по поводу встречи остались

позади -- теперь они работали.

     -- Быстро установили связь?

     -- Через девять дней -- те должны бы уже забыть о том дурацком эпизоде.

Девушка как-то раз поехала на охоту -- это для нее дело  обычное, -- увидала

на одной из  дальних полянок пастушка со стадом и очень грамотно  оторвалась

от сопровождающих -- минут на десять, не больше...

     -- Пастушок,  значит...  Не  иначе  как сунула  ему  золотую  монету  с

запиской...

     -- Не  угадал.  Она  вытащила ему  занозу  из пятки  и  рассказала, как

однажды в детстве они на  пару с  братом  защищали  свой  табун  от  степных

волков... Слушай, а они там, на Севере, и вправду все делают своими руками?

     -- Да.  У них даже  принцы  крови  в детстве  пасут  коней, а принцессы

работают при кухне. Так что пастушок?..

     -- Она просто  попросила его о помощи -- но так, чтобы об этом не узнал

ни один человек на  свете. И -- вот тебе слово профессионала: случись  чего,

мальчишка дал бы изрезать себя на ломти, но не сказал бы ни слова...  Короче

говоря, он нашел хутор Дроздиные выселки и передал на  словах, что в будущую

пятницу в поселковом  кабаке  "Красный олень"  капитан  Берегонд будет ждать

крепко  подвыпившего человека, который хлопнет его по плечу  и спросит -- не

он ли командовал мортондскими лучниками на Пеленнорских полях...

     -- Что-о-о?!! Берегонд??!

     -- Представь себе.  Ну, мы-то тогда изумились не меньше  твоего. Однако

согласись  -- люди Арагорна, надо думать,  выставили  бы  в качестве наживки

кого-нибудь менее приметного. Так что принц все сделал верно...

     -- Да  вы тут просто  с ума посходили! -- развел руками Тангорн. -- Как

можно хоть на  грош верить человеку, который сперва убил своего  государя, а

теперь вот, по прошествии месяца, предает и новых своих хозяев?

     -- Ничего подобного. Во-первых,  к гибели Денетора  он не  причастен --

это выяснено совершенно точно...

     -- Это, простите, как выяснили -- в кофейную гущу заглянули, что ли?

     -- Заглянули. Только не в  кофейную гущу,  а в /палантир/. Короче говоря,

Фарамир ему теперь полностью доверяет -- а принц, как тебе известно, неплохо

разбирается в людях и лопоухой легковерностью не страдает...

     Тангорн подался вперед и даже присвистнул от изумления:

     -- Постой, постой... Уж не  хочешь ли ты сказать, что /палантир/ Денетора

находится в Эмин-Арнене?

     -- Ну да. Эти,  в  Минас-Тирите,  решили, будто  кристалл  "заклинило",

им-то всем из него являлся только призрак  убиенного Короля; так  что, когда

Фарамир пожелал его забрать с собою -- "на память", те были даже рады.

     -- Та-а-ак...

     Барон  невольно  оглянулся  на  дверь в  соседнюю  комнату  где  сейчас

устраивались на ночлег Халаддин  с Цэрлэгом. Ситуация стремительно менялась;

что-то им последнее время неприлично везет, мельком подумал он, -- ох, не  к

добру   это...  Грагер,  проследив  за  его   взглядом,   кивнул  в  сторону

перегородки:

     -- Эта парочка... Они и впрямь ищут Фарамира?

     -- Да. Им  вполне можно доверять  --  наши с ними интересы, по  крайней

мере сейчас, полностью совпадают.

     -- Ну-ну... Дипломатическая миссия?

     -- Вроде  того. Прости,  но  я  связан  словом...  Командир  итилиенцев

некоторое время что-то прикидывал в уме, а потом проворчал:

     -- Ладно, разбирайся с ними сам  -- мне и своей  головной боли хватает.

Запихну их пока что на  самую дальнюю  базу, на Выдряном ручье  -- чтоб  под

ногами не путались, -- а там видно будет.

     -- Кстати, а почему  ты  изо всех  твоих баз засветил  именно Дроздиные

выселки?

     -- Потому что сюда нельзя  подобраться незаметно --  мы в любом  случае

всегда  успеем  ускользнуть. Да  и  народу  здесь  всего  ничего  --  скорее

наблюдательный пункт, чем база.

     -- А сколько всего наших?

     -- Ты -- пятьдесят второй.

     -- А их?..

     -- Сорок.

     -- Да, нашими силами форт не поштурмуешь...

     -- Про штурм и думать забудь, -- отмахнулся  Грагер. -- Уж чего-чего, а

прикончить  принца  они  успеют  при  любом раскладе.  Тем  более -- Фарамир

категорически требует,  чтобы его  освобождение  было абсолютно  бескровным,

дабы никто  не  посмел его обвинить в нарушении вассальной присяги... Нет, у

нас другой  план  --  мы готовим  побег из Эмин-Арнена:  а вот  когда  князь

Итилиенский окажется под нашей охраной, мы сможем разговаривать с Белыми уже

другим тоном -- "А не пойти ли вам, ребята, отсюда на?..".

     -- И как -- есть уже конкретный план?

     -- Обижаешь -- все  уже  почти что сделано! Видишь ли, главная проблема

была в  Йовин:  их  выпускают  за  ворота  Эмин-Арнена  только порознь,  а в

одиночку  принц, разумеется,  никуда не уйдет.  Так вот, нам пришлось решать

головоломку:  чтобы  князь   с  княгиней  оказались,  во-первых  --  вместе,

во-вторых -- без прямого надзора, и в-третьих -- вне здания форта.

     -- Гм...  Сразу  приходит  на  ум  их  опочивальня:  правда,   там   не

выполняется третье условие...

     -- Ты почти угадал. Баня.

     -- Ну вы даете! -- расхохотался Тангорн. -- Подкоп?..

     -- Разумеется.  Баня  стоит  внутри  частокола, но поодаль от основного

здания. А копаем мы от соседней мельницы -- почти двести ярдов по прямой, не

ближний свет. Сам знаешь, с подкопами всегда главная проблема -- куда девать

свежевырытую  землю:  с мельницы-то ее можно вывозить в  мешках, запачканных

мукой, -- все выглядит вполне натурально.  Самый  уязвимый  момент  --  если

дозорные из форта примутся, просто от скуки, считать  мешки и сообразят, что

муки  увозят  куда больше, чем привозят зерна... Так что рыть приходилось не

во  всю силу -- тише едешь, дальше  будешь,  --  но на  этой неделе, похоже,

все-таки управимся.

     -- А Белый отряд так ни о чем и не подозревает?

     -- Берегонд клянется, что нет. Правда, его они, конечно, ни о чем таком

не информируют, но какие-то признаки тревоги он бы все же заметил.

     -- У них есть своя агентурная сеть в Поселке и на хуторах?

     -- В  Поселке,  разумеется  есть,  а  вот  на  хуторах  --  не  похоже.

Понимаешь, у них крупные проблемы по части связи со своими людьми вне форта.

Местные  общаться  с  Белым отрядом избегают  (про  этих  ребят тут  болтают

невесть  чего -- чуть ли  не  ожившие покойники), а  нам это сильно на руку:

любой контакт  поселянина с Белыми  сразу бросается в  глаза. Сейчас-то они,

конечно, поумнели и перешли на безличную связь -- через тайники, но поначалу

светили свою агентуру только так.

     -- Хозяин поселкового кабака работает на них?

     -- Похоже, что да. Это сильно осложняет нам жизнь.

     -- Торговцы, которые мотаются в Гондор за товаром?

     -- Один торговец. Другой -- мой человек; я все ждал, что они попытаются

и его завербовать, тогда мы получили бы  доступ к  их каналу связи,  но  тут

покамест не клюнуло.

     -- Ты пока просто держишь их всех "под колпаком"?

     -- Не  только. Поскольку счет  пошел на  дни, я решил  оставить их  без

связи с  Минас-Тдритом -- пускай  посуетятся. Это малость отвлечет их  и  от

мельника, и от наших хуторов.

     -- Кстати, о связи. Не держит ли кто из поселковых голубей?

     -- Держал, -- ухмыльнулся Грагер. -- Только вот голубятня -- фьюить,  и

сгорела. Такие дела...

     -- А ты не зарываешься? Они ведь небось на рога встали...

     -- Еще бы  не  встали! Но  я  ведь говорю --  счет  на дни, тут уж  кто

вперед. Опять-таки, расследованием поджога голубятни  занимались  целых  два

сержанта -- представляешь? Так что теперь мы точно знаем, кто у них  в Белом

отряде  ведает  контрразведкой... Видишь ли, --  задумчиво  произнес  бывший

резидент,   не  отрывая  чуть  сощуренных   глаз  от  светильника,  --  меня

по-настоящему  пугает легкость,  с  которой я  угадываю  их ходы: достаточно

просто поставить себя на их место --  а как бы я строил /свою/ сеть в таком же

вот поселке? Но  ведь это просто  означает, что и  они,  едва узнав  о нашем

существовании -- а они узнают непременно, это вопрос ближайшего времени,  --

будут вычислять мои ходы с той же самой легкостью. Так что нам остается одно

-- играть на опережение... О-о! -- Его вскинутый палец замер подле виска. --

Похоже, гости! Никак ребята из форта рискнули-таки связаться с Минас-Тиритом

напрямую -- я жду этого уже третий день.

     ...Повозка катилась  по  тракту в быстро сгущающихся сумерках, и ночной

озноб уже вовсю норовил заползти за воротник и в рукава правящему на передке

владельцу поселковой бакалейной  лавки.  Совиная  падь  --  самое  глухое  и

мрачное место на всем пути от Поселка до Осгилиата -- была уже почти позади,

когда из непроглядно-темных кустов  орешника  по  сторонам  дороги  бесшумно

возникли четыре тени. Торговец хорошо знал правила игры, а потому безропотно

отдал разбойникам кошель с дюжиной серебряных монет,  на  которые  собирался

закупить в Гондоре мыла и специй для своей  лавки.  Те,  однако,  к  деньгам

особого интереса не проявили и приказали пленнику раздеться: это было уже не

по правилам, однако упершееся в  его  подбородок  лезвие  не  располагало  к

дискуссии.  Но по-настоящему  --  до  струек  холодного  пота  -- бакалейщик

испугался только тогда, когда главарь, поковыряв кинжалом подошвы его сапог,

неторопливо ощупал камзол и, удовлетворенно хмыкнув,  распорол один из швов:

запустив пальцы в прореху, он  ловко, как фокусник, извлек наружу квадратный

лоскут тончайшего шелка, исписанный едва различимыми во мраке значками.

     Торговец и вправду  не  был профессионалом и, когда разбойники деловито

перебросили  веревку  через  ближайший  сук,  сделал  несусветную  глупость:

заявил, что  он --  человек короля.  Чего он собирался этим добиться? Ночные

убийцы лишь  недоуменно  переглянулись: их опыт подсказывал, что люди короля

столь же  смертны  (если их  повесить), как и любые другие.  А  тот, который

сочинял  тем временем  из  свободного  конца  веревки  затяжную петлю,  сухо

заметил, что шпионаж --  не вечерняя партия в дартс в "Красном олене", когда

проигрыш  составляет пару пива. Собственно говоря,  продолжал  он, тщательно

вывязывая "пиратский" узел  (так,  чтобы жертва  могла хорошенько разглядеть

все  эти  зловещие приготовления),  -- собственно говоря,  парню  еще крупно

повезло:  нечасто  засыпавшемуся  шпиону  удается  умереть  столь  быстро  и

относительно безболезненно;  его  счастье, что он  лишь связник и все  равно

ничего  не  знает  об  остальной  организации...  Тут  организм  несчастного

лавочника  разом исторг из себя все жидкие и твердые продукты метаболизма, и

связной принялся взахлеб выкладывать все, что ему известно, а знал он (как и

предполагали люди Грагера) не так уж и мало.

     "Разбойники"  удовлетворенно  переглянулись  -- они свои  роли  сыграли

безупречно.  Старший  вывел  из-за  кустов  коня   и,  отдав  пару   кратких

распоряжений, исчез: захваченную  шифровку давно ждали в Дроздиных выселках.

Один  из оставшихся окинул трясущегося пленника взглядом,  весьма далеким от

восхищения, и носком сапога подвинул к нему брошенную на траву одежду:

     -- Вон там, за деревьями, ручеек. Поди приведи себя в порядок и оденься

-- поедешь с нами. Сам  понимаешь,  что с тобой будет, если попадешься своим

дружкам из Белого отряда.

     ...Буквенный   шифр,  которым  была   написана  шелковка,  оказался  на

удивление простым.  Обнаружив в не слишком длинном  сообщении  семь "редких"

букв  "Ґ".  Тангорн с Грагером  тут же  сообразили,  что  имеют дело  с  так

называемой  прямой  подстановкой ("простая тарабарщина"), когда  одна  буква

стандартно заменяется  другой на протяжении  всего текста.  Обычно для этого

порядковые   номера  58  букв,   составляющих  Кертар  Даэрон,   смещают  на

условленное число; например,  при  смещении  на  10  вместо  "X"  (номер  1)

употребляют  "Y" (11), а вместо "q"  (номер 55) --  "А" (7).  Совершеннейший

примитив:  на  Юге  такие, с позволения  сказать, "шифросистемы"  используют

разве  что  для  тайных  любовных  посланий...  Угадав со второго раза число

смещения  --  14  (дата составления  шифровки), Грагер  витиевато выругался:

похоже, им пытаются всучить дезинформацию.

     Дезинформацией,  однако,  сообщение не было. Отнюдь...  В нем некто  по

кличке Гепард, капитан тайной  стражи Его Королевского  Величества,  сообщал

"коллеге Грагеру", что в их игре, похоже,  возникла патовая позиция. Грагер,

конечно,  может нейтрализовать  Гепардову сеть  за  стенами  форта и  сильно

затруднить  им связь с  Минас-Тиритом,  но к решению основной его задачи все

это  не приблизит  лейтенанта ни на шаг. Не следует ли им  двоим встретиться

для переговоров -- хоть в  Эмин-Арнене (под гарантии безопасности),  хоть на

одном из хуторов по выбору барона?..

 

 

          ГЛАВА 26

 

 

     *Итилиен, Эмин-Арнен.

     Ночь с 14 на 15 мая 3019 года*

 

     -- Послушай, вот ты говоришь -- принцессы Элендейл  на  самом  деле  не

было на  свете, ее просто выдумал этот  Альруфин... Йовин сидела  в  кресле,

забравшись в него  с  ногами,  сплетя на колене свои  тонкие пальцы и смешно

нахмурившись. Принц улыбнулся и, присев на подлокотник, попытался разгладить

эту милую морщинку прикосновением губ, но у него ничего не вышло.

     -- Нет,  Фар,  подожди --  я серьезно.  Ведь она живая,  понимаешь,  --

по-настоящему живая! А когда она погибает, чтобы спасти своего любимого, мне

хочется плакать, будто я  и  вправду потеряла друга...  Вот саги про древних

героев -- это,  конечно, тоже здорово, но как-то не так, совсем не так.  Все

эти  Гил-Гэлады и Исилдуры -- они какие-то... ну, вроде как каменные статуи,

понимаешь? Перед ними /преклоняешься/ -- и только, а вот принцесса -- слабая и

теплая, ее можно /любить/... Я непонятно говорю?

     -- Ты говоришь очень здорово, зеленоглазая. Мне  сдается,  Альруфин был

бы рад услыхать твои речи.

     -- Элендейл  должна  была жить  в  начале Третьей Эпохи.  Никто,  кроме

нескольких летописцев, не  помнит даже  имен тех конунгов, что правили тогда

на роханских равнинах; так кто же более /настоящий/ -- они  или  эта  девушка?

Значит,  Альруфин --  страшно вымолвить!  --  превзошел  в могуществе  самих

Валаров?

     -- В некотором смысле -- да.

     -- Знаешь, мне вдруг пришло в голову... Представь себе, что кто-нибудь,

такой же могущественный, как  Альруфин, напишет  книгу о нас с тобой -- ведь

может быть такое, правда? Тогда какая из двух Йовин будет настоящей -- я или

та?

     -- Ты, помнится, --  улыбнулся Фарамир, -- давеча просила объяснить  --

"на  доступном для глупой бабы уровне", -- что такое философия. Так вот, эти

твои  рассуждения  как  раз и  есть  философия --  правда, довольно наивная.

Понимаешь, над этими  вещами  задолго до тебя размышляло  множество людей, и

далеко не все из найденных ими ответов --  не  стоящая внимания глупость. Ну

вот, например...  Да-да,  войдите! --  откликнулся он, услыхав стук дверь  и

озадаченно  покосился на  Йовин:  ночь  на  дворе,  кого  это  там  принесла

нелегкая?

     Вошедший  был  одет  в  черную  парадную  униформу сержанта  гондорских

Стражей Цитадели (принца всегда интриговало это обстоятельство: отряд Белый,

а форма -- черная),  и при виде его у Фарамира отчего-то сразу засосало  под

ложечкой  -- похоже,  они  где-то крупно прокололись... Он  велел было Йовин

удалиться в соседнюю комнату, однако гость мягко попросил ее остаться -- то,

что они будут сейчас обсуждать, имеет прямое отношение и к Ее Высочеству.

     -- Прежде всего позвольте представиться, князь, -- пусть и с  некоторым

опозданием.  Имени  у меня нет, но  вы можете называть меня  Гепардом. Я  на

самом деле  не сержант,  а капитан тайной стражи (вот мой жетон)  и руковожу

здешней   контрразведкой.  Несколько  минут  назад  я  арестовал  коменданта

Эмин-Арнена по  обвинению  в заговоре  и государственной  измене. Однако  не

исключено,  что Берегонд лишь выполнял ваши приказания, не особо вникая в их

смысл, и тогда его вина не столь велика. Собственно, именно в этом я и хотел

бы сейчас разобраться.

     -- Не могли бы вы выражаться яснее, капитан? В лице Фарамира не дрогнул

ни один мускул, и он сумел бестрепетно встретить взгляд Гепарда --  пустой и

страшный,  как и  у всех офицеров Белого отряда; если же не брать  в  расчет

глаза, то лицо капитана было вполне располагающим -- мужественное и при этом

немного печальное.

     -- Как мне сдается, князь, вы  совершенно превратно понимаете суть моих

обязанностей.  Я должен  любой ценой  -- повторяю: любой  -- оберегать  вашу

жизнь. Не потому, что  вы  мне симпатичны, а  потому что таков  приказ моего

короля: любое несчастье,  случившееся с вами,  молва однозначно припишет Его

Величеству, а  с какой стати  ему  платить  по чьим-то счетам?  Это с  одной

стороны. А с другой -- я обязан предотвратить возможные попытки склонить вас

к  нарушению вассальной присяги. Представьте себе, что какие-нибудь недоумки

нападают  на форт и "освобождают"  вас, дабы превратить в знамя Реставрации.

Если  при этом  погибнет хоть кто-нибудь из людей  короля  -- а они погибнут

наверняка, -- Его Величество при всем желании не  сможет  закрыть  глаза  на

такую историю.  Королевская  армия  вступит  в Итилиен, а  это  скорее всего

прямиком  приведет  Воссоединенное  Королевство к кровопролитной гражданской

войне.  Так  что  считайте  --  я  здесь для  того,  чтобы оберегать  вас от

возможных глупостей.

     Странно,  но  в речи Гепарда (в интонациях?  нет, скорее  в  построении

фраз...)  было  нечто такое, отчего у Фарамира возникло отчетливое ощущение,

будто он вновь разговаривает с Арагорном.

     -- Я  весьма  ценю вашу  заботу,  капитан,  однако  не  понимаю,  какое

отношение все это имеет к аресту Берегонда.

     -- Видите ли, некоторое  время назад он встретился в "Красном  олене" с

высоким  худощавым  человеком, у  которого вдоль  левого виска  идет длинный

шрам, а одно плечо заметно выше другого. Вы, часом,  не знаете,  о ком речь?

Внешность запоминающаяся...

     -- Признаться,  не  припоминаю,  --  улыбнулся принц,  стараясь,  чтобы

улыбка не вышла кривоватой --  было отчего... -- Наверное, проще спросить об

этом у самого Берегонда.

     -- О, Берегонду предстоит  ответить на целую кучу вопросов. А вот  ваша

забывчивость, князь, весьма  удивительна.  Я понимаю -- капитан Итилиенского

полка Фарамир может и не  помнить в лицо всех своих солдат, но уж офицеров и

сержантов-то, по идее, обязан... Внешность, повторяю, приметная...

     -- При чем тут Итилиенский полк?

     -- Ну как же -- при чем? Видите ли,  многие из воевавших в составе сего

замечательного  подразделения  не  вернулись  по  окончании войны  домой,  в

Гондор.  Особенно  примечательно  полное отсутствие  вернувшихся офицеров  и

сержантов -- общим числом до полусотни. Ну, часть наверняка погибла -- время

военное, -- но ведь не все же!.. Как вы полагаете, князь,  куда  б  они  все

могли подеваться -- уж не к нам ли в Итилиен?

     -- Возможно, -- равнодушно пожал плечами принц. --  Только я об этом не

имею ни малейшего представления.

     -- Вот именно, князь, вот именно: /не  имеете  представления/!  Заметьте,

остаться в Итилиене,  с которым  была связана их служба и где княжит любимый

ими капитан  (а вас  в полку  действительно  любили  -- это ни  для  кого не

секрет), вроде  бы  совершенно  нормально и естественно. Только отчего-то /ни

один из них/ не приехал в Эмин-Арнен официально представиться и попроситься к

вам на службу... Согласитесь, это не  то что неестественно, это --  весьма и

весьма подозрительно! Логично предположить,  что  полк сохранился как единая

дисциплинированная организация, только перешедшая на нелегальное  положение,

и  теперь  эти люди  вынашивают  планы вашего  "освобождения".  К  чему  это

приведет -- мы, кажется, уже обсудили.

     -- Ваши домыслы, капитан, весьма любопытны  и по-своему логичны, однако

если это все "доказательства" измены Берегонда, коими вы располагаете...

     -- Оставьте, князь,  --  досадливо поморщился Гепард, -- мы ведь с вами

не  в  суде  присяжных!  В  настоящий  момент  меня волнуют  не  юридические

закорючки, а истинная степень вины этого  заговорщика-дилетанта. И тут сразу

возникает  вопрос:  каким образом  комендант, служивший  в  Минас-Тирите,  в

отряде Стражей Цитадели, мог выйти на контакт с сержантом Ранкорном, вольным

стрелком, который всю войну безвылазно просидел в Итилиенских лесах? Значит,

кто-то их познакомил (пусть даже заочно),  и первый претендент здесь  -- вы,

князь... Ну  так все-таки: Берегонд действовал по  своему почину или --  что

больше похоже на правду -- выполнял ваше поручение?

     "Вот и  все, -- понял Фарамир,  -- зачем же они послали тогда  на связь

именно Ранкорна -- его ведь и в самом деле так легко опознать  по словесному

портрету... Словесные портреты сержантов -- ох, и глубоко же они копают... И

"Красный  олень", видать, перекрыт куда плотнее, чем я думал... Мы проиграли

вчистую,  только платить  нам придется разную цену:  меня  ждет  продолжение

почетного  пленения,  а капитана  -- мучительная смерть.  Самое ужасное -- я

/ничего/ не могу для него сделать: придется предоставить Берегонда его  судьбе

и  жить  дальше  с несмываемым  ощущением  собственной подлости... Глупейшая

иллюзия, будто  с победившим  врагом  возможны какие-то соглашения. На таких

"переговорах" в  принципе невозможно что-либо выторговать -- ни для себя, ни

доя других; все идет по единой схеме: "Что мое -- то мое, а что твое -- тоже

мое". Вот потому-то  и существует  железный закон  тайной  войны: при  любых

обстоятельствах молчать либо отрицать /все/ -- вплоть  до  факта  собственного

существования.  Признав свою  роль  в контактах с итилиенцами,  я  не  спасу

Берегонда и лишь ускорю гибель Грагера и его людей..."

     Все это вихрем пронеслось в голове  принца, прежде чем он поднял взгляд

на Гепарда и твердо произнес:

     -- Я не имею ни малейшего представления о контактах коменданта с людьми

из Итилиенского полка -- если таковые  и вправду  имели место. Вам прекрасно

известно, что  мы с ним  за все это время не  обменялись и  десятком фраз --

этот человек как-никак убил моего отца.

     -- То  есть,  --  сухо  резюмировал  контрразведчик,  -- вы  не  хотите

избавить вашего человека... ну, если не от смерти, так хотя бы от пыток?

     "Он знал, на что идет", -- подумал Фарамир, а вслух ответил:

     -- Если тут  и  вправду  имела  место  измена  (в чем вы меня  пока  не

убедили),  капитан  Берегонд  должен  понести  суровую  кару.  --  И  затем,

тщательно подбирая формулировки, закончил: -- Я  же готов поклясться тронами

Валаров, что никогда не собирался -- и не собираюсь -- нарушить свое  слово:

обязательства перед сюзереном нерушимы.

     -- Поня-атно, -- задумчиво протянул Гепард. -- А вы что скажете, Йовин?

Вы тоже готовы для пользы дела совершить предательство  и отдать на съедение

волкам своего человека? Впрочем, -- усмехнулся он, -- о чем я говорю... Ведь

на дыбу попадет всего  лишь  какой-то офицер из простолюдинов; экая важность

для особы королевской крови -- ей-то самой в любом случае ничто не грозит!..

     Среди многочисленных достоинств Йовин умение владеть лицом не значилось

-- она побледнела и беспомощно  оглянулась  на  Фарамира. Гепард безошибочно

нашел  уязвимое  место в  их обороне: девушка  была  органически  неспособна

оставаться безучастной,  когда рядом гибнет  товарищ.  "Молчи!"  -- взглядом

приказал ей Фарамир, но было поздно.

     -- А  теперь  послушайте  меня вы, оба! Меня совершенно  не  интересуют

чьи-то признания -- я не судья, а контрразведчик;  мне нужны лишь /сведения/ о

дислокации бойцов из Итилиенского полка. Я не  собираюсь убивать этих людей:

моя  цель  --  именно  предотвратить  кровопролитие... Уж  тут  вам придется

поверить  мне на слово --  вы проиграли,  и ничего  иного  вам не  остается.

Сведения эти я  получу от вас, чего бы это ни  стоило. Никто, разумеется, не

вправе подвергнуть допросу третьей  степени  сестру короля Рохана  -- но  уж

зато присутствовать  при  пытках /сданного/  вами  Берегонда я ее  заставлю от

начала и до конца, клянусь молчанием Мандоса!

     Принц  между тем  рассеянно играл  пером, лежащим  поверх  неоконченной

рукописи, не замечая того, что левый локоть  его ненароком  сдвинул на самый

краешек стола недопитый бокал. Еще  чуть-чуть, и бокал упадет на пол, Гепард

непроизвольно повернет голову на звук --  и тогда он перемахнет  через стол,

чтобы добраться до горла шефа  контрразведки, а уж там -- что черт пошлет...

Но тут дверь распахнулась без стука, и в комнату стремительными шагами вошел

лейтенант Белого отряда:  двое рядовых застыли в полумраке коридора прямо за

порогом. "И тут опоздал", -- обреченно  понял  Фарамир, однако лейтенант, не

удостоив его вниманием, беззвучно зашептал на ухо  Гепарду нечто весьма того

удивившее. "Мы продолжим нашу беседу  минут через  десять, князь", -- бросил

капитан уже через плечо,  направляясь к двери.  Лязгнул замок, прогрохотали,

стремительно  удаляясь, сапоги,  и  настала  тишина  -- смутная  и  какая-то

растерянная, будто бы сама осознающая свою предгрозовую мимолетность.

     -- Что ты там ищешь? -- Она была на удивление спокойна, если не сказать

-- безмятежна.

     -- Что-нибудь вроде оружия.

     -- Да, это правильно... Надеюсь, и на мою долю тоже?

     -- Видишь, малыш, я втянул тебя во все это и не сумел уберечь...

     -- Глупости. Ты все делал верно. Фар, просто  удача в  этот раз была на

их стороне.

     -- Давай прощаться?..

     -- Давай. Что бы ни случилось, у нас  все же /был/  этот месяц... Знаешь,

это, наверное, зависть Валаров: мы с тобой получили слишком много счастья...

     -- Ты готова, зеленоглазая? -- Теперь, по прошествии этих мгновений, он

обратился в совершенно иного человека.

     -- Да. Что мне надо делать?

     -- Смотри внимательно. Дверь открывается на нас, и косяки тоже вдвинуты

внутрь...

 

 

          ГЛАВА 27

 

 

 

      А Гепард тем временем, опершись  на зубцы  надвратного  укрепления, не

сводил глаз с жесткого ястребиного лица Грагера, знакомого ему ранее лишь по

словесному  портрету.  Пятачок перед воротами  форта был  выхвачен  из мрака

десятком  факелов  --  их  держали  составляющие  свиту  барона  всадники  в

маскировочных  плащах   Итилиенского  полка.  Переговоры  шли   трудно,  что

называется  --  колючками  вперед: "высокие  договаривающиеся  стороны" были

согласны в том, что следует избежать кровопролития  -- и только.  Друг другу

они -- вполне  обоснованно -- не верили  ни на ломаный грош ("А что, если  я

сейчас попросту захвачу  вас, барон, и  разом решу все  мои проблемы?"  "Для

этого вам  придется  открыть  ворота,  капитан. Откройте -- и  поглядим, чьи

лучники  круче..."); оба ни  на шаг не отступали от предварительных условий.

Грагер  требовал, чтобы итилиенцев допустили в форт  -- нести охрану  покоев

Фарамира.  Гепард  желал  узнать  расположение их лесных  баз  ("Вы,  никак,

держите  меня  за  идиота,  капитан?"  "Ну,  ведь  предлагаете  же   вы  мне

добровольно   впустить   вооруженного   противника   внутрь   крепости...").

Попрепиравшись таким манером минут пятнадцать, они сошлись на том, что Белый

отряд   запросит   инструкций   из   Минас-Тирита,    а   итилиенцы   завтра

беспрепятственно пропустят гонца; на том и расстались.

     Кого как, а Гепарда этот балаган  не ввел в заблуждение ни на миг. Едва

поднявшись на  стену  и оценив  ситуацию, он обернулся к сопровождавшему его

лейтенанту и негромко скомандовал: "Объявить тревогу, только без шума. Всех,

кого  можно, -- во двор. Замрите и ждите  лазутчика:  сейчас, под прикрытием

этой  говорильни, кто-то из  Итилиенского полка полезет через стену  -- надо

полагать,  через  заднюю.  Брать  только  живым:  за  жмурика  --  на  части

разомкну".

     Он был совершенно прав и ошибся лишь в паре деталей. Лазутчик выбрал не

заднюю  стену,  а  переднюю.  Он  бесшумно  закинул  на  гребень  халтурного

эмин-арненского  частокола  крохотную кошку на невесомой  эльфийской веревке

(буквально  в десятке ярдов от стоявшей у ворот  форта кавалькады, там,  где

ночной  мрак, оттесненный  в  стороны  факелами итилиенцев,  казался  --  по

контрасту  --  гуще  всего), паучком  по  паутинке  взмыл  наверх,  а  затем

дуновением ночного ветерка скользнул во двор  едва  ли не из-под самых сапог

топтавшихся на  стене дозорных: те, никак  не ожидая  подобной  наглости, не

сводили глаз --  и  луков -- с  ярко  подсвеченных людей Грагера. И еще одна

неугаданная Гепардом  мелочь:  человек, пытающийся сейчас  вызволить  принца

(экспромт,  рожденный меньше часа назад безнадежностью  и отчаянием), был не

из Итилиенского полка, а из другого. Из Кирит-Унгольского.

     ...Надобно  заметить,  что  полковая  принадлежность  сержанта  Цэрлэга

послужила в  Дроздиных выселках предметом для весьма бурной дискуссии -- как

по сути,  так и по  форме. "У вас совсем крыша уехала, друг  мой?  -- такова

(или  почти  такова)  была  первая  реакция  Грагера,  когда  Тангорн  вдруг

предложил  использовать  для   проникновения  в  Эмин-Арнен  не   одного  из

итилиенских рейнджеров,  как они решили поначалу, а "заезжего профессионала"

из  Мордора.  --  Орк  есть  орк, и  вверять  ему  жизнь  принца!.. Конечно,

соблазнительно, что  он ориентируется во внутренних помещениях форта  -- это

еще с той поры, как они тут квартировали, да?  -- и к тому же умеет работать

с замками... Но все же, черт побери, барон, -- своими руками вводить в покои

принца  вооруженного  мордорца..."  "Я ручаюсь за  этих  ребят  головой,  --

терпеливо  объяснял Тангорн.  --  Хоть я и не вправе рассказать  тебе об  их

миссии, но поверь: случилось так, что все мы -- по  крайней  мере сейчас  --

сражаемся  в  одной  команде против общего  врага,  и они  не  меньше нашего

заинтересованы вырвать Фарамира из лап Белого отряда".

     Впрочем, работа  в  разведке  давно уже приучила  Грагера  к  тому, что

временное  совпадение  интересов  рождает  порою  совершенно  фантастические

альянсы, а на вчерашнего врага сплошь  и рядом можно полагаться крепче,  чем

на  иного  друга-приятеля. Кончилось тем, что он взял всю ответственность на

себя  и формально зачислил  Цэрлэга  --  "на  время  проведения рейда в форт

Эмин-Арнен" -- в состав Итилиенского полка и вручил орокуэну соответствующую

бумажку -- на случай, если  тот попадется  в плен к  Белым. Сержант  в ответ

только фыркнул -- с захваченным орком церемониться не станут в любом случае,

пускай уж лучше его повесят как мордорского диверсанта, а не как гондорского

заговорщика, -- однако Халаддин велел ему не умничать.

     -- ...И помните, сержант: при  снятии  часовых и всем таком  прочем  --

никакого кровопролития! Считайте, что вы на учениях.

     -- Очень мило. А они понимают, что это -- учения?

     -- Надеюсь, что да.

     -- Ясно. Значит, в случае чего меня вздернут на /учебной/ веревке...

     Говорят,  будто в  дальневосходных  странах существует  зловещая  секта

оборотней-/ниньокве/  --  супершпионов  и  суперубийц,   способных   внутренне

перевоплощаться в  животных, сохраняя при этом людское обличье. Воплотившись

в геккона,  ниньокве может вопреки  всем  законам физики  лазить по  гладкой

вертикальной стене, став змеей -- проскальзывает в любую  щель, а будучи все

же застигнут  стражей --  обращается  в летучую мышь  и улетает  по воздуху.

Цэрлэг  искусством  ниньокве  отродясь  не   владел  (что,  кажется,  втайне

подозревал за ним Тангорн), однако  командир  разведвзвода  кирит-унгольских

егерей и безо всяких магических штучек умел многое.

     Во  всяком  случае, к  тому времени,  когда  поднятые  по тревоге бойцы

Белого отряда заняли свои позиции во дворе форта, он уже успел взобраться на

одну из  внешних  галерей и  теперь, сменив  кошку на  слесарный инструмент,

занимался ведущей внутрь дверью. Навыками  настоящего  взломщика сержант  не

обладал, однако в работе по металлу кое-что смыслил,  а любой эмин-арненский

запор (сколько  он помнил по  прошлому году)  запросто открывался при помощи

складного  ножа и пары  кусков проволоки. Несколькими минутами спустя он уже

бесшумно скользил  по полутемным  и совершенно пустым  (все Белые наружи  --

весьма кстати!)  коридорам форта; орокуэн никогда не жаловался на зрительную

память и пространственную ориентацию,  но чувствовал  -- отыскать "княжеские

покои" в этом трехмерном лабиринте будет ох как непросто.

     ...Цэрлэг  миновал  почти треть пути  -- то  неподвижно застывая  перед

углами,  то молниеносно прошмыгивая через открытые пространства,  то  бочком

семеня по ступенькам  (так,  чтобы  не  наступить  на  их могущую  скрипнуть

середку), -- когда потаенный внутренний сторож, благодаря которому он только

и сумел выжить в эти годы, опять -- как и всегда -- провел ему вдоль  хребта

своей ледяною  ладошкой: "Берегись!!!" Он  вжался спиною в  стену и  бочком,

медленно и плавно, двинулся  к маячившему в  десятке ярдов  впереди завороту

коридора.  Сзади  никого не  было  видно, но  чувство  опасности  оставалось

близким и совершенно отчетливым; когда  сержант ускользнул  за  спасительный

поворот, он  был насквозь мокрым от пота. Присев на корточки,  он осторожно,

почти на уровне пола,  выставил  за угол карманное  зеркальце -- коридор был

по-прежнему  пуст.  Он подождал так несколько минут -- ничего, а затем вдруг

явственно почувствовал: опасность отдалилась,  он больше не ощущает ее. Это,

однако, ничуть  его  не  успокоило,  и  он  вновь двинулся  вперед еще более

настороженным и готовым к самому худшему.

     ...Когда  Гепард  засек краешком  глаза  мелькнувшую в глубине коридора

тень,  он точно  так же влип в стену и мысленно выругался последними словами

--  все-таки прошляпили, дармоеды! Положение у капитана было,  скажем прямо,

не ахти: на все  огромное здание -- лишь трое часовых; один сторожил комнаты

Фарамира  с Йовин,  другой --  Берегонда,  третий --  вход  в подвалы форта.

Бежать за подмогою наружу? Тот может  за  это время выпустить принца, и  они

тут на пару наворочают таких дел, что потом век не расхлебаешь. Орать во всю

мочь: "Тревога!" -- еще того краше: наверняка канет в этот чертов лабиринт и

изготовится там к  бою, так что взять  его  можно  будет, лишь  основательно

издырявив -- что крайне нежелательно. Да, похоже, ничего  не остается, кроме

как двинуться за гостем  самому  и /свинтить его теплым/ в рукопашной  схватке

один на один -- благо по этой части Гепард мог бы дать фору кому угодно...

     А приняв это решение,  он внезапно ощутил забытое им чувство радостного

возбуждения -- ибо  есть ли на свете более изысканная забава,  чем  охота на

вооруженного человека?.. И тут же замер, изумленно прислушиваясь к себе: да,

теперь  сомнений не осталось -- он вновь обретал эмоции!  Значит, для  всего

этого  есть строгая очередность... Сперва  к нему  вернулась память (правда,

что с ним было до того, как он оказался во втором ряду серой фаланги, идущей

по Пеленнорским  полям,  он  не  помнил по-прежнему), потом -- способность к

самостоятельным логическим решениям, затем он стал --  как встарь -- ощущать

боль и усталость, а теперь вот появились и эмоции. Интересно, а не вернулась

ли среди прочего  способность  ощущать страх?..  "Эдак я, пожалуй, и вправду

стану человеком, -- мысленно усмехнулся он. -- Ну ладно, пора за работу".

     Соваться  прямо  в  тот  коридор,  по которому  двигался  лазутчик, он,

разумеется,  не стал: не  исключено,  что  тот  тоже  его  приметил и теперь

поджидает за  ближайшим углом. Лучше воспользоваться  тем,  что в этом форте

хозяин  все-таки  он,  так   что  можно  передвигаться  существенно  быстрее

противника: нет нужды замирать, прислушиваясь,  перед каждым углом.  Значит,

можно  идти  кружным  путем и  все  равно добраться  до места первым... А до

какого места?..  Если гость движется  к комнате Фарамира (куда  ж еще?),  то

надо встречать его  на Площадке  двух лестниц -- тот ее никак не минует, и у

него. Гепарда, будет не меньше трех минут, чтобы подготовиться к встрече.

     Шеф контрразведки,  как  и  предполагал,  появился на  площадке  раньше

чужака и теперь, сбросив плащ, дабы тот  не стеснял  движений, тщательнейшим

образом выбирал место для  засады. "Мне  нужно перевоплотиться в собственную

дичь... Так... Если тот не левша, то двигаться должен вдоль левой стены... А

заглянул   бы  я   за   внезапно  открывшуюся  справа   винтовую   лестницу?

Непременно... Так!.. Значит, я окажусь при  этом  спиной  к  этой  нише?  --

точно... А ниша-то  -- прелесть,  даже с пары  ярдов  не скажешь, что  в ней

может уместиться что-нибудь толще  метлы... А  вот мы еще  этот светильничек

погасим, она у нас в тенек уйдет... Да, вот теперь полный порядок, здесь я и

встану. Итак, я здесь, а  он,  значит,  в двух  ярдах спиною ко мне. Ну что,

рукоятью меча по затылку?.. Ч-черт, не хочется... Не могу  понять отчего, но

внутренний голос отчетливо протестует,  а его  в таких делах надо слушаться.

Значит, руками... удушающий  захват? Правой рукой  --  за волосы на затылке,

рывок вниз,  заламывая  голову назад, одновременно пяткой  сзади-сверху  под

опорное колено и внутренней костяшкой левого предплечья по оттянутому горлу.

Да... надежно,  но таким манером можно и пришибить насмерть --  а покойники,

как известно, народ неразговорчивый. Тогда -- /хадакодзиме/, но тут хорошо бы,

чтоб он сам открыл горло -- например, пусть поглядит наверх... А как бы  нам

его заставить глядеть наверх? Думай, Гепардушка, думай..."

     ...Когда  Цэрлэг  достиг полутемного, странной конфигурации  расширения

коридора, в конце которого угадывались уходящие налево ступени, предощущение

опасности вновь накатило на него, да так, что его буквально повело от озноба

-- неизвестный  враг  был где-то совсем  рядом.  С минуту он  всматривался и

вслушивался -- ничего, затем двинулся вперед -- шажок за  шажком,  абсолютно

бесшумно ("Черт, может, все же плюнуть на ихние запреты и вытащить ятаган?")

-- и вдруг замер как  вкопанный: справа  открылся  широкий  "отнорок", через

который проходила еще одна лестница -- винтовая, -- и за этой лестницей явно

что-то  скрывалось. Он  скользнул вперед вдоль  левой стены, не сводя глаз с

отнорка  -- ну,  кто  там еще?  --  и остановился, едва не расхохотавшись  в

голос. Ф-ф-фу!.. Да  это  же просто меч, прислоненный здесь,  за  лестницей,

кем-то  из  Белых. Странное, однако,  место для хранения  личного  оружия...

Может,  он  и  не  прислонен вовсе  --  судя  по  положению,  мог  ненароком

соскользнуть по  лестнице  сверху. А  что это,  кстати, там  еще  лежит,  на

верхней ступеньке?..

     Внутренний  сторож Цэрлэга успел заорать "Сзади!!!" лишь за  неуловимую

долю  секунды до  того, как руки врага  бесшумно сомкнулись вокруг  его шеи.

Сержант успел только напрячь шейные мышцы -- и это все. Гепард четко, как на

тренировке, захватил его горло согнутой в  локте правой рукой,  затем правая

кисть  контрразведчика  намертво  легла на  левый  бицепс, а  левая  рычагом

уперлась в затылок Цэрлэга, плюща хрящи гортани и  пережимая сонные артерии.

/Хадакодзиме/ -- неразрываемый удушающий захват. Привет.

 

 

          ГЛАВА 28

 

 

 

      Звучит банально, но все на свете имеет свою цену.  Цена воина  --  это

сколько  времени  и денег  (что суть одно  и то же)  требуется  на то, чтобы

обучить,  вооружить и экипировать  нового  -- ему  на  замену. При  этом для

каждой  эпохи существует своя  пороговая величина, сверх которой увеличивать

цену  подготовки   бойца  бессмысленно:   уровень   некоего  мастерства  уже

достигнут, а полной неуязвимости все равно не добьешься. И что толку тратить

силы   на   превращение   среднестатистического  солдата   в   фехтовальщика

экстра-класса, если это  все равно не убережет его  ни от арбалетной стрелы,

ни от (что еще более обидно) кровавого поноса?

     Взять  хотя  бы  рукопашный  бой.  Штука  куда  как  полезная,  но  для

достижения  совершенства здесь требуются  годы  непрерывных тренировок,  а у

солдата,  мягко говоря, есть и иные  обязанности. Выходов  здесь  может быть

несколько; в мордорской армии, например, сочли, что человека следует обучить

не более  чем  дюжине приемов -- но зато уж эти комбинации  движений  должны

быть вбиты ему в подкорку буквально до уровня  коленного  рефлекса. Конечно,

всех на  свете ситуаций не предусмотришь, но уж  освобождение-то  от заднего

удушающего захвата в означенную дюжину входит однозначно.

     Делай  раз! -- стремительный чечеточный  притоп чуть назад: каблуком --

по  своду  стопы противника, кроша ее по-птичьи хрупкие косточки, оплетенные

нежнейшими нервными окончаниями. Делай два! -- складываясь  в коленях и чуть

проворачиваясь в бедрах, заскользить из ослабшего от  страшной  боли захвата

вниз и чуть вправо -- до тех пор,  пока  нельзя  будет резкой отмашкой назад

всадить левый локоть ему в пах. Дальше уже -- после того как руки его упадут

к  отбитым  гениталиям --  возможны варианты: Цэрлэга, к примеру, на  "делай

три!"  учили  наносить  сдвоенный удар  открытыми  ладонями по  ушам:  конец

барабанной  перепонке, отключка гарантирована. Это вам  не изысканный  балет

дальневосходных  боевых  искусств,  где иероглифы поз -- лишь нотная грамота

для  записи Музыки Сфер; это --  мордорский рукопашный бой,  тут  все делают

просто и всерьез.

     Он  первым делом опустился  на  колено и задрал  веко шустрого сержанта

Белого отряда (порядок, инструкция Грагера соблюдена -- зрачок реагирует) --

и  лишь  после  этого   позволил  себе  обессиленно   привалиться  к  стене.

Зажмурившись, заставил  себя преодолеть боль и сглотнуть:  хвала  Единому --

гортань цела. А если б у того оказалась при себе веревочная удавка? Тогда --

точный шандец... "Как же  это я так лопухнулся, а? Но главное  -- как  он-то

сумел меня вычислить?.. Постой, но тогда  ведь  и у дверей Фарамира меня уже

должны поджидать с нетерпением..."

     ...Часовой-дунадан в коридоре,  ведущем к "княжеским покоям" услыхал на

лестнице тяжелые шаркающие  шаги... Шорох,  сдавленный стон, тишина... Потом

снова неверные шаги... Он быстро попятился в глубь  коридора, обнажил меч  и

ждал, ежесекундно готовый поднять  тревогу. Солдат  был готов ко всему,  но,

когда  в  проеме  коридора  возник  Гепард --  согбенный в  три  погибели  и

опирающийся левой рукой о стену, -- у него все  же отвисла челюсть. Выставив

перед  собою  клинок,  часовой  выдвинулся  вперед  и  окинул  стремительным

взглядом  лестницу, по которой  тот  только что поднялся,  -- ничего;  Манве

Великий, кто ж это его так? Или, может, отравился?.. Капитана между тем силы

оставили совершенно -- он медленно  сполз по стене и замер, уронив голову  и

по-прежнему держась за  живот;  чувствовалось, что последний участок пути он

преодолел уже в полузабытьи, "на автопилоте". Дунадан разглядывал Гепарда со

смешанным  чувством  изумления,  страха и --  что греха  таить -- некоторого

злорадства.  Тайная стража,  мать  их!..  Ниньоквы  недоделанные... Еще  раз

оглядел лестницу,  откуда приковылял капитан, и присел на корточки осмотреть

раненого.

     Странно,  но  факт:  когда  капюшон, скрывавший  до  поры лицо Гепарда.

скользнул назад,  солдат  в  первую секунду  решил  было, будто загадочный и

всемогущий шеф  контрразведки из каких-то своих соображений  решил  временно

обратиться орком.  Эта  абсурдная  мысль пришла ему в  голову  первой, а  на

другие  времени  уже не  осталось: удар "тигриная лапа",  который избрал для

этого случая  Цэрлэг, очень  эффективен, и наносить его лучше всего именно в

направлении  снизу  вверх;   ничего  другого  уже  не  потребовалось.  Штука

жестокая,  что   и  говорить,   но  уговор,  помнится,   был  только  насчет

смертоубийства, а про членовредительство речь не шла: пускай  мы  /на учениях/

-- но  ведь  не на  пикнике же, черт побери!  Для  порядка обшарив  часового

(ключей  от "княжеских покоев" не  было  -- да он на это и не  рассчитывал),

сержант достал оставленную под лестницей поклажу и, слазив в мешок со своими

"полезняшками", взялся за замок.

     "Надо  же,  --  думал  он,  поддергивая  длинноватые  для  него  рукава

Гепардова  камзола,  -- всю  войну  обходились  без  этого, а  тут  пришлось

потерять невинность. "Законы  и обычаи войны", пункт об использовании  чужой

военной формы и медицинской символики: за это вешают на ближайшем суку -- и,

между прочим, правильно делают... Впрочем, сейчас это будет весьма кстати: к

принцу наверняка лучше заявиться в облике  привычного для него  тюремщика, а

не какого-то орка.  Я сейчас опять  опущу  на лицо капюшон  и -- идея! -- не

говоря ни  слова,  вручу  ему  Грагерову  бумагу".  Замок наконец щелкнул, и

Цэрлэг перевел  дух:  полдела сделано. Следует  заметить, что  с запором  он

возился  опустившись  на  колени  и дверь распахнул --  так уж случилось  --

раньше,  чем выпрямился.  Только  это его и  спасло --  иначе  даже  кошачья

реакция орокуэна не позволила бы ему перехватить удар, нанесенный Фарамиром.

     Ударить входящего в  дверь, притаившись за ее косяком (если он прилично

выступает   из   стены),   --  штука   нехитрая,  можно   даже   сказать  --

напрашивающаяся,  однако  тут  есть  одна   тонкость.  Лучше  всего  человек

воспринимает происходящее на  уровне его глаз; и если вы, к  примеру, решите

со всего  размаху обрушить  на  голову  визитера  что-нибудь вроде ножки  от

стула,  то  ваше  движение  застигнет врасплох  лишь  полного лопуха. Именно

поэтому  знающие  люди (к каковым  относился и  принц) не гонятся  за  силой

удара. Они  приседают на  корточки  и  бьют не  по  вертикальной дуге, а  по

горизонтальной. Удар, как уже сказано, получается слабее, однако  приходится

он... ну, в общем, в аккурат  куда  надо,  а главное -- среагировать на него

невероятно трудно.

     Сценарий   дальнейших   событий   был,   по   мысли   Фарамира,  таков.

Скукожившегося  от  боли  Гепарда  (или  кто там  будет  входить  первым) он

вдергивает  в комнату прямо на  себя -- так,  что тот вылетает за левый край

дверного  проема. Одновременно  занявшая позицию  у  правого  косяка  --  за

открывшейся  дверью -- Йовин захлопывает  ее обратно и наваливается  на  нее

всем телом. Те, кто остался в коридоре, разумеется, тут же кинутся эту дверь

высаживать, но первый  свой натиск они от неожиданности наверняка произведут

вразнобой, так что девушка  имеет все шансы продержаться. Этих секунд принцу

хватит на то, чтобы  окончательно вырубить Гепарда и  завладеть его оружием.

Йовин  тем   временем   отскакивает  в  сторону;  оправившиеся   от   первой

растерянности  "коридорные" дружно, под "три-четыре!.." налегают на дверь --

и влетают в комнату, теряя равновесие (возможно даже  --  не  удержавшись на

ногах). Один из них тут  же  получает от  него  удар  мечом -- от всей души:

шутки кончились. Вряд ли после этого останется в строю больше  двух Белых, а

поскольку принц как-никак входит в двадцатку  лучших фехтовальщиков Гондора,

шансы  четы князей Итилиенских  кажутся  вполне приличными, ну  а если Йовин

сумеет  завладеть   вторым  мечом,  так  просто  превосходными.  Затем   они

переодеваются в форму перебитых бойцов Белого отряда и пытаются выбраться из

форта.

     План  Фарамира  имел  ряд  уязвимых   пунктов    основном  по   части

синхронности их с Йовин действий), но в целом был не  так уж  плох, особенно

если помнить, что цель они себе ставили -- достойно умереть, а уж  вырваться

на  свободу -- это  как выйдет.  Однако, как уже сказано,  отворивший  дверь

орокуэн не  успел встать с колен, так что первый Фарамиров удар пришелся ему

в грудь и он  сумел выставить  блок.  Изумленный проницательностью  пленника

(распознал-таки -- восхитился сержант -- орка под капюшоном сержанта  Белого

отряда!), Цэрлэг перекувырнулся через голову назад, в коридор, а когда вновь

оказался на ногах --  выскочивший  следом Фарамир  уже  отрезал  ему путь  к

отступлению,  а  импровизированная  дубинка  в  руках  принца  обратилась  в

размытое  облако  и перехватить  ее  не  было  никакой возможности.  А когда

мгновение  спустя  за спину ему проскользнула  еще и эта светловолосая дикая

кошка  --  вот  тут  уж сержанту  ничего не  осталось,  кроме  как клубочком

перекатываться  по  полу у них под  ногами,  увертываясь от  ударов и взывая

самым унизительным образом:  "Я свой, свой, принц! Я  от Грагера и Тангорна!

Да остановитесь же вы, черт побери!!"

     Впрочем, Фарамир и  сам уже кое-что сообразил, разглядев лежащее дальше

по коридору тело часового.

     -- Стоять! -- рявкнул он. -- Руки на затылок! Ты кто такой?

     -- Сдаюсь, -- улыбнулся сержант и протянул принцу свое "удостоверение".

-- Вам бумага от  Грагера, там все написано. Вы читайте, а  я  пока затащу в

комнату этого, -- он кивнул на Белого, -- нам понадобится его форма.

     -- Забавно, --  хмыкнул  принц и  протянул  Грагерову  записку  обратно

Цэрлэгу. -- Значит, у меня в друзьях уже появились и орокуэны...

     -- Мы вовсе не /друзья/, принц, -- спокойно возразил тот. -- Мы /союзники/.

Барон Тангорн...

     -- Что-о?! Так он жив?!

     -- Да. Это  мы спасли  его  -- там,  в  Мордоре: и  кстати,  именно  он

настоял, чтобы выручать вас отправился я... Так вот, барон просил, чтобы вы,

покидая форт -- а мы сейчас его покинем, -- прихватили с собою /палантир/.

     -- За каким чертом он им сдался?  -- Принц был  удивлен -- но и только.

Похоже,   он   предоставил  всю   инициативу  друзьям-итилиенцам      лице

сержанта-орокуэна) и приготовился  действовать "в режиме ППП" -- "подержи --

подай  --  принеси". Он  лишь вопросительно  качнул  подбородком  в  сторону

дунадана, которого Цэрлэг  тем часом уже вытряхнул из камзола. "Жив, жив, --

успокоил  его орокуэн. -- Просто призадумался малость. И  второй тоже жив --

там,  дальше  по  коридору. Мы  ваше указание  -- чтоб, значит, без крови --

свято  блюдем". Принц  только головой покрутил  -- с этим орлом, похоже,  не

пропадешь.

     -- Вы  тут давеча помянули,  будто спасли Тангорна.  Коли так  -- я ваш

должник, сержант: мне этот человек по-настоящему дорог.

     -- Ладно, сочтемся, -- хмыкнул тот. -- Надевайте  форму --  и вперед. А

мечей у нас теперь -- даже один лишний.

     -- Как  это  --  лишний? --  подала наконец  голос  Йовин.  --  Это  вы

бросьте!..

     Орокуэн вопросительно глянул на Фарамира: тот только руками  развел  --

поди, мол, поспорь с ней...

     -- Будем спускаться вниз по частоколу или попробуем открыть ворота?

     -- Ни то, ни другое, принц. Двор сейчас битком набит Белыми, причем все

по  своим постам и  глядят в оба -- на халяву  не проскочишь. Попробуем уйти

через подземный ход.

     -- Тот, что начинается в винном погребе?

     -- Других тут вроде нет. Берегонд говорил вам о нем?

     -- Разумеется. Я знаю, что  закрывающая  его дверь отворяется наружу, а

запирается  изнутри, так что с  внешней  стороны  ее нельзя ни отпереть,  ни

высадить --  как и в  любом потайном ходе из крепости. Перед входом в винный

погреб всегда  стоит пост:  вино есть вино,  вроде бы ничего необычного. Где

хранится ключ -- Берегонд не  знал,  а специально выспрашивать опасался. Так

вы нашли ключ к той двери?

     -- Нет, не нашли, -- беспечно отозвался  Цэрлэг.  -- Я просто попытаюсь

взломать замок.

     -- Как это?

     -- Точно  так же, как  взломал запор ваших  "покоев"  и еще парочку  по

дороге. И  как придется взломать еще  внешний замок  винного погреба.  Между

прочим, как раз это и  будет самый  опасный момент: возня  с дверью подвала,

когда все мы  будем у всех на виду. А вот если мы без шума снимем часового и

быстро отомкнем ее -- три четверти дела, считай, сделано: вы, принц, в вашей

новой форме, встаете на часах -- будто бы ничего не случилось, -- мы с Йовин

и вырубленным охранником прячемся внутрь, и  я  тогда  спокойно и  без суеты

начинаю колдовать с дверью в сам подземный ход.

     -- Но ведь тот замок будет очень трудно открыть...

     -- Не думаю. Он наверняка очень прочен и массивен -- чтобы дверь нельзя

было  выломать,  а значит -- не особенно сложен.  Ну ладно, по  коням!..  Вы

взяли /палантир/, принц? Нам надо успеть, пока Белые толкутся во  дворе -- они

ведь до сих пор ждут меня там, -- а перед винным погребом лишь один часовой.

     -- Погодите! -- опять окликнула их Йовин. -- А Берегонд?  Ведь не можем

мы его бросить!

     -- Так Берегонд схвачен? Мы не знали...

     -- Да, только что. Им все  о нем  известно. Цэрлэг раздумывал лишь пару

секунд:

     -- Нет, ничего не выйдет. Мы не знаем, где они его  прячут,  и потратим

слишком  много  времени  на  поиски.  Грагер  сегодня   ночью  накроет  всех

Гепардовых людей в Поселке  --  так что если мы освободим принца,  то завтра

выменяем и Берегонда. А не вытащим вас -- его все равно не спасти.

     -- Он прав, Йовин. -- Фарамир затянул лямки на вещмешке с /палантиром/  и

вскинул его на плечо. -- Двинулись, во имя Эру!

     ...Дунадан, охранявший подвал,  окинул  взором обширный полутемный зал.

Слева был главный вход в здание форта, справа расходились веером три главные

лестницы, ведшие в оба крыла -- северное  и  южное  --  и  в Рыцарский  зал.

Странная,  однако,  затея -- поместить  вход в подземелье не  в каком-нибудь

укромном уголке  здания, а в этом "общем предбаннике"... Впрочем, странным и

противоестественным в этом самом  Итилиене  было  решительно все.  Начиная с

князя,  который не князь, а  не  пойми кто, и  кончая